Спиртное

Бесы и свиньи

Перед нами одна из самых странных сцен во всех Евангелиях. Двое одержимых бесами выходят навстречу Иисусу, и пока бесы вопят, чтобы он оставил их в покое, он приказывает бесам выйти, и бесы повинуются его приказу. Бесы просят позволения войти в стадо свиней, пасшееся на склоне холма. Это единственный известный нам случай, когда Иисус исполнил просьбу бесов, и сделал он это ради спасения людей.

Потом парни, пасшие свиней, побежали в город и доложили тупоголовым, хорьковоглазым, свинорылым, лохматобровым, бычьешеим олухам, хозяевам этих свиней, что «какой-то длинноволосый фанатик из Назарета по имени Иисус выгнал бесов из нескольких человек, а бесы вошли в свиней, а свиньи — в море, а море — в свиней, и вся эта банда передохла».

И тогда толстые, суетливые старикашки вышли поглядеть на Иисуса и заявили, что он вредит их делу. Какой-то малый говорит мне: «По-моему, Иисус Христос поступил нехорошо». Вы не знаете, о чем говорите.

В Нашвилле, штат Теннесси, я видел, как по улице ехали четыре повозки, груженные самогонными аппаратами, котлами и трубами. — Что это такое? — спросил я. — Федеральные акцизные чиновники. Они побывали в самогонном районе, конфисковали незаконные аппараты и везут их на государственную свалку.

Иисус Христос был акцизным чиновником Бога. Иудеям было запрещено есть свинину, а Иисус Христос пришел и увидел, что вся эта публика покупает, продает и торгует свининой, и конфисковал все дело целиком, и притом не вышел за рамки закона. Тогда парни побежали к хозяевам свиней рассказать, что стряслось, а хозяева сказали Иисусу: «Забирайте своих помощников и убирайтесь. Вы вредите нашему делу». Они поглядели на море, а свиньи плавают брюхом кверху, но Иисус спросил: «В чем дело?» А они ответили: «Оставьте наших свиней и уходите». Кто-то скажет, что странная это просьба у бесов — позволить им войти в свиней. Не знаю, будь я бесом, я бы лучше жил в хорошей, порядочной свинье, чем во многих людях. Если вы прогоните свинью, вам не придется таскать ей помои, так что я постараюсь помочь вам от этой свиньи избавиться.

И они велели Иисусу убираться из страны. Они сказали: — Вы вредите нашему делу.

Интерес к мужскому достоинству

— Неужели вам нет дела до человека? — Нам до этого дела нет; берите своих учеников и уходите, вы вредите нашему делу.

Вот как относится торговля спиртным к Церкви, и государству, и правительству, и к проповеднику, у которого хватает хребта бороться с самым проклятым, насквозь прогнившим учреждением, какое только выползало из преисподней и присасывалось к народу.

Я трезвенник-республиканец до мозга костей. Кто борется с виски на Юге? Демократы! Они выгнали это дело из Канзаса, из Джорджии, из Мэна, из Миссисипи, из Северной Каролины, из Северной Дакоты, из Оклахомы, из Теннесси и из Западной Виргинии. Они выгнали его из 1756 округов. Это несокрушимый демократический Юг воюет с салуном. Они начали эту борьбу, и она несется по Соединенным Штатам, как пожар. Проще запрудить Ниагарский водопад зубочистками, чем остановить волну реформы, катящуюся по нашей стране. Демократическая партия Флориды внесла в свою платформу пункт о трезвости, а республиканская партия любого штата прибила бы такой пункт к своей платформе, если бы думала, что он принесет победу на выборах. Это просто вопрос порядочности и мужского достоинства, и политика тут ни при чем. Это процветание против нищеты, трезвость против пьянства, честность против воровства, небо против ада. Неужели вы не хотите видеть людей трезвыми? Грубых, шатающихся скотов, превращенных в почтенных граждан? «Нет, — ответил один хозяин салуна, — к черту людей. Нас интересует наше дело, а до человечества нам дела нет».

Что бы ни говорили о торговле спиртным, ее влияние унижает человека, семью, политику, бизнес и все, к чему ни прикоснешься в этом старом мире. Время споров о ее дурных последствиях давно прошло. Тут все согласны. Есть лишь одна главная причина, по которой салун до сих пор не загнан в ад: ложное утверждение, будто «салуны нужны, чтобы облегчить налоги». Салунный бизнес никогда не окупался, и обошелся он в пятьдесят раз дороже, чем доход от него.

Помогает ли салун торговле?

Я бросаю вам вызов: покажите мне, где салун хоть когда-нибудь помог торговле, образованию, церкви, нравственности или чему-либо, что нам дорого.

Оптовая и розничная торговля в Айове платит ежегодно не менее 500 000 долларов за лицензии. Значит, если бы не было издержек, налоги должны были бы снизиться на двадцать пять центов с человека. Если салун необходим, чтобы платить налоги, и если он платит 500 000 долларов налогов, то с каждой головы должно скостить по двадцать пять центов. Но нет, виски-торговля повысила налоги на 1 000 000 долларов вместо того, чтобы снизить их, и я бросаю вызов любому виски-торговцу на Божьей земле: покажите мне хоть один город с салуном, где налоги были бы ниже, чем там, где салунов нет. Я бросаю вам вызов: покажите мне хоть один такой случай.

Слушайте! Семьдесят пять процентов наших слабоумных происходят от пьющих родителей; восемьдесят процентов нищих; восемьдесят два процента преступлений совершают люди под действием спиртного; девяносто процентов взрослых преступников сделаны виски. «Чикаго трибьюн» вела подсчет десять лет и выяснила, что 53 556 убийств совершили люди под действием спиртного.

Архиепископ Айлэнд, известный римский католик из Сент-Пола, сказал о нынешних общественных преступлениях, что «семьдесят пять процентов их порождены пьянством, и восемьдесят процентов нищеты».

Я прихожу в семью, а она разбита, и спрашиваю: «Что стало причиной?» Выпивка! Я подхожу к молодому человеку на эшафоте и спрашиваю: «Что привело тебя сюда?» Выпивка! Откуда все несчастья, и горе, и порча? Неизменно — из выпивки.

Файв-Пойнтс в Нью-Йорке был местом, настолько похожим на ад, насколько вообще бывает на земле. К этой точке сходятся пять улиц, а посередине стоял старый пивоваренный завод, и улицы по обе стороны были застроены пивнушками. Газеты навели на этот район прожектор, и первое, что пришлось сделать, это выкупить старую пивоварню и превратить ее в миссию.

Родитель преступлений

Салун — это сумма всех подлостей. Он хуже войны и чумы. Это преступление из преступлений. Это родитель преступлений и мать грехов. Это ужасающий источник горя и преступности в нашей стране. А выдавать лицензию такому воплощенному исчадию ада — самое грязное, подлое, проклятое дело на всем белом свете. Ничто с ним не сравнится.

Законодательное собрание Иллинойса выделило в 1908 году 6 000 000 долларов на содержание безумных в штате, а виски-торговля производит семьдесят пять процентов безумных. Вот на что вам приходится лезть в карман. Уничтожьте салуны, и вы закроете эти заведения. Салуны делают их необходимыми, они порождают нищету и наполняют тюрьмы и каторжные дома. Кто оплачивает счета? Домохозяин, который не получает платы, потому что деньги уходят на виски; мясник и лавочник, и сердобольный человек, который жалеет детей пьяниц, и налогоплательщик, который содержит сумасшедшие дома и прочие заведения, что виски-торговля держит набитыми человеческими обломками.

Избавьтесь от проклятого дела, и вам не придется платить за их содержание. Кто получает деньги? Салунщики, и пивовары, и винокуры, а виски тем временем наполняет страну горем, и нищетой, и убожеством, и болезнью, и смертью, и погибелью, и все это допускается волей суверенного народа.

Вы говорите, что «люди все равно будут пить». Только не с моего голоса. Вы говорите: «Мужья все равно будут убивать жен». Только не с моего голоса. «Все равно будут воровать». Только не с моего голоса. Вы — суверенный народ, и что же вы собираетесь с этим делать?

