Памятные записи о баптистских мучениках

Филадельфия

Американское баптистское издательское общество

Арч-стрит, 118

1854

Зарегистрировано согласно Акту Конгресса в 1854 году Американским баптистским издательским обществом в канцелярии окружного суда Соединенных Штатов для Восточного округа Пенсильвании.

Филадельфия:

стереотипировал Джордж Чарлз;

напечатали Кинг и Бэрд.

Вступительный исторический очерк

Дж. Ньютон Браун

Мученик — это свидетель: свидетель Бога, Истины и Праведности, испытанный и делом, и страданием и оказавшийся верным своей совести и Христу в каждом испытании. Таковы по меньшей мере те, кто по благодати Божьей достоин называться христианскими мучениками. «Ибо вам дано ради Христа, не только верить в него, но и страдать за него;», — говорит Павел филиппийцам.

Однако в обиходе это название, принадлежащее всем верным христианам, в новое время закрепилось лишь за теми, кто пострадал до смерти. Поэтому в нашей английской Библии три единственных случая, где встречается это слово, относятся именно к такому роду: Стефан Иерусалимский, Антипа Пергамский и пророческий свиток о «мучениках Иисуса», кровью которых упоена мистическая «Вавилонская блудница» (Деян. 22:20; Откр. 2:13; 17:6).

Мученичество в этом узком смысле началось, можно сказать, уже с первого поколения падшего человечества. В свежее утро мира кровь праведного Авеля, пролитая рукою брата, вопияла к Богу с обагренной земли. Первый из явленных «наследников праведности по вере» был, таким образом, мучеником, христианским мучеником — прообразно, но истинно, — подобно Иоанну Крестителю в позднейшие времена, засвидетельствовавшему даже ценой смерти о «Агнце Божьем, берущем на Себя грех мира».

Но очевидно, что свидетельство истинного мученика должно меняться по степени, хотя и не по существу, вместе с мерой Божественного Откровения в разные века и при разных домостроительствах. Потому мученик от Ноя до Авраама мог умирать как свидетель новой истины, открытой Ною; от Авраама до Моисея — за новое откровение, данное Аврааму; от Моисея до Христа — за новое откровение, данное Моисею, или за слово любого из последовательно сменявших друг друга пророков, чьими помазанными устами «Бог говорил издревле отцам». Мученики вплоть до времен Маккавеев — примеры, которые приводит Павел (Евр. 11:35–38).

По тому же принципу так же ясно, что после пришествия Христа всякий верный мученик мог пострадать за новые откровения и установления, введенные Им, лично или через Его апостолов, силою Духа Святого (Ин. 15:18–27; 16:1–4, 12–15). О том христиане с самого начала были полностью предупреждены, и особенно служители Христовы (Мф. 5:10–12; 10:16–42; 16:21–28); для их руководства и поддержки даны надлежащие предостережения, наставления и утешения.

Поэтому нам следует внимательно рассмотреть, что представляют собой эти новые откровения и установления, относящиеся особо к новозаветному домостроительству и обязательные для совести каждого ученика Христова «даже до конца мира.». Ведь не всякий страдалец — мученик, хотя бы он и был христианином: возможно, что даже христианин страдает за собственные проступки, а не за правду и не за Христа (1 Петр. 4:15–16). Единственный проступок в нраве и в слове кротчайшего из людей закрыл ему вход в Ханаан. Моисей, благороднейший свидетель Бога своего времени, умер все же за собственную вину — предостережение каждому следующему поколению свидетелей Божьих. Еще разительнее случай молодого пророка в Вефиле: он погиб за то, что нарушил ясное повеление Божье, из уважения, казалось бы, подобающего к авторитету «отца» в Израиле, — предостережение, слишком мало услышанное теми, кто в позднейшие времена следовал «преданию старцев» и авторитету «ранних отцов» в христианской Церкви (3 Цар. 13:20–24). Так же и Павел, укоряя коринфян за злоупотребление вечерей Господней, говорит: «По этой причине многие между вами слабы и больны, и многие спят.» (1 Кор. 11:30).

И не всякий, кто страдает за истинное и правое дело, пусть даже умирая с несокрушимым мужеством, венчается венцом мученичества: ведь «И даже если я отдам все имущество свое, чтобы накормить бедных, и даже если я отдам тело свое на сожжение, а любви не имею, то нет мне в том никакой пользы. — говорит Апостол». Тысячи людей также были перебиты лишь за причастность к христианству, как младенцы Вифлеема, ставшие скорее жертвами жестокости, нежели мучениками за Истину.

Тем более нельзя по справедливости, даже с точки зрения любви, считать христианскими мучениками тех, кто умирает за распространение и защиту антихристианских заблуждений. Мы признаем, что это различение могло быть, и многие сотни лет было, прискорбно искажаемо многочисленными самонадеянными сторонами в христианском мире; тем не менее в должных пределах и с надлежащим уважением к свободе христианской мысли оно остается здравым и пренебрегать им нельзя. Противоположное мнение, как бы его ни прикрывали именем широты взглядов, заключает в себе полное противоречие. Хотя этой старой максимой нередко злоупотребляли, она по существу верна: «Вне Церкви мучеников нет». Но Церковь — не узкая сектантская организация, не самозваный непогрешимый покровитель правоверия, не государственное учреждение, будь оно епископальным, пресвитерианским или конгрегационным, а всеобщее собрание евангельских верующих всех веков — то собрание, которое признает и почитает Иисуса Христа как «Бог был явлен в плоти», «умилостивление за грехи наши» и неизменного «глава всякого княжества и власти».

Будет уместно прямо сказать, что мы считаем существенными и неизменными составляющими истинного евангельского христианства. Могут быть и другие, но следующие четыре мы полагаем основополагающими и жизненно важными: единственно Священное Писание как верховное правило веры; свободное оправдание только во Христе и только верою; духовное возрождение, и только оно, как источник веры; личное освящение, и только оно, проявляющееся в добрых делах как плод и свидетельство веры. Эти положения логически и нераздельно связаны между собой и составляют единую, внутренне согласованную органическую систему открытой Истины. Эта система и есть «Евангелие Христово». Никакое другое не может быть поставлено на его место. На челе его печать и знак Всемогущего. Оно — сила Божья ко спасению всякого верующего. И о нем Апостол говорит галатам: «Но если бы даже мы, или ангел с неба, проповедовали вам какое-нибудь другое евангелие чем то, которое мы проповедовали вам, пусть будет он проклят.». Человек, который разумно и честно верит в это, живет этим и умирает за это, где бы он ни был и какое бы имя ни носил, достоин того, чтобы все человечество почитало его, как почитает его Сам Христос, «верным мучеником».

Но мы идем дальше. Указанные формулы основополагающей истины не исчерпывают отличительных начал Чистого христианства. Есть и другие, относящиеся к установлениям Христа в новозаветном устроении. Таковы, например, следующие: всеобщая свобода совести — только как условие веры; крещение — только по совестливому исповеданию веры; погружение — только как предписанное крещение веры; крещеные верующие — только они как подобающий материал христианской Церкви, живого Тела Христова.

Эти положения, не называя других, можно смело назвать сияющими на лице Нового Завета и присущими самой сути открытого нам домостроительства, в котором мы живем. Все они органически и логически связаны друг с другом и необходимы для нормального, правильного видимого устройства Царства Божьего на земле. Это характерные черты того «царства, не от мира сего», в отличие от всех предшествовавших домостроительств и в противоположность всем последующим формам религии, основанным на человеческой политике и опирающимся на гражданскую власть.

Теперь мы хотим напомнить вот что: всякий, кто по доброй совести перед Богом страдает за любое из этих «слов» Христовых, страдает как Мученик. Он обязан как христианин «соблюдать все, что я заповедал вам», даже с риском для жизни или ценою ее. Если он не берет так крест своего распятого Господа, он не может быть истинным учеником. «Ибо всякий, кто хочет спасти жизнь свою, потеряет ее: а всякий, кто хочет потерять жизнь свою ради меня, найдет ее. Тот, кто любит жизнь свою потеряет ее; а тот, кто ненавидит жизнь свою в мире этом, сохранит ее к жизни вечной.», — говорит Христос. И: «И не бойтесь тех, которые убивают тело, но душу убить не могут: но бойтесь скорее того, кто может и душу и тело погубить в аду.». Поэтому Сам Господь наш, Царь мучеников, свидетельствовал об истине перед иудейским синедрионом, хотя знал, что расплатой станет Его смерть — смерть с публичным позором и невыразимой мукой. Поэтому, одушевленные Его Духом, Петр и Иоанн, вызванные перед тот же совет и получившие запрет проповедовать во имя Христа, произнесли свой благородный ответ: «Но Петр и Иоанн ответили и сказали им, Правильно ли в глазах Бога слушать вас больше, чем Бога, судите вы [сами]. Ибо мы не можем не говорить того, что мы видели и слышали.». Поэтому бесстрашный Стефан отдал жизнь от рук насилия, молясь, как умирающий Спаситель: «Господь, не вмени им греха этого.». Поэтому Иоанн Креститель за верное обличение греха и Иаков, сын Зеведеев, бесстрашный «сын громов», оба пали под кровавой сталью Ирода. Так, с именами, которых никогда не забыть, начался долгий светлый список новозаветных мучеников. И так из года в год, из века в век этот славный список пополнялся при насилиях иудейских или языческих гонителей на протяжении трех столетий.

Но все это время, за единственным известным исключением, эти христианские мученики были баптистами. Ни Христос, ни Его апостолы не оставили нам ни одного предписания или примера крещения младенцев. Это общепризнанный факт. Самые первые в истории сторонники крещения младенцев — Киприан Карфагенский и его клир (258 г. н. э.) — не ссылались ни на какой закон Христа, ни на апостольское предание. Они основывали все на аналогии и умозаключении: с одной стороны, на нужде младенцев, с другой — на безграничной благодати Божьей. Их собственные слова — подразумеваемое и полное признание того, что их «мнение», как они его называли, не имело основания ни в каком новозаветном законе или прецеденте. Короче говоря, оно признает, что, отстаивая крещение буквально новорожденных младенцев, они вводили нововведение в Церковь Христову, и защищали его лишь ссылкой на необходимость.