Позвольте мне выстроить перед вашим мысленным взором тела спившихся мертвецов, ползущих «в пасть смерти, в зев ада», а затем из долины тени, отбрасываемой пьянством, призвать к ним матерей, и жен, и детей, и пусть их слезы дождем падают на багровые лица. Вы думаете, это остановит проклятие спиртной торговли? Нет! Нет!

В наши дни, когда вопрос «салун или не салун» стоит на повестке почти в каждой общине, много говорят о так называемой «личной свободе». Слова эти прекрасные, громкие, ими полон рот, и звучат они, конечно, первоклассно; но стоит вам разобрать их по косточкам при свете самого обыкновенного здравого смысла, как вы обнаружите, что применительно к нынешнему спору они означают примерно вот что: «личная свобода» — для человека, который, если у него есть охота и деньги, может встать у стойки и набить свою шкуру красным пойлом до того, что превратится на время в безответственную, опасную, смердящую скотину. Но «личная свобода» не для его терпеливой, многострадальной жены, которой приходится сносить с таким мужеством, какое у нее найдется, его побои и проклятия; и не для его детей, которые, даже если ускользнут от его безумной ярости, лишены всех известных радостей и прав детства и слишком часто вырастают заброшенными, невоспитанными и порочными из-за окружения и примера перед глазами.

«Личная свобода» не для трезвого, трудолюбивого гражданина, который из плодов честного труда и размеренной жизни вынужден, желает он того или нет, оплачивать налоговые счета, растущие как прямое следствие пьянства, беспорядков и нищеты, — статьи этих счетов записаны в книгах каждого полицейского суда и каждого работного дома в стране; и «личная свобода» не для доброй женщины, которая выходит в городе на улицу лишь с риском быть застреленной каким-нибудь обезумевшим от выпивки существом. Весь этот вздор о «личной свободе» как довод не стоит на собственных ногах.

Экономическая сторона

Так вот, в 1913 году урожай кукурузы составил 2 373 000 000 бушелей и был оценен в 1 660 000 000 долларов. Министр Уилсон говорит, что пивоварни используют менее двух процентов; я скажу, что они используют два процента. Это выйдет 47 000 000 бушелей, и по семьдесят центов за бушель получится около 33 000 000 долларов. Сколько в Соединенных Штатах людей? Девяносто миллионов. Отлично, значит, это тридцать шесть центов на душу. Выходит, мы продались виски-торговле по тридцать шесть центов с носа — по цене дюжины яиц или фунта масла. Мы самая дешевая шайка по эту сторону ада, если идем на такую сделку.

А теперь слушайте! В прошлом году доход федерального правительства, городов, поселков и округов от торговли виски составил 350 000 000 долларов. Это я еще щедро считаю. Вы скажете: большие деньги. Так вот, в прошлом году рабочие потратили на выпивку 2 000 000 000 долларов, а содержание судебной машины обошлось в 1 200 000 000. Другими словами, торговля виски стоила нам в прошлом году 3 400 000 000 долларов. Я вычту из этого грязные 350 000 000, которые мы получили, и остается 3 050 000 000 в пользу того, чтобы вышибить виски-торговлю вон, исходя из одних лишь денег. И слушайте: мы тратим 6 000 000 000 в год на наших нищих, преступников, безумных, сирот, слабоумных и прочих, а восемьдесят два процента наших преступников сделаны виски, и семьдесят пять процентов нищих сделаны виски. Средний фабричный рабочий зарабатывает 450 долларов в год, а содержание каждого из наших виски-преступников обходится нам в 1200 долларов в год. В Соединенных Штатах 326 000 зарегистрированных преступников и 80 000 сидят в тюрьмах и каторжных домах. Три четверти из них попали туда из-за выпивки, а потом у них хватает наглости говорить, что салун нужен ради денежного дохода. Более подлой лжи не бывало.

«Но, — говорит виски-торговец, — мы потеряем торговлю». Я слышал, как мой друг, бывший губернатор Индианы Хэнли, привел следующие примеры:

«О, но, — говорят они, — господин губернатор, есть и другая опасность в местном выборе: он означает потерю рынка для фермера. Мы потребляем огромные количества зерна на изготовление нашей продукции. Если вы вытесните нас из дела, вы нанесете удар по этому рынку, и это вызовет в стране денежную панику, какой вы никогда не видели». Я мог бы ответить, что менее двух процентов зерна, производимого в стране, идет на эти цели, но я это опускаю. Я хочу обсудить самую суть этого утверждения, и думаю, что смогу доказать за десять минут любому здравомыслящему человеку, любому фермеру, что пивовар, который создает ему рынок для бушеля кукурузы, не благодетель ни ему, ни кому бы то ни было, с точки зрения экономики. Посмотрим. Фермер привозит пивовару бушель кукурузы. Он находит рынок. Он получает пятьдесят центов и уходит, а в ушах у него звенит заверение пивовара, что тот — благодетель. Но вы учли не все слагаемые задачи, господин пивовар, а верного решения без всех слагаемых не получишь. Вы берете у фермера бушель кукурузы, пивовар или винокур, и варите и гоните из него четыре с половиной галлона спиртного. Не знаю, насколько он разбавляет его, прежде чем пустить в продажу.

Знают только пивовар, винокур и Бог. Тот, кто это пьет, не знает; но даже если вообще не разбавлять, он выпускает на рынок четыре с половиной галлона хмельного напитка, тридцать шесть пинт. Я не собираюсь прослеживать все тридцать шесть пинт. Это заняло бы слишком много времени. Но я хочу проследить три из них, и я не стану рассказывать вам выдуманных историй, высосанных из головы возбужденного оратора. Я возьму случаи со страниц судебных отчетов Верховного суда и судей окружных судов в Индиане и Иллинойсе, чтобы доказать свою правоту.

Несколько лет назад в городе Чикаго молодой человек из хорошей семьи, с хорошим характером, в одно воскресенье перешел улицу и вошел в салун, открытый вопреки закону. Там он нашел собутыльников. Был смех, песни, шутки и много выпивки. Через какое-то время, пьяный, безумно пьяный, спустивший все деньги, он был вышвырнут на улицу. Он добрался до материнского дома. Он выпрашивал у нее денег на новую выпивку. Она отказала. Он схватил в буфете револьвер и выбежал на улицу, объявив, что вернется в салун и получит еще выпивки, есть деньги или нет. Любящая мать пошла за ним на улицу. Она с любовью удерживающе положила на него руку. Он в ярости оттолкнул ее, а потом подошла сестра и тоже напрасно стала умолять. И тогда подошел сосед, которого он знал, которому доверял и которого уважал, и мягко, по-дружески доброжелательно положил на него руку, а он в безумии пьяной ярости поднял револьвер и застрелил друга, и тот остался лежать мертвым в луже крови на улице. Был суд; его признали виновным в убийстве. Его приговорили к пожизненному заключению, и когда маленькая мать услышала приговор — хрупкая, крошечная женщина, — она вскинула руки и упала в обморок. Через три часа она была мертва.

На улицах Фрипорта, штат Иллинойс, молодой человек из хорошей семьи поссорился с гулящей женщиной города. В пьяном исступлении он пошел в отцовский дом, вооружился смертоносным оружием и отправился в город искать женщину, с которой повздорил. Первой, кого он встретил на городской площади средь бела дня, в месте, где она имела полное право находиться, оказалась одна из самых утонченных и образованных женщин Фрипорта. Она несла на руках младенца — материнство и младенчество на улицах Фрипорта в дневное время, где им и положено быть, — но этот молодой человек в своем пьяном безумии принял ее за ту женщину, которую искал, и застрелил ее насмерть прямо на улице, с младенцем на руках. Его судили, и судья Феранд, приговаривая его к пожизненному заключению, сказал: «Вы седьмой человек за два года, которого приговаривают за убийство в пьяном виде».

В городе Андерсон, вы помните трагедию в доме Блейков. Молодой человек пришел домой пьяным и потребовал у матери денег. Она отказала. Он схватил из дровяного ящика топорик и убил мать, а потом ограбил ее. Вы помните, он бежал. Представитель закона пустился в погоню и привел его обратно. Ему зачитали обвинительный акт: убийство матери, давшей ему жизнь, той, что спустилась в долину тени смертной, чтобы дать ему жизнь, той, что смотрела в его голубые глаза и благодарила Бога за его жизнь. И он сказал: «Виновен; я сделал все это». И судья Мак-Клюр приговорил его к пожизненному заключению.

Так вот, я проследил, вероятно, три из тридцати шести пинт, полученных из фермерского бушеля кукурузы, и эти три пинты сразили семь жизней: трех парней, совершивших убийства, трех убитых и маленькую мать, умершую от разбитого сердца. И теперь я хочу знать, друг мой фермер, была ли это для вас хорошая коммерческая сделка? Вы продали бушель кукурузы; вы нашли рынок; вы получили пятьдесят центов; но малая доля этого продукта сразила семь жизней, и каждый из этих людей был бы потребителем вашей продукции всю отпущенную ему жизнь. И вы хотите сказать, что это выгодная для вас экономическая сделка? Пока на это нет ответа, вопрос о рынке снят; пусть никто не возражает дальше.

Еще об экономике

И вот что, друзья мои: ежегодный счет Нью-Йорка за выпивку составляет 365 000 000 долларов в год, 1 000 000 в день. Послушайте минутку. Это вчетверо больше годовой добычи золота и вшестеро больше стоимости всего серебра, добытого в Соединенных Штатах. И в Нью-Йорке один салун приходится на тридцать семей. Деньги, которые рабочий люд Нью-Йорка тратит на выпивку за десять лет, купили бы каждому нью-йоркскому рабочему прекрасный дом, считая 3500 долларов за дом с участком. Пятидесяти человекам понадобился бы год, чтобы пересчитать эти деньги однодолларовыми бумажками, и покрыли бы они 10 000 акров земли. Вот что люди Нью-Йорка вываливают в виски-яму за один год. И после этого вы удивляетесь, откуда нищета и преступность и почему страна не процветает больше.

Виски-банда распространяет листовку про Канзас-Сити в штате Канзас. Я бросаю вам вызов: докажите в ней хоть одно утверждение. Канзас-Сити — город в 100 000 жителей, и трезвость там вступила в силу 1 июля 1905 года. До этого там было 250 салунов, 200 игорных адов и 60 домов терпимости. Население было в основном иностранное, и запросы приходили из Германии, Швеции и Норвегии: там спрашивали о последствиях применения закона о запрете.

По прошествии года президент одного из крупнейших банков города, человек, протестовавший против применения закона о запрете на том основании, что это повредит торговле, обнаружил, что вклады в его банке выросли на 1 700 000 долларов, причем семьдесят два процента вкладов внесли люди, которые никогда прежде не откладывали ни цента, а сорок два процента — люди, у которых никогда не было в банке ни доллара; но так как салуны были выгнаны, у них появилась возможность копить. А те, кто возражал, будто это повредит торговле, увидели рост строительных работ на 209 процентов; кроме того, людей, ищущих, куда вложить деньги, стало втрое больше, а судебные расходы за год сократились на 25 000 долларов.

Кто платит за то, чтобы кормить и содержать банду, которая у вас сидит в тюрьме? Да вы лезете в свой чулок и платите за то, что салун туда свалил. Они-то не платят. Господин виски-торговец, почему бы вам не пойти и не сфотографировать разоренные, загубленные дома и сумасшедшие дома с бормочущими идиотами? Почему бы вам не сфотографировать это?

В Канзас-Сити в штате Канзас, пока салуны не закрыли, готовились строить пристройку к тюрьме. Теперь двери праздно болтаются на петлях, и запирать в тюрьмах некого. А смотритель Бедняцкой фермы говорит, что стариков и старух в богадельню приходит поразительно мало, потому что их сыновья и дочери копят деньги и перестали тратить их на выпивку. Пришлось нанять восемнадцать новых школьных учителей для 600 мальчиков и девочек от двенадцати до восемнадцати лет, которые прежде никогда не ходили в школу, потому что должны были помогать пьяному отцу содержать семью. И они только что отложили 200 000 долларов на постройку нового школьного здания, а облигационный долг сократился на 245 000 за год без салунных поступлений. И знаете, что еще: в 1906 году, когда был салун, население по справочнику составляло 89 655 человек. По переписи 1907 года население составило 100 835, то есть прибавилось на двенадцать процентов за один год, без пивнушки. За два года вклады в банках выросли на 3 930 000 долларов.

Вы говорите: выгоните салун — и вы убьете торговлю. Ха! Ха! «Благословенны мертвые, которые умирают в Господе отныне».

Говорю вам, джентльмены: американский дом — самое дорогое наследие народа, для народа и силами народа, и когда человек уходит из дому утром с поцелуями жены и детей на губах и возвращается вечером с пустым ведерком из-под обеда в счастливый дом, этот человек — лучший человек, белый он или черный. Все, что отнимает у дома уют, все, что унижает этого мужчину или эту женщину, все, что посягает на святость дома, — смертельный враг дома, церкви, государства и школы, а салун — смертельный враг дома, церкви и государства на всей Божьей земле. И если бы все объединенные силы ада собрались на совет, и вместе с ними все люди на свете, ненавидящие и презирающие Бога, и чистоту, и добродетель, если бы вся мразь земли смешалась с обитателями ада, чтобы придумать самое смертоносное для дома, церкви и государства учреждение, то говорю вам, сэр: их объединенный адский разум не смог бы ни помыслить, ни создать учреждение, которое хотя бы коснулось края одежд открытого, лицензированного салуна в деле проклятия дома, и мужского достоинства, и женского достоинства, и торговли, и всего прочего доброго на Божьей земле.

На острове Ямайка расплодилось столько крыс, что они уничтожали урожаи, и туда завезли мангуста — это что-то вроде енота. Они приносят потомство три раза в год, по двенадцать-пятнадцать детенышей в помете, и они смертельные враги крыс. В результате крысы исчезли, и мангустам стало нечего есть, и они набросились на змей, и лягушек, и ящериц, которые питались насекомыми; насекомых стало больше, и они обобрали огороды, пожрав лук и салат, а потом мангусты напали на овец, и кошек, и щенков, и телят, и гусей. Теперь Ямайка тратит сотни тысяч долларов, чтобы избавиться от мангуста.

Американский мангуст

Американский мангуст — это открытый лицензированный салун. Он съедает ковры с пола и одежду с вашей спины, ваши деньги из банка, он съедает характер, и так продолжается, пока наконец он не оставляет в доме выброшенный на мель обломок, скелет того, что некогда было светом и счастьем.

Несколько человек играли в карты в железнодорожном вагоне, и один достал фляжку с виски и пустил ее по кругу, а когда она дошла до коммивояжера, он сказал: «Нет». «Что, — спросили они, — ты залез на водовозку?» — и все над ним засмеялись. Он сказал: «Смейтесь, если хотите, но я родился с тягой к выпивке, и годами пил от пяти до десяти стаканов в день. А недавно я был дома в Чикаго, и у меня там есть друг, у которого ломбард. Я сидел у него, когда вошел молодой парень с пепельными щеками и диким взглядом на лице. Он подошел дрожа, бросил на прилавок маленький сверток и сказал: «Дайте десять центов». И как вы думаете, что было в свертке? Пара детских башмачков.

Мой друг сказал: «Нет, я не могу их взять». Но тот сказал: «Дайте хоть гривенник. Мне нужно выпить». «Нет, отнесите их домой, ваш ребенок будет в них нуждаться». И бедняга сказал: «Мой ребенок умер, и мне нужно выпить»».

Ответственность за салуны

Ребята, я не виню вас за ком в горле. Нет такого закона, божеского или человеческого, который салун уважал бы. Линкольн сказал: «Если рабство не зло, то нет вообще ничего злого». Я говорю: если салун со своим шлейфом болезней, преступлений и бед не зло, то на земле нет ничего злого. Если мы хотим выиграть эту борьбу, нам нужны люди, готовые драться; Церковь, католическая и протестантская, должна драться или бежать, и слава Богу, она не побежит, а будет драться до последнего окопа.

Кто тяжелее трудится за свои деньги — хозяин салуна или вы?

У кого в воскресное утро больше денег — у хозяина салуна или у вас?