Излагая этот исторический факт, мы прекрасно знаем взгляды доктора Уолла, склонявшегося к иному выводу. И мы прекрасно знаем о тех ухищрениях, которыми он затемнил ясный свет истории в этом вопросе. Честный, но предубежденный до последней степени, он на протяжении полутора веков распространял множество заблуждений среди своих доверчивых последователей. Он неверно начал с самого начала и ввел в заблуждение собственный сильный ум самыми необоснованными допущениями. Его унаследованное представление о государственной церкви — первая великая ошибка и, быть может, подлинный корень всех остальных. Затем последовал удобный довод об иудейском крещении прозелитов как образце христианского крещения, влекущий за собой целую цепь ложных допущений. Затем слова Христа и Его апостолов подвергаются пытке, чтобы вытянуть из них значения, которых они никогда не могут иметь при добросовестном толковании.* Затем так же приходится пытать слова ранних отцов Церкви для той же цели. Если бы Климент Римский, Гермас, Юстин Мученик, Ириней, Климент Александрийский, Тертуллиан или сам Ориген могли встать из гроба, они с торжественным негодованием протестовали бы против насилия, совершенного над их словами, и полного искажения их свидетельства.† Затем следует изобретательное предположение доктора Уолла, призванное объяснить слова Василия и Кирилла, его грандиозное заблуждение относительно свидетельства Августина и Пелагия и его жалкие попытки отвести тот факт, что каждый выдающийся христианский писатель первых четырех столетий, о чьем крещении сохранилась запись, был крещен во взрослом возрасте, по собственному исповеданию веры, — факт, справедливый и для каждого христианского императора в IV веке, от Константина до Феодосия.

* Даже великий Шлейермахер говорит: «Кто хочет найти крещение младенцев в Новом Завете, должен сначала внести его туда». Так, в сущности, говорят Неандер, Ган, Гагенбах, Бунзен и «Норт Бритиш ревью».

† Читатель найдет ясные доказательства этого в статьях доктора Сирса в «Крисчен ревью» за март и июнь 1838 года и еще полнее — в статьях доктора Чейза в «Библиотека сакра» за ноябрь 1849 года и в «Крисчен ревью» за апрель 1854 года.

Заблуждение доктора Уолла печально, но его превзошел автор из «Норт Америкен ревью» за январь 1854 года, у которого хватило слабости заявить на весь мир — в хромой критике «Ипполита» Бунзена, — что свидетельства в пользу крещения младенцев «равносильны историческому доказательству!» Слова Апостола к Тимофею здесь поистине уместны: «И как Ианний и Иамврий противостояли Моисею, так и эти противятся истине: люди развращенного ума, негодные относительно веры. Но они не продвинутся дальше: ибо глупость их будет явной для всех, как и тех была.». Образованные ученые «Норт Бритиш ревью» в нескольких недавних номерах откровенно признали отсутствие писаных и ранних оснований для крещения младенцев и намекнули, что даже сам архиепископ Кентерберийский, по-видимому, переживает в этом вопросе процесс «исторического обращения».*

* «Норт Бритиш ревью», август 1852 года.

Но есть одно решающее свидетельство того, что первые мученики на протяжении трех веков были баптистами. Мы имеем в виду документ, подготовленный церковным историком Евсевием Кесарийским для подписания всеми епископами Вселенского собора в Никее (325 г. н. э.). Он содержится в его собственном донесении о ходе заседаний, обращенном к его пастве в Кесарии, как его приводят Сократ и Феодорит. Мы прилагаем его в переводе доктора Кейва.

«Формула, предложенная нами и прочитанная в присутствии священнейшего императора, понравилась, как казалось, и была одобрена всеми, была такова: изложение нашей веры, как мы приняли ее от епископов, наших предшественников, и когда нас впервые наставляли в основах веры, и когда затем крестили в нее; как мы научились ей из Священных Писаний, и как веровали и учили не только тогда, когда несли служение пресвитера, но и с тех пор, как достигли епископского сана, так и теперь веруем и представляем это как отчет о нашей вере: веруем во единого Бога...» и так далее.†

Вот свидетельство «Отца церковной истории», представленное при самых публичных обстоятельствах, в присутствии 318 епископов Вселенской Церкви, помимо почти 2000 других делегатов, пресвитеров и мирян, собравшихся со всех концов мира, в самой торжественной форме и с самой торжественной целью, какую только можно представить, — свидетельство того, что согласно заповеди Христа наставление в основах христианства во всех случаях предшествовало крещению.

† «Жизнеописания отцов Церкви» Кейва, т. II, с. 112, Оксфорд, 1840.

Мы сказали, что было одно исключение. Киприан Карфагенский, отец крещения младенцев, был человеком Божьим и мучеником. Но мы утверждаем без страха возражений и просим исправить нас, если мы ошибаемся, что он — единственный такой случай, записанный в первые три столетия. В самом деле, что «мнение» этого выдающегося человека в пользу крещения младенцев ранее восьмого дня от рождения относится лишь к случаям непосредственной опасности для жизни, ясно не только из его собственных слов, но и из того, что Евсевий не счел это мнение достойным упоминания даже в своей «Церковной истории». И, как мы видели, спустя семьдесят два года на Никейском соборе подобный обычай был неизвестен. И все же как часто это «мнение» Киприана приводят теперь так, будто оно свидетельствует о всеобщем распространении крещения младенцев в первые века!

Как и теперь, оказывается, что крещение младенцев «не имело признанного существования» даже в так называемой Католической церкви вплоть до Никейского собора (а на деле до времен Григория Назианзина, 368 г. н. э.), так что у нас нет ни малейшего доказательства того, что оно когда-либо существовало в Чистых церквах, или у катаров, отделившихся от католиков в предыдущем столетии, во времена Новациана, в 251 г. н. э. Эту многочисленную группу отделившихся от католического общения противники называли новацианами; но, как свидетельствует историк Сократ, сами они называли себя по-гречески катарами (по-латыни — puritani), что означает «чистые». Это имя было задумано ими, чтобы возвестить основополагающий принцип их отделения — сохранение чистоты церковного членства, общения и дисциплины. Они считали, что католики настолько отступили в этом отношении от первоначального устройства Церкви, что утратили право на это почетное имя, и потому неизменно крестили заново всех, кто переходил к ним из католических церквей. Отсюда они — первые в истории, кого стали называть анабаптистами, то есть перекрещенцами; хотя, конечно, они отвергали правомерность такого названия, поскольку считали крещение, совершенное испорченной церковью, недействительным и ничтожным.*

* Доктор Уолл говорит, что они не упрекали католиков за крещение младенцев; но, как мы видели, на то есть очень веская причина: оно не вошло в общее употребление даже среди самих католиков еще многие века. Не делают такого упрека и донатисты, отделившиеся от католиков примерно через шестьдесят лет после новациан и по очень сходным причинам, хотя они жили главным образом в Северной Африке, где жил и умер Киприан, и можно было бы предположить, что они сочувствовали ему во мнениях и практике. Доктор Уолл принимает это за доказательство того, что все они были сторонниками крещения младенцев, — вывод из его же собственных прежних допущений. Единственное положительное свидетельство, которое он приводит, — постановление собора, относящееся к V веку, когда некоторые из них могли подпасть под господствующую практику государственной церкви, хотя и вопреки отличительному духу и направлению их собственного отделения.

Много внимания уделялось тому факту, что ни в одном перечне ересей от Иринея до Епифания (от 180 до 380 г. н. э.) не названа какая-либо секта, отвергавшая крещение младенцев. Ответ дают уже установленные факты: тогда просто не было такого католического обычая — крещения младенцев, — который можно было бы отвергать. Тертуллиан (200 г. н. э.) действительно выступил против нововведения Квинтиллы, которая хотела давать крещение детям, слишком малым, чтобы представить должное свидетельство благочестия; и его голос не был, как его странным образом изображали даже доктор Шафф, «одиноким голосом без эха»: это был голос тогдашней католической церкви, которому никто не возразил.* Да и как могли возразить, если катехуменат был повсеместно установлен как необходимое условие перед крещением?

* Весь этот предмет — крещение младенцев и истинное учение о таинствах — в «Истории» доктора Шаффа, во всем остальном замечательной, нуждается в основательном пересмотре и, как мы надеемся, еще получит его от своего уважаемого автора.

Пора ученым и беспристрастным людям оставить все подобные неисторичные позиции и нелогичные рассуждения. Крещение младенцев — заблуждение от начала до конца: порочное в теории и развращающее на практике; рожденное в суеверии, взлелеянное в страхе, вскормленное невежеством, поддержанное обманом и распространенное силой; обреченное умереть при свете исторического исследования, и сама память о нем станет предметом отвращения в грядущих веках для прозревшей Церкви.† В царствах деспотизма оно пролило потоки крови мучеников; эта кровь вопиет против него к небу, и долготерпеливый Бог еще станет грозным мстителем. Книга, лежащая перед нами, — быстрый свидетель против него.

† Не в хвастливом духе, но в духе мученика перед Богом, уязвленного торжественным убеждением в долге, после тридцати пяти лет усердного и беспристрастного исследования этого предмета, чтобы высказать «истину, всю истину и только истину», мы прибиваем эти ТЕЗИСЫ к дверям каждой церкви сторонников крещения младенцев в христианском мире и бросаем вызов всей христианской учености века не обходить их, не уклоняться и не отрицать, а выдержать неизбежное испытание, призвать свидетелей, взвесить доказательства и, если сможет, опровергнуть все или любой из них. И да поможет Бог правому делу.