Салун — это почти что крысиная нора, куда рабочий человек сваливает свой заработок. Единственные проценты, которые он выплачивает, — красные глаза, зловонное дыхание и потеря здоровья. Вы входите туда с деньгами, а выходите с пустыми карманами. Вы входите с честным именем, а выходите погубленным. Вы входите с хорошей должностью и теряете ее. Вы теряете место в банке или в кабине локомотива. И в ответ он не платит ничего, кроме болезни и погибели, а в качестве добавочного дивиденда дает белую горячку и бесплатный билет в ад. А потом он позволит похоронить вашу жену на кладбище для бедняков, а ваших детей отправить в приют, и все же вы выходите и говорите, что салун — хорошее учреждение, когда это самая грязная вещь на земле. У него нет ни одной опоры, и нет ничего, что рекомендовало бы его порядочному человеку, ровным счетом ничего.

Лицензия на торговлю спиртным

«Но, — скажете вы, — мы будем регулировать его высокой лицензией». Регулировать что высокой лицензией? С тем же успехом можно пытаться регулировать пороховую мельницу в аду. Хотите платить налоги мальчиками или грязными деньгами? Человек, который продается этому грязному делу, мне ни к чему. Поглядите, до чего нелепы их доводы. Если вы пьете бурбон в салуне, платящем 1000 долларов лицензионного сбора в год, будет ли он разъедать ваш желудок меньше, чем в салуне, платящем 500? Окажет ли он на вас иное действие, платит ли эта банда 500 или 1000 за лицензию? Нет. Никакой разницы, пьете вы его за красным деревом стойки или за сосновой: действие на вас будет одно — он вас погубит. Так что и говорить тут не о чем.

В некоторых сумасшедших домах, знаете, что делают? Когда хотят проверить, вернулся ли больному рассудок, берут комнату с краном и цементным полом, дают больному швабру и велят вытереть пол. И если у него хватает ума закрыть кран и вытереть пол, его выпускают на поруки, но если он оставит кран течь, они знают, что он безумен.

Так вот, вы пытаетесь делать то же самое. Вы пытаетесь вытереть все это налогами, и сумасшедшими домами, и тюрьмами, и лечебницами Кили, и исправительными заведениями. Единственное, что надо сделать, — перекрыть источник.

Один человек читал лекцию о трезвости на ярмарочной площади, и к нему подошел какой-то малый и спросил: «Это вы читали лекцию о трезвости?» — «Да». «Так вот, по-моему, устроители сделали подлость, позволив вам читать лекцию о трезвости. Вы повредили моему делу, а мое дело законное». «Вы правы, — сказал лектор, — они действительно сыграли скверную шутку; я бы пожаловался распорядителям». И он взял список призов и сказал: «Кстати, я вижу, тут назначена награда за лучшую лошадь, корову и масло. А вы чем занимаетесь?» «Я торгую спиртным».

«Что ж, я не вижу, чтобы за ваше дело назначали награду. Вам следует пойти и потребовать, чтобы за ваше дело тоже назначили награду, и они должны внести в список двадцать пять долларов за лучший разоренный дом, пятнадцать долларов за лучшего опухшего бродягу, которого вы сможете показать, и десять долларов за прекраснейший образец разбитой горем жены, и двадцать пять долларов за лучших воров и игроков, каких вы только можете выставить. Вы можете выставить самых представительных преступников. Если есть что-нибудь стоящее — выводите. Вам следует выйти на состязание с фермером, с его скотом, и рукоделием, и консервированными фруктами».

Салун — трус, лжец и вор

Салун — трус

Как сказал доктор Говард: «Говорю вам, салун — трус. Он прячется за дверями из цветного стекла и за непрозрачными окнами, он проводит своих клиентов через потайную дверь и держит часового, чтобы тот охранял дверь от представителей закона; он метит свой товар ложными накладными и рассылает свою отраву, ставя на ней названия полезных продуктов питания, чтобы люди не знали, что им посылают. И до того мерзким стало это дело, что законодательное собрание Индианы приняло закон, запрещающий салуну отправлять товар без надлежащей маркировки. А Конгресс Соединенных Штатов принял закон, запрещающий пересылать виски по почте.

Говорю вам, он бьет по ночам. Он воюет под покровом тьмы и убивает репутации, которые не может погубить иначе, и он лжет о вас. Он нападает на беззащитное материнство и детство. Салун — трус. Он вор; не обычный подсудный воришка, крадущий ваши деньги, — он грабит вас, лишая мужского достоинства, и оставляет вас в лохмотьях, и отнимает друзей, и грабит вашу семью. Он разоряет ваших детей, и он приносит безумие и самоубийство. Он снимет с вас рубашку, и украдет гроб у мертвого ребенка, и вырвет последнюю корку хлеба из руки голодного ребенка; он вынесет последнее ведро угля из вашего подвала и последний цент из вашего кармана и отправит вас домой с мутными глазами, шатающимся, к жене и детям. Он украдет молоко из груди матери и оставит ее без всего, чем кормить младенца. Он отнимет невинность у вашей дочери. Это самое грязное, самое подлое, проклятое дело, какое когда-либо выползало из адской ямы. Это ползучий гад, и вор, и трус.

Он безбожник. У него нет веры в Бога, нет религии. Он закрыл бы все церкви в стране. Он развесил бы свои пивные вывески на заброшенных алтарях. Он закрыл бы все публичные школы. Он уважает вора и чтит богохульника; он наполняет тюрьмы и каторжные дома. Он презирает небо, ненавидит любовь, глумится над добродетелью. Он разжигает страсти. Его музыка — песня сирены. Его проповеди — собрание похабных, мерзких историй. Он набрасывает покров на надежду этого мира и грядущего. Его столы завалены самой гнусной литературой. Это нравственная расчетная палата для гнили, и погибели, и нищеты, и безумия, и он разрушает дома и губит жизни сегодня».

Злейший враг Бога

Салун — лжец. Он обещает веселье и присылает скорбь. Он обещает здоровье и порождает болезнь. Он обещает достаток и присылает нужду. Он обещает счастье и присылает беду. Да, он отправляет мужа домой с ложью на устах к жене; и мальчика домой с ложью на устах к матери; и заставляет работника лгать хозяину. Он унижает. Он злейший враг Бога и лучший друг дьявола. Он не щадит ни юности, ни старости. Он ждет с грязным одеялом, когда младенец вползет в мир. Он подстерегает нерожденных.

Он взводит курок пистолета разбойника с большой дороги. Он вкладывает веревку в руки толпы. Он анархист мира, и его грязный красный флаг окрашен кровью женщин и детей. Он послал пулю в тело Линкольна; он придал сил руке, пославшей пули в Гарфилда и Уильяма Мак-Кинли. Да, он убийца. Каждый заговор, когда-либо замышлявшийся против правительства и закона, был зачат, вскормлен и выполз из пивнушки, чтобы погубить эту страну.

Говорю вам, проклятие Всемогущего Бога лежит на салуне. Законодатели принимают законы против него. Порядочное общество закрывает перед ним двери. Братские союзы вышибают его вон. Масоны и Одд-Феллоу, и Рыцари Пифия, и А. О. Ю. В. закрывают двери перед торговцами виски. Им не нужно, чтобы вы тащили свои туши в их ложи. Да, сэр, говорю вам, проклятие Божье на нем. Он катится под гору. Он направляется в ад, и милостью Божьей я собираюсь дать ему пинка, с гиканьем, изо всех сил, какие у меня есть. Слушайте меня. Я покажу вам, как мы сжигаем свои деньги. Приготовить галлон виски стоит двадцать центов; продаваемый через стойку по десять центов за стакан, он принесет четыре доллара.

«Но, — сказал салунщик, — Билл, вы должны учесть стрихнин и кошениль и прочую дрянь, что они туда кладут, и тогда выйдет ближе к восьми долларам».

Да; от нее сердце бьется в минуту на тридцать ударов чаще, если считать лакрицу, и поташ, и кампешевое дерево, и прочие яды, которые туда подмешивают. Я думаю, одна из причин беспримерного роста преступности — яд, который нынче кладут в это пойло, чтобы растянуть его как можно дальше.

Куда уходят деньги

Я обязан моему другу Джорджу Б. Стюарту некоторыми из следующих доводов:

Я покажу вам, как сгорают ваши деньги. Галлон виски стоит двадцать центов, продается через стойку по десять центов за стакан, что дает четыре доллара. Слушайте, куда это идет? Кто получает двадцать центов? Фермер за свою кукурузу или рожь. Кто получает остальное? Правительство Соединенных Штатов за сбор акцизов, и крупные корпорации, а часть идет на мощение наших улиц и жалованье нашей полиции. Я вам докажу. Я собираюсь показать вам, как они сгорают, и вам не нужно даже половины ума, чтобы это понять, а если не понимаете — сидите тихо, и никто не заметит разницы.

Я говорю: «Эй, полковник Политика, что неладно со страной?» Он надувается, как отравленный щенок, и говорит мне: «Билл, да серебряное пугало. Вот что неладно со страной». Общая стоимость серебра, добытого в этой стране в 1912 году, составила 39 000 000 долларов. Слушайте меня! В 1912 году общая стоимость золота, добытого в этой стране, составила 93 000 000 долларов, и мы вывалили в виски-яму в тридцать шесть раз больше и не заполнили ее. Так что же неладно? Общая стоимость всего золота и серебра, добытого в 1912 году, составила 132 000 000 долларов, и мы вывалили в виски-яму в двадцать пять раз больше и не заполнили ее. Что неладно со страной, полковник Политика? Он надувается и говорит: «Мистер Санди, упрямый консерватизм, сэр». Я говорю: «Вы старый пустомеля». «О, — говорит другой, — пересмотр тарифа». Еще один говорит: «Свободная торговля; откройте двери портов и пусть льется товар, а мы загоним тресты на запасной путь». Слушайте, пойдемте со мной в каждый порт ввоза. Слушайте! В 1912 году общая стоимость всего импорта составила 1 812 000 000 долларов, и мы вывалили столько же в виски-яму за двенадцать месяцев и не заполнили ее. «О, — говорит человек, — давайте обхаживать Южную Америку и Европу, чтобы они покупали нашу продукцию. Вот что неладно; мы недостаточно экспортируем».

В прошлом году общая стоимость всего экспорта составила 2 362 000 000 долларов, и мы вывалили такую же сумму в виски-яму за один год и не заполнили ее.

Национальные банки и расходы на спиртное

Как-то раз я был в Вашингтоне и пошел в казначейство Соединенных Штатов и сказал: «Хотелось бы, чтобы вы провели меня туда, куда не пускают простую публику». И нас провели внутрь, и мы вошли в комнату длиной футов двадцать, шириной пятнадцать и столько же футов высотой, и я спросил: «Что это?» «Это хранилище, в котором лежат все акции национальных банков Соединенных Штатов». Я спросил: «Сколько тут?» Они сказали: «578 000 000 долларов».

А мы вывалили почти вчетверо больше стоимости акций национальных банков Соединенных Штатов в виски-яму в прошлом году, и яму все равно не заполнили. Так что же неладно? Слушайте, в тот день, когда все католические и протестантские церкви, в тот день, когда вы скажете виски-торговле: «Пошла к черту», — в тот самый день виски-торговля пойдет к черту. Но вы сидите тут, старый голосующий за виски старейшина, и дьякон, и церковный староста, и не хлопнете в ладоши за это предложение. Это заклеймило бы вас старым лицемером, и вы это знаете.

Что купит доллар

Погодите-ка минутку. Есть у вас серебряный доллар? Я покажу вам, как он сгорает. В нашей стране 250 000 салунов, и если считать по пятьдесят футов фасада на каждый, получится улица от Нью-Йорка до Чикаго, и 5 000 000 мужчин, женщин и детей ежедневно заходят в салун выпить. Если бы они шли по двадцать миль в день, им понадобилось бы тридцать дней, чтобы пройти мимо этого здания, а идя по пять в ряд, они растянулись бы на 590 миль. Вот они идут; поглядите на них!

Первого января 500 000 молодых людей нашей нации вошли в пивнушку и начали публичный путь в ад, а тридцать первого декабря я вернусь сюда и созову вас, и позвоню в колокол, и подниму занавес, и скажу салуну и пивоварням: «Первого января я отдал вам 500 000 умов и мускулов нашей земли, и я хочу получить их обратно; я пришел во имя дома, и церкви, и школы, отца, матери, сестры, невесты; верните мне то, что я вам отдал. Выходи строем».

Я считаю, и 165 000 из них обрели неодолимую тягу и стали бормочущими пьяницами с мутными глазами, барахтающимися в собственных нечистотах, и я говорю: «Что я слышу, похоронный марш?» Что это за процессия? Похоронная процессия длиной в 3000 миль и 110 000 катафалков в ней. Сто десять тысяч человек умирают пьяницами в стране свободных и родине храбрых. Слушайте! За час умирают двенадцать пьяниц, триста в день и 110 000 в год. Один бросится под поезд, другой кинется с пристани в озеро, третий схватится руками за голову, и жизнь его оборвется. Еще один крикнет: «Мама», и жизнь его угаснет, как сгоревшая спичка.

Я стою перед тюрьмами и считаю виски-преступников. Они говорят: «Да, Билл, это я выпустил пулю». «Да, я загнал жену в угол и забил ее до смерти. Я жду эшафота; я жду». «Я жду, — говорит другой, — когда соскользну в ад». Так идет и идет. Позвольте мне призвать жен, и матерей, и детей, и посмотрите, как слезы льются дождем по запрокинутым лицам. Люди, слезы слишком слабы для этого адского дела. Слезы — всего лишь соленая заводь, которая поднимается по велению тайной силы, а я вам скажу: в Соединенных Штатах 865 000 виски-сирот, этого хватило бы, чтобы опоясать земной шар трижды, и на каждом пятом месте в цепи — вдова пьяницы.

Подобно Гамилькару древности, заставившему юного Ганнибала поклясться в вечной вражде к Риму, я намерен продолжать эту вражду с торговлей спиртным, пока белокрылый голубь трезвости не совьет гнездо на куполе Капитолия в Вашингтоне и не раскинет свои крылья мира, трезвости и радости над нашей страной, которую я люблю всем сердцем.

Что купит доллар?

Я держу в руке серебряный доллар. Идемте, мы отправляемся в салун. Мы зайдем в салун и потратим этот доллар на кварту. Галлон виски стоит двадцать центов, а доллар купит кварту. Вы говорите хозяину салуна: «Дайте мне кварту». Я покажу вам, если подождете минуту, как он сгорает. Вот я, Джон, старый пьяный бродяга, с женой и шестью ребятишками. (Слава Богу, это все выдумка.) Идемте, я спущусь в салун и брошу свой доллар. Галлон виски стоит двадцать центов. Кварта обойдется в пять центов. Мой доллар купит кварту пойла. Кто получает пять центов? Фермер, за кукурузу и яблоки. Кто получает девяносто пять центов? Правительство Соединенных Штатов, крупные винокуры, крупные корпорации. Я Джон, пьяный бродяга, и я потрачу свой доллар. Я проработал неделю и получил плату. Я иду в пивнушку и бросаю свой доллар. Хозяин салуна получает мой доллар, а я получаю кварту пойла. Идемте со мной домой. Я шатаюсь, и качаюсь, и блюю в присутствии жены, а она говорит: — Здравствуй, Джон, что ты принес? — Кварту.

Что сделает кварта? Она сожжет мое счастье и мой дом и наполнит мой дом нищетой и нуждой. Вот и доллар. Он у хозяина салуна. Вот моя кварта. Там вам достается виски. Здесь вам достается рабочий конец салуна.

Но идемте; я пойду в магазин и потрачу доллар на пару башмаков. Они нужны моему сыну, и он надевает их, и с башмаками на ногах, защищающими ступни, идет и зарабатывает еще доллар, и мой доллар становится серебряной нитью в основе и утке счастья и радости; и владелец здания получает свою долю, и приказчик, продавший башмаки, и торговец, и коммивояжер, и оптовый склад получает долю, и фабрика, и человек, который сделал башмаки, и человек, который выделал кожу, и мясник, купивший теленка, и маленький негритенок, который чистил башмаки; и мой доллар разошелся по рукам, и никому от того, что я потратил деньги, не стало хуже.