До времен Константина, за единственным исключением Киприана, как мы показали, все мученики — а число их исчислено в три миллиона — были баптистами, хотя с началом третьего столетия, а возможно, и раньше, на них постепенно ложились различные оттенки заблуждений. Уже тогда порча в Риме и Карфагене стала столь велика — не столько в самих установлениях, сколько в составе членов, — что привела к двум великим отделениям ради чистоты: новациан и донатистов.* Когда Константин и Лициний впервые пришли к власти (312 г. н. э.), они даровали всем своим подданным равную религиозную терпимость. Но попытка уладить спор между католиками и донатистами в Северной Африке императорским вмешательством (316 г. н. э.) была отступлением от этой беспристрастной защиты и равенства перед законом; и с того рокового мгновения гонения начались под христианским именем. Императоры, православные или ариане, епископы, вооруженные императорскими полномочиями, православные или ариане, — становились гонителями своих братьев противоположной веры. Чистые церкви (катары), признаваемые православными во всем остальном, отвергали все попытки включить их в Римскую католическую имперскую церковь, организованную и утвержденную Константином; и хотя долгое время сами католики чтили и защищали их за добродетели, в пятом столетии они стали ощущать тяжелую руку католической нетерпимости. Сократ в своей «Церковной истории» (445 г. н. э.), хотя и описывает их страдания от ариан в четвертом столетии, сообщает нам, что Иннокентий I, епископ Римский, в правление Гонория, «первым стал преследовать новациан в Риме, отняв у них многие церкви». Той же политики держались Целестин (421 г. н. э.), а также Кирилл, епископ Александрийский (412 г. н. э.).

* О тщательном рассмотрении этих отделений см. «Комментарии» Мосгейма и т. д., а также Ларднера, Робинсона и Неандера.

Если теперь мы спросим о причине этого гонения, то найдем, что она заключалась главным образом в возросшем рвении к крещению младенцев, пробужденном в ту эпоху сочинениями Августина. Несомненно, к этому присоединились и другие причины; но никто, читая постановления Карфагенского собора, на котором председательствовал Августин (414 г. н. э.), одно из которых изложено в следующих словах: «Мы желаем, чтобы тот, кто отрицает, что малые дети через крещение освобождаются от погибели и вечно спасаются, был предан анафеме», — не может усомниться в этом. В подтверждение, если нужно, можно было бы привести и другие свидетельства из писем самого Августина. От этого влияния произошел и указ Гонория и Валентиниана III (418 г. н. э.), запрещавший перекрещивание (как его называли) по всей Римской империи под страхом смерти. Этот указ, хотя и был направлен особенно против донатистов, чьи многочисленные и процветавшие церкви были почти разорены его суровым исполнением, вскоре был применен и к новацианам, у которых всегда была практика крестить тех, кто переходил к ним из католических церквей. С этого времени, таким образом, ЧИСТЫЕ ЦЕРКВИ становились жертвами непрерывных гонений со стороны римских католиков.

«Первым следствием покровительства христианских императоров, — говорит шевалье Бунзен, — было то, что в своих кодексах они превратили церковные установления (например, о крещении) в законы. Так, Юстиниан в начале шестого века повелел крестить новорожденных младенцев под страхом наказания за небрежение — закон, который до сих пор в кодексе многих христианских государств слывет христианским принципом. Евангельская и христианская свобода получила, таким образом, смертельный удар от той самой полицейской опоры, что была дана ей для поддержки».*

* «Ипполит» Бунзена, т. III, с. 249.

При подобных римских законах, исполнявшихся в Средние века с новыми, кровожаднейшими указами во всех государствах Европы, можно догадываться, какое множество людей стало мучениками, по тому, что произошло во время Реформации, когда баптистских мучеников считали десятками, а то и сотнями тысяч.

Нам теперь серьезно говорят историки, что с шестого столетия катары начали приходить в упадок; и нам сообщают или заставляют сделать вывод, что они перестали держаться своих чистых отличительных принципов и постепенно растворились в Римской католической церкви. Ни тени доказательства этому утверждению или выводу не приводится, кроме того, что они исчезают из поля зрения римско-католических писателей. Но северные «варвары» (как их называют), разбившие Римскую империю на десять королевств, долгое время отказывались подчиняться епископу Рима и давали религиозную терпимость своим подданным. Особенно так было у остготов в Италии, в долгое и счастливое правление Теодориха Великого, когда вся Италия цвела, как сад (491–527 гг. н. э.).

Позднее на Востоке то же самое делали сарацины, особенно в отношении той ветви преемственности чистых церквей, что носила имя павликиан. Они сохраняли себя даже при греко-римских императорах среди огней гонений по меньшей мере шестьсот лет (с 653 по 1260 г. н. э.), пока не были потеряны из виду из-за завоевания империи турками. Вольные города Европы вообще, итальянские республики Средних веков, мавры в Испании и князья Прованса, или Южной Франции, — все они порой, а то и на долгие периоды, давали защиту гонимым баптистам, которые были известны как под первоначальным названием катаров, то есть Чистых, так и под последующими названиями павликиан, патаренов и лионских бедняков, вплоть до начала двенадцатого века, как видно из последовательных указов, изданных против них.* К этому времени к ним присоединились некоторые выдающиеся реформаторы из Римской церкви, такие как Петр де Брюи (1104–1124 гг. н. э.), Генрих и Иосиф, его ученики (1116–1148 гг. н. э.), и Арнольд Брешианский (1135–1156 гг. н. э.), с которого настоящая книга начинает свои «Памятные повествования о баптистских мучениках».

* Мы не спорим с Неандером из-за его прискорбно искаженного и противоречивого описания «катаров» и некоторых других сообществ Средних веков. Он и сам не был им доволен. Его честность все бы исправила, но ему недоставало настоящего ключа к задаче.

Из быстрого обзора истории баптистских мучеников с самого начала, который мы только что сделали, мы извлекаем несколько интересных выводов.

1. Баптисты без всякого труда прослеживают свои принципы и свои церкви до апостольского века. Наши враги часто говорили, что мы возникли в германском городе Мюнстере в 1534 году. Достойны сожаления слабость или невежество такого утверждения, от кого бы оно ни исходило. Нетрудно было бы привести выдающихся историков из числа сторонников крещения младенцев, опровергающих эту клевету, в особенности Лимборха и Мосгейма прошлого столетия. Но мы предпочитаем сослаться на двух историков нынешнего столетия, избранных королем Голландии, чтобы составить для нужд правительства историю «Происхождения голландских баптистов». Доктор Ипей, профессор богословия Гронингенского университета, и доктор Я. Я. Дермаут, капеллан короля, оба из Голландской реформатской церкви, в подлинном труде, подготовленном таким образом и изданном в Бреде в 1819 году, приходят к следующим обдуманным выводам:

«Меннониты происходят от достаточно чистых евангельских вальденсов, которых гонения рассеяли по разным странам и которые в последней части двенадцатого столетия бежали во Фландрию и в провинции Голландию и Зеландию, где жили простой и образцовой жизнью — в деревнях как земледельцы, в городах как ремесленники, — свободные от обвинения в каких-либо грубых безнравственностях и исповедуя самые чистые и простые принципы, которые воплощали в святом образе жизни. Они, таким образом, существовали задолго до Реформатской церкви Нидерландов». И далее: «Мы теперь убедились, что баптисты, которых прежде называли анабаптистами, а в последующее время меннонитами, были изначальными вальденсами, и что они с давних пор в истории Церкви удостоены чести такого происхождения. По этой причине баптистов можно считать единственной христианской общиной, устоявшей со времен апостолов, и христианским обществом, сохранившим чистыми учения Евангелия на протяжении всех веков. Совершенно правильное внешнее и внутреннее устройство баптистской деноминации служит подтверждению истины, оспариваемой Римской церковью, что Реформация, совершившаяся в шестнадцатом столетии, была в высшей степени необходима, и в то же время опровергает ошибочное мнение католиков, будто их общение — самое древнее».*

* Любопытно, что вследствие этого правительство Голландии предложило меннонитским церквам поддержку государства. Это предложение было вежливо, но твердо отклонено как несовместимое с их основополагающими принципами. См. «Прощальные письма» Уорда, 1821.

Пусть помнят, что ученые мужи, говорящие это и говорящие это вслух в уши величества после тщательного исследования, сами не баптисты. Это признание редчайшей откровенности. «Ибо скала их не как наша Скала; сами враги наши судьи [в этом].».

Но чего стоило баптистам сохранять свои церкви чистыми во все века среди изобилия порчи, ереси, раскола, тирании и гонений, в некоторой мере покажет эта книга о баптистских мучениках.

2. Баптистские принципы всегда процветали там, где правящие власти позволяли им терпимость. Баптисты, правда, часто освещали мрак истории пламенем своих мучеников и вынуждали обратить на себя внимание хроник и соборов самой обширностью, разнообразием и силой своих страданий. Снова и снова, как в первоначальные времена, кровь мучеников становилась семенем Церкви; но когда им давали хоть небольшую передышку в какой-либо части света, они вырастали, как трава из-под косы косаря; или, скорее, как дуб, склонивший высокую вершину под топором, вновь обновляет свои ветви, свой горделивый ствол, свою зелень и свою силу. Свидетельством тому — стремительный рост их на Востоке в седьмом веке, в Италии и Франции в двенадцатом, во всей Европе в шестнадцатом, при Английском Содружестве в семнадцатом и в Соединенных Штатах со времени Американской революции.*

* Те, кто думает вести борьбу с баптистами как с современной, реакционной, эфемерной сектой, жестоко ошибутся.

3. У баптистов есть не только свои мученики; ясно, что со времен Христа они дали самых чистых, самых великодушных и самых многочисленных мучеников во всем христианском мире. Это верно со дней апостолов и на протяжении всего Средневековья. Послушайте, что говорит об этом протестантам Реформации римско-католический прелат кардинал Гозий, председатель Тридентского собора:

«Если вы посмотрите на их бодрость в страдании от гонений, анабаптисты опережают всех еретиков. Если вы обратите внимание на число, то, вероятно, по многочисленности они кишели бы над всеми остальными, если бы их не терзали жестоко и не истребляли ножом гонений. Если вы взглянете на внешний вид благочестия, то и лютеране, и цвинглиане должны будут признать, что те намного их превосходят. Если вас тронет хвастовство словом Божьим, то они не менее смелы, чем Кальвин, в проповеди; и их учение должно стоять высоко над всей славой мира, должно стоять непобедимо над всякой властью, потому что это не их слово, а Слово Бога живого».†

† «Борьба и торжество религиозной свободы», с. 88.