Я вступаю в Клуб содействия торговле и процветанию. Один человек сказал: «Я вам скажу, что неладно со страной: перепроизводство». Вы лжете, это недопотребление.

Слушай, жена: хлеб, который должен быть у тебя в желудке, чтобы утолить голод, лежит вон там в бакалейной лавке, а у твоего мужа нет денег, чтобы принести его домой. Мясо, которое утолило бы твой голод, висит в мясной лавке. У твоего мужа нет денег, чтобы его купить. Ткань на платье лежит на полке в магазине, а у твоего мужа нет денег, чтобы ее купить. Деньги его у виски-банды.

Что неладно с нашей страной? Вот что мне хотелось бы сделать. Мне хотелось бы увидеть, как каждый пьяница залезет на водовозку. Мне хотелось бы созвать всех пьяниц Америки и сказать: «Ребята, давайте бросим это и потратим деньги на муку, мясо и ситец; что скажете?» Послушайте! 500 000 000 долларов купят всю муку в Соединенных Штатах; 500 000 000 долларов купят весь мясной скот, и 500 000 000 купят весь хлопок по 50 долларов за кипу. А мы вывалили больше этих денег в виски-яму в прошлом году и не заполнили ее. Идемте; я выстрою пьяниц в шеренгу. Все в строй. Давайте, готовы, вперед, марш. Правой, левой, вот я иду со всеми пьяницами. Мы строимся перед мясной лавкой. Мясник говорит: «Что вам нужно, кусок шеи?» — Нет; сколько я вам должен? — Три доллара. — Вот ваши деньги. А теперь дайте мне ломоть вырезки и жаркое из филея. — Откуда у вас столько денег? — Ходил слушать Билла и залез на водовозку. — Эй! Что вам нужно? — Бифштекс. — А вам что нужно? — Бифштекс.

Мы опустошаем лавку, и мясник бежит к телефону. «Алло, центральная, дайте мне бойню. У вас есть говядина, свинина, баранина?» Они выгребают бойню подчистую, а потом звонят Свифту, и Армору, и Нельсону Моррису, и Кадахи, чтобы те присылали вагонами бифштексы. — Вся банда залезла на водовозку. И Свифт и прочие крупные мясопромышленники в Чикаго говорят своим торговым агентам: «Покупайте говядину, свинину и баранину».

Фермер видит, как цена на скот и овец подскакивает втрое. Позвольте мне взять деньги, которые вы вываливаете в виски-яму, и купить на них бифштексы. Я покажу, что неладно с Америкой. Я думаю, торговля спиртным — самое грязное, самое гнилое дело по эту сторону ада.

Идемте, вы готовы? В строй! Мы строимся перед бакалейной лавкой. — Что вам нужно? — Мне нужна мука. А вам что нужно? — Мука. — А вам что нужно? — Мука. — Пиллсбери, Миннеаполис, «Слипи Ай»? — Да, присылайте муку вагонами; отправляйте скорым расписанием, с паровозом спереди, одним сзади и мощным «могулом» посередине. — В чем дело? — Да рабочие перестали тратить деньги на пойло и начали покупать муку.

Они велят своим людям покупать пшеницу, и фермеры видят, как цена подскакивает выше двух долларов за бушель. Что неладно со страной? Да то, что виски-банда получила ваши деньги, а у вас пустой желудок, и все же вы идете и голосуете за грязное пойло.

Давайте, бросайте пойло, ребята. Залезайте на водовозку; залезайте ради жены и малышей и дайте пойлу по зубам.

Давайте, готовы, вперед, марш! Правой, левой, стой! Мы перед магазином мануфактуры. — Что вам нужно? — Ситец. — А вам что нужно? — Ситец. — А вам что нужно? — Ситец.

— Ситец; ладно, давайте. — Магазины опустошены. Маршалл Филд, «Карсон, Пири, Скотт и К°», Дж. В. Фарвелл присылают ситец. Вся банда проголосовала за изгнание салунов, и спрос на ситец такой, что мы не знаем, что делать. И крупные магазины телеграфируют в Фолл-Ривер, чтобы присылали ситец, а фабрики телеграфируют закупать хлопок, и велят своим агентам покупать хлопок, и владелец хлопковой плантации видит, как цена на хлопок подскакивает до 150 долларов за кипу. В чем дело? Ваши дети ходят голые, а виски-банда получила ваши деньги. Вот что с вами неладно. Не слушайте этих старых пропитанных виски политиков, которые говорят: «Стойте на своем насчет салуна».

Идемте со мной. А теперь помните: вся эта орава пьяниц сидит на водовозке, а я иду домой. Там я был Джоном, пьяным бродягой. Виски-банда получила мой доллар, а я получил кварту. Здесь я Джон на водовозке. Торговец получил мой доллар, а у меня его мясо, мука и ситец, и я иду домой. «Пусть скромен он, но нет места лучше дома без пойла». — Два бифштекса из вырезки, Салли. — Что за сверток, папа? — Материя, чтобы сшить тебе новое платье, Сестренка. Твоя мама так часто чинила старое, что оно похоже на лоскутное одеяло. — А что у тебя там? — Это пара башмаков для тебя, Том; а вот материя, чтобы сшить тебе штаны. Твоя мама так часто латала старые, что они похожи на карту Соединенных Штатов.

Что неладно со страной? Мы вываливали в виски-яму деньги, которые надо было потратить на муку, говядину и ситец, и яма все еще не заполнена.

Пьянство и Царство Божье

Подходит человек и спрашивает: «Вы пьяница?» — Да, я пьяница. — Куда вы идете? — Я иду в ад. — Почему? — Потому что Добрая Книга говорит: «Ни воры, ни алчные, ни пьяницы, ни ругатели, ни вымогатели, царства Божьего не унаследуют.», так что я иду в ад.

Подходит другой человек, и я спрашиваю: «Вы член церкви?» — Да, я член церкви. — Куда вы идете? — Я иду на небо. — Вы голосовали за салун? — Да. — Тогда вы отправитесь в ад.

Послушайте: если человек, пьющий виски, идет в ад, то человек, голосующий за салун, который продал ему виски, пойдет в ад. Если человек, пьющий виски, идет в ад, а тот, кто продал виски людям, которые его пили, попадает на небо, то у бедного пьяницы будет право встать на краю вечной погибели, обхватить руками столп справедливости, потрясти кулаком перед лицом Всевышнего и крикнуть: «Несправедливо! Несправедливо!» Если вы голосуете за это грязное дело, вам прямая дорога в ад, как вы живы, и я бы с удовольствием подкидывал уголь в топку, пока вы там. Кто-то говорит: «Выгоните салун, и здания опустеют». Что вы предпочтете: пустые здания или пустые тюрьмы, каторжные дома и сумасшедшие дома? Вы пьете это пойло, и что вам сказать? Вам, которые голосуют за него, и вам, которые его продают? Поглядите на них, нарисованных на полотне вашей памяти.

Джиновая мельница

— Эй, вы, что вы за мельница? — Лесопилка. — И что вы делаете? — Делаем доски из бревен. — Готовая продукция стоит дороже сырья? — Да. — Мы напишем для вас законы. Нам нужен лес для домов.

Он подходит к другой мельнице и говорит: — Эй, что вы за мельница? — Мукомольная. — Что вы делаете? — Муку и крупу из пшеницы и кукурузы. — Готовая продукция стоит дороже сырья? — Да. — Тогда идемте. Мы напишем для вас законы. Мы вас защитим.

Он подходит к другой мельнице и говорит: — Что вы за мельница? — Бумажная. — Из чего вы делаете бумагу? — Из соломы и тряпья. — Что ж, мы напишем для вас законы. Нам нужна бумага, чтобы писать на ней расписки и закладные.

Он подходит к другой мельнице и говорит: — Эй, что вы за мельница? — Джиновая. — Мне не нравится ни ваш вид, ни ваш запах. Джиновая мельница; что вы делаете? Что вы за мельница? — Джиновая. — Каково ваше сырье? — Мальчики Америки. Джиновым мельницам этой страны нужно 2 000 000 мальчиков, иначе они закроют лавочку. Пройдите по своим улицам, сосчитайте дома, и каждый пятый дом должен поставить одного мальчика в пьяницы. Вы поставили своего? Нет. Тогда мне придется поставить двоих, чтобы покрыть недостачу. — Каково ваше сырье? — Американские мальчики. — Тогда я подберу мальчиков и отдам их вам. Кто-то говорит: «Погодите, только не этого мальчика, он мой». Тогда я скажу вам то, что сказал мне один салунщик, когда я протестовал: «Мальчики меня не интересуют; к черту ваших мальчиков». — Скажи-ка, джиновая мельница, каков твой готовый продукт? — Мутноглазые, опустившиеся, шатающиеся мужчины и мразь Божьей земли.

Идите в тюрьмы, идите в сумасшедшие дома и каторжные дома, и в приюты для слабоумных. Там вы найдете готовую продукцию их грязного дела. Говорю вам, это худшее дело по эту сторону ада, и вы это знаете.

Слушайте! Вот отрывок из «Сатердей ивнинг пост» от 9 ноября 1907 года, взятый из доклада, прочитанного одним пивоваром. Вы скажете, что такого человек не мог сказать: «Из этих фактов следует, что успех нашего дела зависит от создания влечения у мальчиков. Люди, сформировавшие привычку, почти никогда не исправляются, но они, как и все, умрут, и если не пополнять их ряды новобранцами, наши сундуки опустеют; и я рекомендую вам: деньги, потраченные на создание влечения, вернутся долларами в ваши кассы после того, как привычка сложится».

История о гремучих змеях

Каково ваше сырье, салуны? Американские мальчики. Я бы не отдал одного мальчика за все винокурни и салуны по эту сторону ада. А им нужно по 2 000 000 мальчиков каждое поколение. И после этого вы говорите мне, что вы мужчина, когда голосуете за такое учреждение. Чего вы хотите: платить налоги деньгами или мальчиками?

Мне вспоминается один старик в Теннесси, который зарабатывал на жизнь ловлей гремучих змей. Он поймал одну о четырнадцати погремках и посадил в ящик со стеклянной крышкой. Однажды, когда он пилил дрова, его пятилетний сынишка Джим снял крышку, и гремучая змея выскользнула и ужалила мальчика в щеку. Он побежал к отцу и сказал: «Меня укусила гремучка». Отец бросился и изрубил змею на куски, а перочинным ножом вырезал кусок из щеки мальчика и сосал, и сосал рану, чтобы вытянуть яд. Он смотрел на маленького Джима, видел, как расширяются зрачки, видел, как мальчик раздувается втрое против обычного, как запекаются и трескаются губы, как закатываются глаза, и маленький Джим вздохнул в последний раз и умер.

Отец взял его на руки, отнес к убитой змее, опустился на колени и сказал: «О Боже, я не отдал бы маленького Джима за всех гремучих змей, что когда-либо ползали по горам Блю-Ридж».

Дети и разрушенная семья

И я не отдал бы одного мальчика за каждый грязный доллар, получаемый от пропитанной адом спиртной торговли, или от каждой пивоварни и винокурни по эту сторону ада.

В одном северо-западном городе проповедник сидел за столом за воскресным завтраком. Зазвонил звонок; он пошел открывать, и на пороге стоял маленький мальчик лет двенадцати. Он был на костылях, правой ноги не было по колено, он дрожал и сказал: «Пожалуйста, сэр, не придете ли вы в тюрьму поговорить и помолиться с папой? Он убил маму. Папа был хороший и добрый, но это виски сделало, а мне надо кормить трех маленьких сестер. Я продаю газеты и чищу сапоги. Вы пойдете поговорить и помолиться с папой? И придете ли к нам домой, побыть с нами, когда его привезут обратно? Губернатор говорит, что мы можем получить его тело после того, как его повесят».

Проповедник поспешил в тюрьму, поговорил с этим человеком и помолился с ним. Тот не помнил, что сделал. Он сказал: «Я не виню закон, но у меня разрывается сердце от мысли, что мои дети останутся в холодном, бессердечном мире. О, сэр, это виски сделало».

Проповедник был в лачужке, когда подъехала повозка гробовщика и вынесли сосновый гроб. Маленького мальчика подвели к гробу, он наклонился и поцеловал отца, и, всхлипывая, сказал сестре: «Иди, сестренка, поцелуй папины щеки, пока они не остыли». И маленькие голодные, оборванные виски-сироты бросились к гробу, крича от муки. Полицейские, у которых сердца были из алмаза, закрыли лица руками и выбежали из дома, а проповедник упал на колени, поднял сжатый кулак и залитое слезами лицо и дал клятву перед Богом и перед виски-сиротами, что будет бороться с проклятым делом, пока гробовщик не вынесет его самого в гробу.

Шанс проявить мужество

У вас, мужчины, есть шанс показать, что вы мужчины. Так во имя вашей чистой матери, во имя вашего мужского достоинства, во имя вашей жены и бедных невинных детей, которые взбираются к вам на колени и обвивают руками вашу шею, во имя всего доброго и благородного — боритесь с этим проклятием. Неужели вы, мужчины, держащие в руках бюллетень, а в этом бюллетене — судьбу женщин, и детей, и мужчин, неужели вы, верховная власть, откажетесь встать во имя беззащитных мужчин и женщин и родной страны? Нет.

Я хочу, чтобы каждый мужчина сказал: «Боже, ты можешь на меня рассчитывать: я защищу жену, дом, мать, детей и мужское достоинство Америки».

По милости Божьей, давшей вам несокрушимое и непоколебимое доверие той, которую вы любите, я умоляю вас: начните борьбу ради женщин, которые ждут, пока салуны изрыгнут их мужей и сыновей и отправят домой слезливыми, скотоподобными, одержимыми, вонючими, с мутными глазами и раздутыми лицами пьяницами.

Вы говорите, что нельзя запретить людям пить. Да если бы Иисус Христос был здесь сегодня, некоторые из вас продолжали бы грешить точно так же. Но закон можно применять против виски так же, как против чего угодно другого, если есть честные чиновники, которые его применяют. Конечно, он не запрещает полностью. Нет закона в книгах штата, который запрещал бы полностью. У нас есть законы против убийства. Они запрещают полностью? У нас есть законы против взлома. Они запрещают полностью? У нас есть законы против поджога, изнасилования, но они не запрещают полностью. Вы внесли бы законопроект об отмене всех законов, которые не запрещают полностью? Любой закон запрещает до известной степени, если честные чиновники его применяют. Но никакой закон не запретит абсолютно. Мы можем сделать так, чтобы закон против спиртного запрещал настолько же, насколько запрещает любой закон.

Или вы внесли бы законопроект: заплатите тысячу долларов в год — и можете убить любого, кто вам не по нраву; или заплатите пятьсот в год — и можете напасть на любую девушку, какую захотите; или заплатите сто в год — и можете украсть все, что вам приглянется? Именно это вы и делаете с самой грязной, самой гнилой бандой по эту сторону ада. Вы говорите: за столько-то в год можно получить лицензию делать из людей шатающихся, качающихся пьяных обормотов, убийц, воров и бродяг. Вы говорите: «Билл, вы слишком суровы к виски». Я не согласен. Ни за что на свете. Один малый шел по дороге, и на него с лаем бросилась фермерская собака. Он попытался отогнать ее вилами, которые нес, а когда не вышло, пригвоздил ее к земле зубьями. Выскочил фермер: «Эй, почему вы не воспользовались другим концом вил?» Тот ответил: «А почему пес не набросился на меня другим концом?»

Личная свобода

Личная свобода — это не личная вольница. Я не смею пользоваться личной свободой, если она посягает на свободу других. Наши отцы не сражались и не умирали за личную вольницу, но за личную свободу, ограниченную законами. Личная свобода в таком понимании — это свобода убийцы, взломщика, соблазнителя, или волка, который хочет остаться в овчарне, или хорька в курятнике. Вы не вправе голосовать за учреждение, которое потащит ваших сыновей и дочерей в ад.