4. Мы видим еще один факт, придающий нашей деноминации особую и славную черту. Как бы много баптисты ни пострадали от других, они никогда не отвечали тем же; никогда, будучи у власти, не отстаивали принцип гонения и не применяли его на практике, но стояли среди гонящих сект одиноко и в одиночку как бесстрашные поборники и образцы свободы совести. Они делали это, притом на твердых библейских основаниях, присущих их взглядам на крещение, и потому защищали свободу совести в самой полной мере. Тому свидетельство — периоды их могущества в Италии, в Армении, Сирии и Малой Азии, в Южной Франции, в средневековой Римской республике, в Польше в шестнадцатом веке, в Англии, Ирландии и особенно в Род-Айленде в семнадцатом, в Соединенных Штатах при составлении Американской конституции и с тех пор — в новых конституциях штатов, во многих из которых они составляли явное большинство населения. Ни одна секта, чье происхождение восходит на два столетия назад, не может разделить с ними эту славу. Квакеры, моравские братья и методисты — позднего происхождения. Принцип религиозной свободы, отличительный принцип баптистов во все века, мы, однако, с радостью добавляем, ныне повсеместно принят другими деноминациями в Соединенных Штатах и быстро распространяется по миру.

5. Баптисты, хотя по большей части из бедных мира сего, богатых одной лишь верой и неизвестных молве, как и первые христиане, тем не менее почти во все века имели среди себя людей самой выдающейся учености и способностей, умерших мучениками за веру. Начиная со времен Новациана, их противники взяли обыкновение называть все общество именем его самого выдающегося вождя, как будто это только новая секта, основателем которой он был. Так катаров называли новацианами, затем павликианами, затем петробрусианами, генрихианами, иосифитами, потом арнольдистами, вальденсами, лоллардами, меннонитами; и им никогда не позволяли носить нынешнее имя баптистов, пока не была законно признана их терпимость в Англии в 1688 году. Но им, как мы видели, принадлежат все боговдохновенные писатели Нового Завета, источники нашей христианской литературы: Матфей, Марк, Лука, Иоанн, Иаков, Иуда, Петр и сам Павел, блестящий ученик Гамалиила. Им принадлежат все христианские писатели второго века, включая Юстина Мученика, Иринея, Климента Александрийского, Тертуллиана, а в следующем веке — Ипполита и даже самого Оригена. И со времени Чистого отделения в 251 г. н. э. они могут назвать имена среди благороднейших. У самого Новациана не было равного в его время, как показывают сохранившиеся его сочинения. Но большинство их сочинений погибло. Те же гонения, что отняли у них церкви, свободу и жизнь, подавили их школы и книги, оставив им лишь одну Книгу, с которой они никогда не расставались, — основу их принципов, руководство их поведения и опору их надежды среди ужасов мученичества: Библию. Церкви, поддерживаемые государством, с застывшими символами веры, канонами и формами, могли обойтись без Библии; но Чистые церкви в своем возвышенном несогласии и протесте — не могли.

6. Мы узнаем, что у баптистов Славное прошлое, история которого еще почти не написана, и что, вырастая из глубоких корней Прошлого и распространяясь по мере распространения Писания и духовной религии, при помощи исторического исследования и всеобщей свободы, они имеют в запасе Славное будущее. Все, что им теперь нужно в каждой стране на земле, — та самая свобода, которую они всегда давали и с радостью дают, чтобы обеспечить конечное торжество своих принципов. Так же верно, как то, что «многие будут бегать туда и сюда, и знание умножится.»; так же верно, как то, что свет луны, по прекрасному образу пророка, будет «как свет солнца, а свет солнца будет [светлее] всемеро, как свет семи дней»; так же верно, как то, что придет время, когда святые получат царство, и духи мучеников вновь оживут в их преемниках на земле и будут царствовать со Христом тысячу лет, — так же верно, судя по всему прошлому и всему настоящему, окончательное торжество баптистских принципов. Построенные на Книге Божьей, на честном поле они не устоят ни перед чем. Они уже теперь побеждают всех остальных в Соединенных Штатах постоянным потоком успехов;* они более основательно реформируют Реформацию в Европе, в Африке и Азии, на островах океана, и вообще везде, где пламенное благочестие стремится к обращению мира, они набирают силу; и теперь есть надежда, что скоро они распространятся по всему Востоку, включая Индию, Бирму, Сиам и Китай, — страны, в которых проживает более половины населения земного шара. Да приидет, о Господи, Царство Твое!

* Лука записывает, как свидетельство торжества христианской Истины во дни апостолов, что «И слово Божье росло; и число учеников сильно умножалось в Иерусалиме; и большая группа священников была послушна вере.».

Один сведущий автор недавно утверждал, что число членов, принимаемых в баптистские церкви в последние годы из других деноминаций, превышает 2000 в год и что число служителей, принятых таким образом по перемене убеждений, равняется одному на каждую неделю в году. По своему принципу это великое движение прямо противоположно движению епископа Айвза и пьюзеитов. И оно — сверх примерно 50 000 новообращенных ежегодно. См. «Крисчен ревью», январь 1854 года.

7. Но если все это так, у баптистов есть священный долг: сначала перед самими собой, а затем перед всем христианским миром. Они должны стремиться возродить среди себя Дух Мученичества — «не духа боязни; но силы, и любви, и здравого ума.». Они должны представить тела свои вместе с душами, сердцами и всем достоянием своим в жертву живую, святую, благоугодную Богу, как их разумное служение. Они не должны сообразоваться с веком сим, но преобразовываться обновлением ума и жизни в более высокой степени. Они должны лучше оценить достоинство своих библейских принципов, славу своей прошлой истории, величие своего положения и предназначения. Они должны с помощью Духа Святого исследовать и совершенствовать самих себя, «Просветив глаза вашего понимания; чтобы вы знали, что есть надежда его призвания, и какое богатство славы наследия его в святых,». Они должны полнее чтить, любить и молиться за людей Господних всякого имени и стараться делать им добро, извлекать пользу из всей благодати, которая в них есть, и стремиться восполнить то, чего еще недостает им в знании, вере или практике. Они должны полнее являть ту любовь, которая долготерпит, милосердствует, не завидует, не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине, все покрывает, всему верит, на все надеется, все переносит. Это и есть истинный дух мученичества, без которого, хотя бы мы и раздали все свое имение на пропитание нищих и отдали тело свое на сожжение, нам нет в том никакой пользы.

Таков был дух Баптистских Мучеников, чьи памятные повествования читатель найдет в этой книге. Ничего подобного прежде не появлялось в этой стране и даже в Англии. Хотя книга, как и признается, далеко не полна — в нее включены лишь те, кто пострадал за Христа до смерти, она возвращается во времени лишь к Средним векам и ограничена Европой как полем действия, а на этом ограниченном поприще предпочла принцип отбора принципу накопления, — в ней, как окажется, собрано великое разнообразие самых достоверных, самых трогающих сердце, а также чистых, благородных и торжествующих примеров, говорящих о принципах нашей веры и силе Евангелия. Она дает нам имена, которыми ради Христа баптисты вправе гордиться и которым сам мир «не даст охотно умереть». Не называя больше, вот Арнольд Брешианский, ярчайшее имя Италии в Средние века; Иероним Пражский, самый образованный человек своего времени; и Губмайер из Регенсбурга, друг Эразма, сподвижник первых реформаторов, причисляемый самими римлянами наряду с Лютером, Цвингли и Кальвином к четырем великим вождям Реформации. Ниже по положению и учености, но не по значению — мудрый и добрый Ганс из Овердама, светлый юный Жак Досье из Леувардена, любящий, но верный Иеронимус Сегерсон из Антверпена и крепкий, прямодушный английский йомен Ричард Вудман из Сассекса, ум которого, кажется, так же силен, как железо, с которым он работал изо дня в день. Из слабого пола — кроткая, но героическая Елизавета из Леувардена, Мария из Монжу, более счастливая, чем невеста, в час своего мученичества, Энн Аскью, из благороднейшей крови Англии, но еще благороднейшая своей христианской верой и стойкостью, и Элизабет Гонт, никогда не забываемая мученица евангельской христианской Любви, чье имя сохранил епископ Бернет.

Ричард Бакстер где-то говорит, что «мог бы умереть за Любовь так же охотно, как за любой член Символа веры». В то время как он высказывал это справедливое и прекрасное чувство, Элизабет Гонт воплощала его в пламени в Тайберне. Изображение ее мученичества служит подобающим фронтисписом этого тома; он украшен также гравюрами «Утопление Марии из Монжу», «Допрос Энн Аскью в лондонском Тауэре» и ее страдания на костре в Смитфилде.

Многих благородных имен баптистских мучеников мы здесь не находим, но нельзя вместить все в один том такого объема. Мы не сомневаемся, что эта замечательная книга будет тепло принята каждым настоящим баптистом Союза.

Филадельфия, 1 мая 1854 года.

Предисловие

Содержание этого тома в основном почерпнуто из старых трудов о мученичестве, таких как «Деяния и памятники» Фокса и «Голландский мартиролог» Браата, а также из более современных источников — Кросби, Айвими, Манна, Джонса, Бенедикта, Андерхилла, Тейлора, Тонны, Пуддикомба и других. Отбор был сделан так, чтобы вместить в том умеренного размера как можно больше занимательных происшествий, евангельской истины и просвещенного противостояния заблуждению; а постоянно имелась в виду цель — побудить к святой и энергичной деятельности христиан, и особенно баптистов, этих Соединенных Штатов.