Если бы вы были единственными людьми в этом городе, вы имели бы полное право гнать лошадь по улице сломя голову; вы имели бы право сделать из улиц гоночный трек для своего автомобиля; вы могли бы построить бойню на городской площади; вы могли бы построить клеевой завод на городской площади. Но когда население вырастает с одного человека до 600 000, вы этого сделать не можете. Вы говорите: «Почему я не могу гонять свой автомобиль? Он мой. Почему я не могу гонять свою лошадь? Она моя. Почему я не могу построить бойню? Участок мой». Да, но здесь сейчас 600 000 человек, и у других людей тоже есть права.

Так что закон стоит между вами и личной свободой, вы, жалкая собака. Вы не можете построить бойню у себя во дворе, потому что закон говорит, что нельзя. Пока я стою здесь на этой платформе, у меня есть личная свобода. Я могу размахивать руками как угодно. Но в ту минуту, как на платформу выйдет кто-нибудь еще, моя личная свобода кончается. Она останавливается ровно в дюйме от носа другого человека.

Когда вы приползаете домой, шатаясь, ругаясь направо и налево, блюя и плюясь, страдает ваша жена, страдают ваши дети. Не думайте, что страдаете только вы. Человек, попавший в тюрьму, заставляет жену и детей страдать так же сильно, как и сам. Вы навлекаете позор на жену и детей. Если вы грязный, подлый, мерзкий, пьяный, пропитанный виски бродяга, вы будете влиять на всех, с кем соприкасаетесь. Если вы богобоязненный человек, вы будете влиять на всех, с кем соприкасаетесь. Вы не можете жить сам по себе. «А вам-то что до моего дела?»

Если бы я услышал, как человек бьет жену, и услышал ее крики и плач детей, и жена сказала бы мне пойти посмотреть, в чем дело, и я вошел бы и увидел огромного, широкоплечего, пропитанного виски, свинорылого, хорьковоглазого зверя, который таскает маленькую женщину за волосы, а двое детей в углу без сознания от его пинков, а остальные вопят в безмерном ужасе, и он сказал бы: «Что вы лезете вмешиваться в мою личную свободу? Разве это не моя жена, разве я не заплатил за лицензию, чтобы на ней жениться?» — вы должны были, а то вы двоеженец. «Разве это не мои дети; разве я не заплатил врачу, чтобы он принес их в мир?» — вы должны были, а то вы вор. «Если я хочу их бить, какое вам дело, разве они не мои?» — извинился бы я? Ни за что! Я бы выбил из этого старого борова семь сортов свинины.

Умеренно пьющий

Помню, когда я был секретарем ХСМЛ в Чикаго, мне достался салунный маршрут. Я должен был обходить заведения и раздавать билеты с приглашением на собрания ХСМЛ. И однажды мне велели сосчитать людей, входящих в один определенный салун. Не тех, кто уже внутри, а только входящих. За шестьдесят две минуты я насчитал ровно 1004 человека. Тогда я зашел внутрь и встретил парня, который когда-то был моим приятелем в Айове, и он опрокинул мятный джулеп, пока я стоял рядом, и я спросил, что он здесь делает. — О, просто пришел в театр, — сказал он, — а сюда заскочил выпить в антракте. Я сказал своему другу: — Джордж, видишь вон того пьяного бродягу, опустившегося и никому не нужного? Было время, когда он был точь-в-точь как ты. Ни один пьяница не собирался быть пьяницей. Каждый пьяница собирался быть умеренно пьющим. — О, ты слишком волнуешься за мое благополучие, — сказал он. — Я никогда не рассчитываю зайти так далеко.

— Он тоже не рассчитывал, — ответил я. Меньше чем через восемь месяцев я стоял на другом углу и увидел идущего бродягу с опущенной головой, налитыми кровью глазами и одутловатым лицом, и он выклянчил у меня на лепешку, прежде чем я его узнал. Это был Джордж. Он потерял работу и катился с горки прямиком в ад. Я говорю: если бы грех не был так обманчив, он не был бы так привлекателен. Каждая лишняя рюмка делает возврат труднее.

Алкоголь и тело человека

Некоторые просто живут ради пойла. Некоторые говорят: «Мне нужно. Оно греет меня зимой». Другой говорит: «Оно охлаждает меня летом». Что ж, если оно греет вас зимой и охлаждает летом, почему же из тех, кто замерзает насмерть и получает солнечный удар, большинство — пьянчуги? Каждый принимает его из-за алкоголя, который в нем есть. Уберите его, и вы с тем же успехом пили бы помои.

Я могу купить банку хорошего мясного экстракта, обмакнуть кончик ножа в банку и получить на кончике этого ножа больше питательности, чем в 800 галлонах лучшего пива. Если бы пивовары нашей страны варили сегодня свое пиво в Германии, девяносто процентов из них сидели бы в тюрьме. Экстракт на кончике ножа равен одному и трем четвертям фунта хорошего бифштекса. Только подумайте: надо превратить свой живот в помойное ведро и сточную канаву, если хочешь получить столько питательности из пива и пропустить через себя 800 галлонов. О, валяйте, если хотите, но я все равно постараюсь вам помочь.

В крови у каждого есть кровяные тельца, и их задача — выводить нечистоты из вашего организма. Пот служит для того же. Каждый раз, когда вы работаете или я проповедую, нечистоты выходят. Каждый раз, когда вы потеете, внутри идет разрушительная работа. Кровь проходит через сердце каждые семнадцать секунд. О, какая у нас чудесная система. В некоторых местах на квадратный дюйм приходится 4000 пор, и песчинка закрывает 150 из них. Я могу раздеть вас и покрыть шеллаком, и через сорок восемь часов вы будете мертвы. О, как я страшно и чудно создан.

Алкоголь выбивает кровяные тельца из дела, так что им требуется от восьми до десяти, чтобы сделать то, что должно делать одно. Вот человек, который пьет. Вот парень, который возит пивную повозку. Поглядите, какой он пухлый. Он полон гнилой ткани. Он говорит, что здоров. Понюхайте его дыхание. Ткните пальцем в эту здоровую плоть, о которой он толкует, и вмятина останется там еще полчаса. Вы смотрите так, будто не верите. Попробуйте, когда ляжете спать сегодня вечером. У пьянчуги пневмония имеет первую закладную.

Возьмите человека с хорошими, здоровыми мышцами, ткните их, и они отскочат, как резинка. Первое, что бывает с раздавленным клубничным желудком, — раздавленный клубничный нос. Природа дает публике снаружи знать, что творится внутри. Если бы я мог взять желудок умеренно пьющего и вывернуть его для вас наизнанку, этого хватило бы вам вместо любой лекции о трезвости. Вы знаете, что алкоголь делает с белком яйца. Он сваривает его за несколько минут. Так вот, алкоголь делает с нервами то же, что с белком яйца. Поэтому некоторые люди не могут ходить. Они шатаются, потому что нервы у них отчасти парализованы.

Печень — самый большой орган тела. Она берет всю кровь в теле, очищает ее, извлекает яды и передает их желчи, а оттуда они идут в кишечник и действуют, как масло на машину. Когда человек пьет, печень покрывается шляпками гвоздей, как подошва, а потом отказывается работать, и яды остаются в крови. Тогда жертва начинает желтеть. У нее желтуха. Почки берут то, что осталось, и очищают это. Пойло, которое человек пьет, делает их твердыми.

Заключительный призыв

Вот что пойло делает с вами. Не пора ли вам раскалиться докрасна на врага? Я пытаюсь помочь вам. Я пытаюсь постелить ковер на ваш пол, вытащить подушки из окна, одеть вас, ваших детей и жену в хорошую одежду. Я пытаюсь убедить вас копить деньги, вместо того чтобы покупать салунщику машину, пока вы пешком ходите.

Милостью Божьей у меня хватает сил пройти мимо открытого салуна, но некоторые из вас не могут, так что я обязан вам помочь.

Я вынес больше насмешек, издевок и оскорблений, и мне угрожали расправой из конца в конец страны эта проклятая Богом банда головорезов и душегубов, потому что я выступил против них без всяких компромиссов. Я проглотил больше грязных, подлых оскорблений от этой низкой своры, чем от кого бы то ни было на земле, но нет никого, кто нагнулся бы ниже, или потянулся выше и шире, чтобы помочь вам выбраться из ям пьянства.