Внимательный читатель заметит, что приложено немало усилий, чтобы подтвердить достоверность изложенного, как общего, так и касающегося деноминации. Мы полагаем, что не может быть разумного сомнения ни в отношении главных приведенных здесь фактов, ни в том, что каждый и всякий из этих святых мучеников принадлежал к баптистскому братству.

Вообще говоря, свидетельства этого последнего факта неопровержимы. Новозаветному баптисту это должно доставить немалое удовлетворение и высочайшее основание для благодарения Богу за то, что наши библейские принципы были так полно испытаны и вышли чистыми из «огненного искушения».

Вниманию читателя настоятельно рекомендуется Исторический очерк, предшествующий самому труду и написанный уважаемым редакционным секретарем Американского баптистского издательского общества. Там он найдет изложение фактов и принципов, которые вполне могут привести к серьезному размышлению и настойчивым действиям.

Труд, вложенный в этот том, не пропадет даром, если по Божьему благословению духовные интересы отдельных читателей и высочайшее благоденствие нашей любимой страны будут хоть в какой-то мере продвинуты его содействием.

Б.

Филадельфия, 1854 год.

Иллюстрации

Сожжение миссис Элизабет Гонт (фронтиспис).

Плаха (виньетка).

Тиски для пальцев.

Утопление Марии из Монжу.

Допрос Энн Аскью членами совета.

Место сожжения в Смитфилде, Лондон — мученичество Энн Аскью.

Пусть ветер прах их развеет
Иль унесет волна, —
Он будет сохранен, и в день
Последний соберется он.

И из рассеянного праха,
Вблизи и вдалеке,
Взойдет обильное семя
Свидетелей о Боге.

Иисус принял уже
Их последний вздох;
Но тщетно Сатана хвалится
Победой в их смерти.

И все же, и все же, мертвые, они говорят
И ликующим языком возвещают
Многим пробуждающимся землям
Единое спасающее Имя.

Лютер

Вводные замечания

Некоторый разряд людей, поднявшихся за последние сорок лет и, по-видимому, прямо стремящихся, если возможно, вернуть христиан в Рим, отзывается пренебрежительно о мучениках прошлых веков. Над таким извращением ума у таких людей мы едва ли можем удивляться, но должны глубоко скорбеть; ибо, как хорошо сказал недавний писатель на эту тему: «Если когда-нибудь люди заслужили для своей памяти дань честной хвалы, то это те самоотверженные и львиносердые мученики за истину, которые не дорожили жизнью своей, но стояли твердо в первых рядах битвы, доблестные за истину до самого падения, и в падении побеждали».

Многочисленные признаки показывают нам, что как в этой стране, так и в Европе близится война принципов — великая нравственная борьба между так называемым протестантизмом и папизмом, и что противоборствующие стороны, по-видимому, вступят в схватку с великой энергией. Мы горячо надеемся, что друзья истины проявят горячую приверженность ее простым и могучим началам и что они будут обращать взор к небесам за силой и мудростью, в которых нуждаются.

Среди средств, применяемых, чтобы воодушевить христианского воина в битве и произвести впечатление на умы окружающих зрителей, показ примеров «великого облака свидетелей» истины, которые пели хвалу Богу в темнице, спокойно подчинялись мукам дыбы или с бодростью шли на костер ради славы Христа, всегда производил могучее действие. Правда, наука, да и ложная религия тоже имели своих мучеников, которые таким образом свидетельствовали о своей искренности; но заставили ли они когда-нибудь распутного гонителя признать истину и восхититься духом пылкого благочестия? Заставили ли когда-нибудь тех, кто до тех пор не верил в Евангелие, искать прощения своих грехов и выходить вперед, чтобы креститься вместо мертвых? Посмотрите на последствия смерти Стефана для тех, кто был ее непосредственным свидетелем, и для Церкви и мира с тех пор; и увидите, как во все века кровь мучеников умножала, очищала и возвышала Тело Христово.

Мы не можем читать повествования о мучениках, с которыми читатель теперь знакомится, не будучи убежденными, что там, где в душе человека процветает религия, там и дух мученичества, проявляющийся в его нраве и поведении. Самоотречение и готовность нести крест всегда будут существенны для истинного христианского характера. Может быть мученичество без дыбы, темницы или костра; но этот дух не может существовать, если нет готовности вынести все это, если понадобится. «Я готов, — сказал один из наших миссионеров при своем рукоположении, — я готов, если призовут, умереть на миссионерском поприще; пока я не вступлю на него, у меня не может быть покоя; а занятый этим трудом, я смогу умереть с торжеством». Таков дух, подобающий тем, кого Иисус Христос признает Своими братьями.

Для каждого преданного баптиста не может не быть великим удовлетворением то, что общество, к которому он принадлежит, во все века давало самых ревностных приверженцев делу Христа и что множество его членов буквально «прославили Бога в огне». Кардинал Гозий, один из председателей Папы на Тридентском соборе, говорит: «Если бы истина религии определялась по готовности и бодрости, с какой человек любой секты переносит страдание, то мнение и убеждение никакой секты не могло бы быть вернее, чем у баптистов: ибо за последние двенадцать столетий не было никого, кто был бы наказан более жестоко или более бодро выносил бы и даже сам искал самых жестоких видов наказаний, чем эти люди».

«Анабаптисты, — говорит старый епископ Латимер, впоследствии сам мученик, — сжигались в разных частях королевства и шли на костер с великой стойкостью».

Читая записи о мучениках, переданные нашему веку писателями разных убеждений, христианин-баптист обычно встречает некоторую трудность в том, чтобы узнать своих собственных братьев и сестер. С одной стороны, некоторые принципы, особо отличавшие старых баптистов, — такие как суверенность Христа в Его Церкви, достаточность Писания для руководства людей во всякой истине, право частного суждения во всех делах религии и полная свобода каждого человека действовать самому, под ответственностью перед Богом, — были полностью или отчасти приняты и некоторыми из тех, кто не был погружен; с другой — очень многие баптисты умерли, не оставив записанного практического свидетельства о чистоте христианских установлений. Добрый старый «отец Фокс» в своих «Деяниях и памятниках» скрывает, где может, взгляды наших отцов на их особенности; а когда не может этого сделать, старается смягчить и извинить то, что сам добрый старик считал лично «заблуждениями анабаптистов». Тем не менее факты порой все же раскрываются, даже у него самого, а в других случаях у современных писателей; так что немалая трудность возникает при выборе из великого числа тех, кто умер не только за Евангелие, но и за то, чтобы сохранить в Церкви «установления так, как они были преданы».

Читатель увидит по ходу чтения этого тома, что дух мученичества отличается сверхъестественным началом, которое апостол Павел называет верой и на котором он основывает чистоту, самоотречение и страдания славных патриархов, благородного воинства мучеников, гонимой Церкви Божьей от начала до того часа, когда он сел писать христианам-евреям. Это начало не проистекает ни из какого известного естественного источника, но выше человеческой философии, убеждения и уверенности. Это полная и целая вера в собственное свидетельство Бога, порождаемая в сердце воздействием Святого Духа.

Потому дух христианского мученичества опирается на сверхъестественную поддержку. Бог присутствует, чтобы дать особую помощь. Потому Латимер, давно согбенный немощами старости, стоял прямо и твердо на костре; потому и робкая и нежная женщина забывала свою слабость и, когда огонь пылал вокруг нее, являла несокрушимое мужество и силу.

Этот дух связан и со сверхъестественной перспективой. Он воплощает, осуществляет и усваивает невидимые вещи вечного мира. Он представляет уму даже самого Бога как присутствующего, Который из Своей полноты наполняет все его способности. Подобно Моисею, мученик терпит, «как бы видя того, кто невидим.»; и это заставляет нынешнее состояние сжиматься в душе до сравнительного ничтожества. Такие люди всегда были «сильны в Господе, и в силе могущества его.».

Как не похож на все это дух гонения! Во все века «Да и все, кто желает жить благочестиво во Христе Иисусе, будут терпеть гонение.»; но кто может обозреть это чудовище и его торжества без глубочайшего ужаса и негодования? Порождение Сатаны, гонение родилось в аду. Мерзкое по своей природе и по своим целям, оно лелеется теми, кто любит рассеивать стрелы, головни и смерть, куда бы ни пошли. Гонение питается только добродетельными; оно тянется лишь к жертвам такого рода и, словно устав от собственного существования, стремится одним усилием пожрать их всех и так, подобно анаконде, одной могучей трапезой завершить свое дело и добыть себе смерть. Оно изгоняется из жилищ искренности и истины и лелеется только лицемерием и ложью. Оно превращает мир, насколько преобладает, в нравственный Акелдаму; но часто само расстраивает свои замыслы, слишком публично выставляя свои отвратительные черты и своих гнусных союзников. «Тот, который сидит на небесах, посмеется» замыслам этого врага; Он держит его «в осмеянии» и обращает его действия к цели Своей славы.

Многие из занимавших престолы власти, полагавшие, что их подданные обязаны подчиняться их правлению, сколь бы произвольным оно ни было и сколь бы ни противоречило свободе, которая есть право рождения каждого человека, сделали даже религию креста всего лишь орудием осуществления своих тиранических замыслов, забыв тем самым о своей ответственности перед Богом и людьми. Они соединили Церковь с Государством и стремились заставить всякую волю склониться пред их прихотью или решили подавить противящегося одним своим нахмуренным взглядом.

Мудрое устроение Божественного Промысла в том, что гонению позволено наслаждаться публичной жестокостью и радоваться тому, что оно считает позором своих жертв. Исповедник религии Иисуса не мог во времена папских гонений отречься, как отрекались некоторые под влиянием страха страданий, не неся знака этого на своей одежде до самого дня смерти. Записи о гонениях описывают нам тех, кто отрекался от веры Христовой и кого приговаривали всю жизнь носить вязанку хвороста. Таких лиц привязывали за шею полотенцами к столбу, крепко держали им руки и клеймили на щеке раскаленным железом, что называлось клеймением; после этого их принуждали носить вязанку прутьев, вышитую или нарисованную на левом рукаве верхней одежды, в знак того, что они чудом избежали сожжения; и если они когда-либо снимали ее, закон присуждал сжечь их.* Каково же должно быть свойство религии, которая дозволяет все это и притязает на принятие ее всем миром!

* Не будет бесполезно привести перечень расходов на мученичество два-три столетия назад в нашем отечестве. Вдумчивый читатель не только увидит в нем любопытную подробность, но и благоговейно поблагодарит Бога за то, что, что бы ни ожидало в будущем, нам не грозит ближайшая перспектива траты государственных денег таким образом в нашей счастливой стране.

Когда Страйп писал свои «Записки об архиепископе Кранмере» в 1693 году, он обнаружил, что книга, в которую городские судебные приставы вносили расходы на мучеников во время их пребывания в Оксфорде, еще существует, и она, вероятно, сохраняется и поныне среди рукописей этого университета. Суммы, уплаченные за сожжение архиепископа Кранмера и двух его сострадальцев, Ридли и Латимера, значатся в книге так: «За сто вязанок хвороста — 6 шиллингов; за полтораста вязанок утесника — 3 шиллинга 4 пенса; за доставку их — 8 пенсов; двум работникам — 1 шиллинг 4 пенса; за три воза вязанок хвороста для сожжения Ридли и Латимера — 12 шиллингов; воз вязанок утесника — 3 шиллинга 4 пенса; за доставку этих четырех возов — 2 шиллинга; столб — 1 шиллинг 4 пенса; за цепи — 3 шиллинга 4 пенса; за скобы — 6 пенсов; работникам — 4 пенса». Все приведенное — точные выписки из счетов лица, ведавшего устройством погребальных костров.

Читателям, несомненно, будет приятно, если эти вводные замечания закончатся следующими стихами графа Сарри, которому довелось пострадать в царствование капризного тирана Генриха VIII и который написал их в предвидении этого торжественного события, над которым он, однако, мог счастливо восторжествовать. Мы можем назвать их

Гимн мученика

Жизнь моя — тень, мои дни
Стремительно клонятся к смерти;
Господь мой — Жизнь, Он поднимет
Мой прах снова, даже мой.
Сладкая истина мне:
Я воскресну
И этими очами
Спасителя моего увижу.

Мирная могила сохранит
Мои кости до того сладкого дня,
Когда я пробужусь от долгого сна
И оставлю мое ложе из глины.
Сладкая истина мне:
Я воскресну
И этими очами
Спасителя моего увижу.

Господь мой — Его ангелы
Затрубят в свои золотые трубы,
И по этому желанному зову
Моя могила будет разрешена.
Сладкая истина мне:
Я воскресну
И этими очами
Спасителя моего увижу.

Я говорил — порой со слезами:
Ах, мне горько умирать!
Господи, утиши эти страхи;
Жизнь моя — с Тобой на высоте.
Сладкая истина мне:
Я воскресну
И этими очами
Спасителя моего увижу.

Что значит, что сердце мое дрожит,
Так робея смерти?
Жизнь моя и я не расстанемся,
Хотя я и отдам дыхание.
Сладкая истина мне:
Я воскресну
И этими очами
Спасителя моего увижу.

Тогда добро пожаловать, безвредная могила;
Через тебя я пойду на небо,
Господь мой — Его смерть спасет
Меня от пламени внизу.
Сладкая истина мне:
Я воскресну
И этими очами
Спасителя моего увижу.

Глава I. Христиане-мужчины, преданные мученической смерти на континенте Европы

Арнольд Брешианский

Семь веков, семь веков уж прошло с тех пор,
Как Истина с Римом боролась,
Как Небо Италии слезы узрело
И Арнольда любимый зазвучал голос!

Он говорил — и встала Италия,
Пронзенная пламенным голосом пророка;
Религия над врагами торжествовала,
И Свобода воспела имя Арнольда.

Но ах, умолк голос мученика,
Прах его развеян по водам Тибра;
Истина, Свобода, Право растоптаны Властью,
И Рим упился кровью святых!

Дж. Н. Браун

Около 1137 года в Италии появился реформатор, оказавшийся могучим противником Римской церкви; он не уступал никому из носивших это имя в стойкости и рвении, а в талантах и учености превосходил большинство. Это был Арнольд Брешианский — человек, замечательный силой благочестия и строгостью нравов.

В молодости он ездил во Францию и учился у знаменитого Петра Абеляра. Покинув эту школу, он вернулся в Италию, принял монашеское одеяние и начал распространять свои взгляды на улицах Бреши, где вскоре привлек внимание. Особенно он направлял свое рвение против богатства и роскоши римского духовенства, и его благородное красноречие вскоре пробудило жителей Бреши, которые чтили его как Апостола религиозной свободы и восстали против тирании епископов. Римская церковь встревожилась его смелыми нападками и на соборе осудила его на вечное молчание.

Арнольд тогда покинул Италию и нашел убежище в швейцарском кантоне Цюрих. Здесь он приступил к своей системе реформы, в которой тогда как никогда была нужда. Некоторое время он имел успех, обратив даже папского легата; но влияние знаменитого Бернара, аббата Клервоского, вынудило его покинуть кантон.

Смелый человек задумал тогда план и рискнул отчаянным опытом — отправиться в Рим и водрузить знамя реформы в самом сердце столицы. В этом деле он настолько преуспел, что привлек на свою сторону Сенат и произвел народную перемену власти. Понтифик упорно боролся за сохранение своего господства, но в конце концов не выдержал натиска. Евгений III покинул Рим, и Арнольд, воспользовавшись его отсутствием, внушил народу необходимость положить пределы церковной власти. Взгляды Арнольда имели влияние среди народа и на нескольких духовных лиц. Но, не будучи готовыми к свободе, они довели свои меры до крайности, оскорбляли духовенство и жгли его имущество.

Они потребовали, чтобы все духовные лица присягнули на верность новой конституции. «Арнольд, — говорит Гиббон, — дерзнул сослаться на слова Христа, что Его царство не от мира сего. Аббаты, епископы и сам Папа должны были отречься либо от своего положения, либо от своего спасения».

Наконец, в 1155 году Папа наложил на город интердикт. Поскольку меч не входил в доспехи Арнольда, благородный воин удалился в Тоскану. Там его схватили, привезли обратно в Рим, осудили, распяли и сожгли. Его прах бросили в Тибр.

Духовенство торжествовало в его смерти и думало, что вместе с его прахом рассеяна и его секта. Но его благородный дух религиозной свободы не умер, а вместе с его памятью хранился в сердцах реформаторских умов в будущих поколениях, таких как Виклиф, Гус и их соратники. И даже его непосредственные последователи не вымерли, ибо АРНОЛЬДИСТЫ нередко встречаются в церковной истории как общество, достойное его имени и нашего глубокого уважения.

Множество весьма решающих фактов показывают, что Арнольд был баптистом. Бернар обвиняет его последователей в том, что они насмехаются над крещением младенцев. Эвервин в Германии также говорит: «Арнольдисты отвергают [католические] таинства, в частности крещение, которое они совершают только над взрослыми, ссылаясь на то место: Тот, кто верит и крещен, спасен будет». И, одним словом, сам Арнольд был официально осужден Латеранским собором за отвержение крещения младенцев.

Иероним Пражский

Этот замечательный человек был близким другом и спутником знаменитого Иоанна Гуса в начале пятнадцатого века. Он с юности отличался стремлением к знаниям и провел много лет в университетах Праги, Парижа, Гейдельберга, Кельна и Оксфорда. В последнем университете он познакомился с сочинениями Виклифа; он перевел их на свой родной язык и по возвращении открыто объявил о горячей приверженности его взглядам. Помимо факта, изложенного в письме к Эразму из Богемии, что последователи Гуса «никого не допускают, пока он не погружен в воду, и считают друг друга без различия званий братьями и сестрами», и утверждения Робинсона, что проповеди Гуса были полны «анабаптистских заблуждений», как их называли, и что многие из его последователей стали баптистами, Орчард сообщает нам, что он был крещен погружением некоторыми из Греческой церкви. Это воззрение на вероучение Иеронима и тот факт, что он был мирянином, объясняют, почему многие историки вовсе опускают его имя. Но это упущение можно вполне простить, пока у нас есть полный и удовлетворительный рассказ, предоставленный некоторыми из его самых сильных врагов.

Когда Иероним, находясь вдали, услышал, что его возлюбленному другу Иоанну Гусу грозит опасность перед Констанцским собором в 1411 году, он поспешил ему на помощь, был вскоре схвачен и судим вместе с ним, и оба были приговорены к смерти. Гус, однако, пострадал на несколько месяцев раньше. Похоже, был период, когда, как и Кранмер, Иероним поколебался в вере и отрекся; но его верность Спасителю скоро возобновилась, и он умер на том же костре, где был принесен в жертву Христу его дорогой друг Гус. «Кровавые летописи человеческого рода, — говорит Боннешоз, — быть может, не представляют более отвратительного зрелища, чем погребальный костер Иеронима». Поджо, секретарь Папы, откровенный, чистосердечный человек, видел и слышал Иеронима на соборе и написал в письме к своему другу Леонарду Аретино похвалу ему в духе восхищения и любви. Он говорит: «С тех пор как я вернулся в Констанц, мое внимание целиком занято Иеронимом, богемским еретиком, как его называют. Красноречие и ученость, которые этот человек проявил в своей защите, так необычайны, что я не могу удержаться, чтобы не дать Вам краткий отчет о нем. Признаться по правде, я никогда не знал, чтобы искусство речи так приближалось к образцу древнего красноречия. Поистине изумительно было слышать, с какой силой выражения, с какой беглостью языка и с какими превосходными доводами он отвечал своим противникам. Не менее поразили меня изящество его манер, достоинство его жестов и твердость и постоянство всего его поведения. Мне было больно думать, что такой великий человек страдает под столь ужасным обвинением. Справедливо ли это обвинение, знает Бог; что до меня, я не вникаю в его существо, довольствуясь решением моих начальников. Но я дам Вам краткое изложение его суда.

После того как против него было доказано много статей, ему наконец дали позволение отвечать на каждую по порядку; но Иероним долго отказывался, настойчиво утверждая, что ему нужно сказать многое прежде в свою защиту и что его следует выслушать сначала вообще, прежде чем он спустится к частностям. Когда в этом ему отказали, он сказал, стоя посреди собрания: „Вот правосудие, вот справедливость! Окруженный врагами, я объявлен еретиком. Я осужден прежде, чем меня допросили. Будь вы всеведущими богами, а не собранием погрешимых людей, вы не могли бы действовать с большей самоуверенностью. Ошибаться — удел смертных; и вы, как ни возвышены, подвержены этому. Но помните, что чем выше вы возвышены, тем опаснее последствия ваших ошибок. Что до меня, я знаю, что я ничтожество, недостойное вашего внимания; но, по крайней мере, подумайте, что несправедливый поступок в таком собрании послужит опасным примером“. Это и многое другое он произнес с великим красноречием среди весьма беспокойного и непристойного собрания; и в этом по крайней мере он преуспел: собор постановил, что он должен сначала отвечать на возражения, и пообещал, что затем ему дадут свободу говорить. Невероятно, с какой остротой он отвечал и с какой изумительной ловкостью отражал каждый удар своих противников. Ничто не ускользало от него: все его поведение было поистине величественно и благочестиво. Если он в самом деле был таким человеком, каким его представляла его защита, то он был так далек от того, чтобы заслуживать смерти, что, по моему суждению, не был виновен ни в какой степени. Словом, он старался доказать, что большая часть обвинений — чистые измышления его противников. Среди прочего, будучи обвинен в ненависти к святому престолу, папе, кардиналам, прелатам и всему духовному сословию и в клевете на них, он простер руки и сказал самым трогательным тоном: „К какой стороне, преподобные отцы, мне обратиться за защитой? Кого мне молить? Чьей помощи ждать? От кого из вас не отдалило меня это злонамеренное обвинение? Кого из вас оно не превратило из судьи в непримиримого врага? Оно было приведено поистине искусно! Хотя другие части их обвинения были менее важны, мои обвинители могли вполне рассудить, что если это будет навешено на меня, оно не преминет навлечь на меня общее негодование моих судей“».

Из слов этого секретаря, Поджо Браччолини, видно, что на третий день своего суда Иероним получил позволение защищаться. «Он начал с молитвы к Богу, о помощи Которого он проникновенно молил. Затем он сослался на светскую историю и на несправедливые приговоры, вынесенные Сократу, Платону, Анаксагору. Далее он обратился к Писанию и представил страдания достойных мужей; а затем остановился на существе рассматриваемого дела, опираясь целиком на доверие к свидетелям, которые, как известно, ненавидели его; и здесь его призыв произвел сильное впечатление на умы слушателей и немало поколебал доверие к свидетелям. Невозможно было слушать этого трогательного оратора без волнения. Каждое ухо было пленено, и каждое сердце тронуто. Но надежды в его пользу были тщетны; он поставил себя вне всякой возможности милосердия. Бросая вызов смерти, он даже вызвал на себя висевшую над ним месть. На протяжении всей этой речи он показал самую изумительную силу памяти. Он был почти год заточен в темнице, суровость обращения в которой он осуждал, но на языке великого и доброго человека. В этом ужасном месте он был лишен книг и бумаг; и все же, несмотря на это и на постоянную тревогу, которая должна была над ним висеть, он испытывал не больше затруднений в нужных авторитетах и цитатах, чем если бы все промежуточное время досуга провел в своем кабинете». В своей защите «голос его был сладок, отчетлив и полон; жест его во всех отношениях наиболее подходил, чтобы выразить негодование или вызвать жалость, хотя он не делал напускных обращений к страстям своих слушателей. Твердый и неустрашимый, он стоял перед собором, собранный в себе, не только презирая смерть, но, казалось, даже желая ее. Величайший характер древней истории не мог бы превзойти его. Если в истории есть справедливость, этого человека будут восхищаться все потомки. Я не говорю о его заблуждениях: пусть они остаются при нем. Чем я восхищался — это его ученостью, красноречием и изумительной остротой ума. Бог знает, не это ли стало основой его гибели.

Ему дали два дня на размышление, и за это время многие влиятельные лица, особенно господин кардинал Флорентийский, старались привести его к лучшему образу мыслей. Но, упорно держась своих заблуждений, он был осужден как еретик.

С веселым лицом и с более чем стоической твердостью он встретил свою участь, не страшась ни самой смерти, ни ужасной формы, в которой она явилась. Придя на место казни, он снял верхнюю одежду и коротко помолился у столба, к которому вскоре был привязан мокрыми веревками и железной цепью и обложен до груди вязанками хвороста. Заметив, что палач намерен поджечь дрова позади его спины, он крикнул: „Неси твой факел сюда. Исполняй свое дело у меня на глазах. Если бы я боялся смерти, я мог бы избежать ее“. Когда дрова начали пылать, он запел гимн, который жестокость пламени едва прервала.

Так умер этот необыкновенный человек. Это определение не преувеличено. Я сам был очевидцем всего его поведения. Какова бы ни была его жизнь, его смерть, без сомнения, — благородный урок философии».

К этому рассказу об Иерониме, предоставленному врагом его веры, нам остается добавить лишь, что он принял мученическую смерть 20 мая 1416 года.

Прим. пер.: в действительности Иероним Пражский был сожжен 30 мая 1416 года; на Констанцский собор он прибыл в апреле 1415 года (собор заседал в 1414–1418 годах), а Ян Гус был казнен 6 июля 1415 года.

Феликс Манц

Этот выдающийся человек, один из вождей Реформации в Германии, был уроженцем Цюриха и получил образование во всей учености своего века, поскольку его отец был каноником большого собора в месте его рождения. В 1519 году мы находим его изучающим еврейский язык вместе с выдающимся Цвингли под руководством Карлштадта, и известно, что он был в близких отношениях с этим Реформатором, как и с Миконием, Капитоном и другими вождями Швейцарской Реформации.

Около 1522 года он начал сомневаться в библейском характере крещения младенцев, много беседуя об этом с Цвингли, который сначала склонялся принять те же взгляды. Ход его исследований привел его далее к возражениям против десятин и ростовщичества и к желанию отложить особенности Рима быстрее, чем согласовывалось с мнениями Цвингли. Это привело к разрыву и к окончательному принятию Манцем взглядов баптистов. В 1523 году он начал публично проповедовать о крещении и настаивать на необходимости церкви, устроенной в согласии со словом Божьим. «Он хотел, — говорит Цвингли, — образовать церковь, свободную от греха». Так реформатор выразил мысль Манца — что церковь Христова должна состоять из верующих, крещеных во Христа, и только из них. Манц возражал также против присутствия и применения светской власти в церкви Божьей.

В трех диспутах, проходивших в Цюрихе в 1525 году, Манц, по-видимому, принимал участие и после мартовского был брошен в тюрьму, откуда, однако, бежал. Его благочестивая ссылка на освобождение Петра с помощью ангела как в известной мере применимую и к его собственному побегу дала его врагам повод утверждать, будто он говорил, что и ему ангельское существо отворило ворота темницы.

Теперь он усердно возвещал свободу Евангелия в разных частях Швейцарии и учил истинному устройству церкви. Он был крещен Блауроком, товарищем по страданиям; и в полях и лесах, как случалось, с еврейским и греческим Писанием в руках, он толковал слово Божье народу, толпами стекавшемуся к нему. Так как это противоречило запретительному повелению цюрихских магистратов, его сочли мятежником против законной власти и подстрекателем народа к бунту.

К концу 1526 года он был схвачен и заключен в башню Веленберг. Он признал, что крестил вопреки указу. Надо, сказал он, повиноваться Богу более, нежели людям. Не выказав признаков раскаяния, он был наконец осужден и 5 января 1527 года утоплен.

Буллингер пишет так: «Когда его вели от Веленберга к рыбному рынку и провели через мясные ряды к лодке, он хвалил Бога за то, что умирает за свою истину; ибо анабаптизм был прав и основан на слове Божьем, и Христос предсказал, что Его последователи будут страдать ради истины. И подобные речи он повторял настойчиво, споря с проповедником, который его сопровождал. По дороге к нему подошли его мать и брат и убеждали его быть твердым; а он упорствовал в своем безумии до самого конца. Когда его привязали к решетке и палач готов был бросить его в поток, он громким голосом запел: „Отец, в руки твои вверяю дух мой:“. И тут палач втащил его в воду, и он утонул. Тело его затем перенесли на площадь и погребли у святого Якова». «Здесь сообщают, — пишет Капитон Цвингли в конце того же месяца, — что ваш Феликс Манц понес наказание и умер славной смертью, вследствие чего дело истины и благочестия, которое вы отстаиваете, чрезвычайно подавлено».

Манц оставил после себя бумагу, написанную в последние дни ради ободрения его спутников в их скорбях; читатель с удовольствием с нею ознакомится.

«Сердце мое радуется в Боге, Который дает мне много разумения и ведет меня, чтобы я избежал вечной и бесконечной смерти. Потому славлю Тебя, о Христе, Господи небесный, что Ты помогаешь мне в моем бедствии и скорби; Спасителя Бога Ты послал мне как пример и свет, Который призвал меня до наступления моего конца в Свое небесное царство, чтобы я имел с Ним вечную радость и любил Его во всех судах Его, которые пребудут и здесь, и там, в вечности, без чего ничто не имеет силы и не существует. Потому-то так много тех, кто, не имея этого, обольщен пустым мнением. Но, увы! В наши дни мы видим людей, которые хвалятся Евангелием, много о нем говорят, учат ему и проповедуют его, и притом полны ненависти и зависти; у них нет в себе Божественной любви, их обман известен всему миру, так же как нам было сказано, что в эти последние дни приходящие к нам в овечьей одежде суть хищные волки, ненавидящие благочестивых на земле и преграждающие путь жизни и путь к истинному овчему двору. Так поступают лжепророки и лицемеры этого мира: устами они проклинают и теми же устами молятся; жизнь их порочна; они призывают магистратов предать нас смерти и тем разрушают тело Христово. Но я буду славить Господа Христа, Который имеет всякое терпение к нам. Он наставляет нас Своей Божественной благодатью; Он являет, по природе Божьей, любовь Своего небесного Отца ко всем людям, чего ни один из лжепророков сделать не может.

Здесь мы должны заметить различие: овцы Христовы ищут чести Божьей. Ее они избирают. Они не позволяют корысти или временным благам помешать себе, ибо находятся под охраной Христа. Господь Христос никого не вводит в Свою славу силой; но входят лишь желающие и готовые, приходящие к тому истинной верой и крещением. Когда человек приносит истинные плоды покаяния, для него Христом по благодати приобретено и уготовано небо вечной радости ценой пролития Его неповинной крови, которую Он так охотно излил. Тем Он являет нам Свою любовь и облекает нас силою Своего Духа; и кто получает и осуществляет это, тот растет и становится совершенным в Боге.

Любовь к Богу через Христа одна останется и принесет пользу; но не хвастовство, не брань и не угрозы. Нет ничего, кроме любви, чем Бог был бы доволен. Кто не может явить любви, тот не найдет места у Бога. Истинная любовь Христова победит врага. Тому, кто будет сонаследником Христу, предписано быть милосердным, как милосерд его небесный Отец. Христос никогда никого не обвинял, как теперь делают лжеучители; из чего видно, что в них нет любви Христовой и они не понимают Его слова. Но они хотят быть пастырями и учителями. Однако в конце концов им придется содрогнуться, когда они обнаружат, что их наградой будет вечная мука, если они не исправятся.

Христос никогда никого не ненавидел, и Его истинные слуги тоже никого не ненавидят, продолжая так следовать за Христом по правому пути, как Он шел впереди них. Этот свет жизни у них перед глазами, и они радуются ходить в нем; но те, кто полон ненависти и зависти, кто так злобно предает, обвиняет, бьет и препирается, не могут быть христианами. Это те, кто, как воры и разбойники, бегут впереди Христа и под ложной личиной проливают неповинную кровь. По этому люди могут узнать их: они не имеют части со Христом, ибо по злобе, подобно сынам Велиала, отменяют заповедь Иисуса Христа, как Каин убил брата своего Авеля, когда Бог принял его жертву.

На этом я закончу свое слово и прошу всех благочестивых поразмыслить о падении Адама, который последовал совету змея и, ослушавшись Бога, получил в удел смерть. Так будет и с теми, кто не принимает Христа, а противится Ему, кто любит этот мир и не имеет любви к Богу. На этом заканчиваю. Я пребуду близ Христа и буду на Него уповать; Он знает все мои скорби и может вывести меня из них. Аминь».

Георг Вагнер

Георг Вагнер из Эммерика был схвачен в Мюнхене, в Баварии, из-за четырех пунктов веры. Первое: священники не могут прощать людям грехи; второе: он не верил, что человек может свести Бога с неба; третье: он не верил, что Бог, или Христос, телесно присутствует в хлебе, который священник кладет на алтарь, но что это хлеб Господень; и четвертое: он не держался веры, что крещение водой спасает людей.

Так как он не желал отречься от своих пунктов, его подвергли жестоким пыткам, настолько, что князь проникся к нему великим состраданием, лично посетил его в тюрьме и усердно уговаривал его, говоря, что если он отречется, то он, князь, будет называть его своим другом всю его жизнь. Подобным образом убеждал его отречься и управляющий княжеским двором и давал ему много обещаний. Наконец, в темницу привели его жену и ребенка и поставили перед ним, чтобы тем побудить его к отречению. Но его нельзя было тронуть; он сказал, что хотя жена и ребенок и впрямь так ему дороги, что князь со всей своей землей не мог бы купить их у него, он все же не оставит Господа своего Бога. Многие священники и другие тоже посещали его, чтобы убедить отказаться от того, что считалось его ошибочными учениями, но он оставался твердым и непоколебимым и наконец был приговорен к смерти на огне.

Когда его передали палачу и повели в середину города, этот превосходный человек сказал: «В этот день я исповедую моего Бога во славу Иисуса Христа, что мне дано такое счастье на виду у всего мира». Лицо его не было бледно, и глаза его не были искажены. С улыбкой на устах он пошел к огню, где палач привязал его к лестнице и повесил ему на шею мешок с порохом; и, простившись с братом-христианином, он был брошен в огонь и спокойно отдал свой дух Христу 8 февраля 1527 года.

Историк этого события сообщает нам, что шериф, которого звали Дер Эйзен Райх, из Ландсберга, желая, когда возвращался верхом домой после сожжения Вагнера, схватить кого-нибудь из товарищей мученика, чтобы и они приняли смерть, внезапно умер ночью и был найден мертвым в постели. «Так, — говорит наш автор, — он был похищен гневом Божьим».

Еще несколько подробностей о Вагнере будут читателю небезынтересны. Когда занялся день его мученичества, к нему в камеру вошли два палача, чтобы вести его к месту сожжения. Вместе с ними вошли францисканские монахи, которые по своему обыкновению навязались осужденному, чтобы наставить его и приготовить к последнему часу. Но он просил их вернуться в свой монастырь, так как их услуги совершенно бесполезны для него. На ступенях здания суда ему снова зачитали то, что они называли его ошибочными положениями, и вновь убеждали отречься; но он по-прежнему оставался непоколебим.

Среди католиков, пытавшихся вернуть Вагнера в папизм, был некий Конрад Шайдер, начальник школы святого Петра в Мюнхене и доктор богословия. Он спросил его: «Мой дорогой Георг, разве ты не боишься смерти, которой так скоро будешь подвергнут? Если бы ты теперь был свободен, разве не вернулся бы ты с величайшей радостью к жене и детям?»

Георг. Если бы судьи отпустили меня на свободу, ах! к кому бы я поспешил охотнее, чем к жене и милым детям?

Конрад. Тогда отрекись, и ты будешь свободен.

Георг. Жена и дети мои и вправду так дороги, что герцог ни за какую цену, даже за доходы со своей земли, не мог бы купить их у меня; но ради великой любви к Богу я охотно их отпущу.

Когда они подошли к месту казни, Конрад вновь обратился к нему: «Верь, — сказал он, — в тайну алтаря и не говори, что это простой знак». «Я исповедую, — сказал Вагнер, — что таинство есть знак и образ тела и крови Иисуса Христа, Который претерпел смерть на кресте ради нашего искупления».

«Георг, что ты думаешь? — продолжал учитель. — Ты считаешь крещение пустым, а между тем знаешь, что Христос крестился в Иордане». Тогда Георг показал замысел крещения Христа и то, как для искупления грешников необходимо было Христу умереть на кресте. «Этот Христос, — продолжал он, — мой Спаситель; ради веры в Него я сегодня отдаю себя и Его сегодня добрым исповеданием перед всеми буду прославлять».

Конрад делал другие попытки привести Георга Вагнера к признанию того, что он называл тайной алтаря, а когда это не удалось, — убедить его открыть сердце духовнику, чтобы получить отпущение. Спустя короткое время доктор Конрад ясным голосом начал читать «Отче наш», на что Вагнер отвечал так:

Конрад. Отец наш, который на небе,

Георг. Боже мой! Ты воистину наш Отец и никто другой; сегодня я стремлюсь быть с Тобой.

Конрад. Да святится имя твое.

Георг. О Боже мой! Как мало и как холодно святится имя Твое!

Конрад. Да придет царство твое.

Георг. Сегодня, надеюсь, к великой радости моей, я войду в него.

Конрад. Да будет воля твоя на земле, как это есть на небе.

Георг. Отец мой! Я желаю, чтобы исполнилась Твоя воля, а не моя.

Конрад. Дай нам сегодня наш хлеб насущный.

Георг. Иисус Христос — истинная и небесная манна. Он напитает меня сегодня.

Конрад. И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим.

Георг. Я прощаю от всего сердца все, что друзья или враги мои когда-либо делали против меня.

Конрад. И не введи нас в искушение, но избавь нас от зла:

Георг. О благой Боже! Без сомнения, Ты сегодня избавишь меня; ибо только на Тебя я уповаю.

Подобным образом Вагнер отвечал и при чтении Символа веры. Придя на место казни, доктор Конрад дал прощальный залог: если Георг только выразит веру в пользу молитв за умерших, он отслужит по нему мессу. Но Георг просил его молитв за себя, пока он еще жив, чтобы Бог даровал ему терпение, мужество и веру христианина для того, чтобы вынести казнь смертью, которая ожидала его.

Палач схватил его и привязал к лестнице; но он продолжал возвещать зрителям главные пункты христианской истины. Когда некоторые присутствовавшие христиане-братья попросили его дать им из середины огня какой-нибудь знак его твердой и непоколебимой веры, он ответил: «Вот самый сильный знак моей веры в Иисуса Христа: пока я могу открывать рот, я не перестану славить Бога и исповедовать имя моего Спасителя». Когда его бросили в пламя, он громким голосом воскликнул: «Иисусе! Иисусе!» Когда палач жестоко переворачивал его, он часто повторял ясным, выразительным тоном имя Иисуса. Так он и умер.

Леонхард Кайзер

В то время как в шестнадцатом веке верующие в Иисуса на континенте Европы сильно возросли в числе и чистоте как в освященный результат гонений, были случаи, очень ярко иллюстрировавшие силу Евангелия.

Среди них можно упомянуть ученого католического священника в Баварии по имени Леонхард Кайзер. Руководимый Духом и Промыслом Божьим, он был приведен изучить сочинения Цвингли и Лютера, а затем посетить Виттенберг и беседовать с евангельскими докторами этого города, с которыми он также причащался Вечери Господней. Вернувшись в Баварию и наблюдая учения и поведение баптистов, а также Лютера и Цвингли, он взял крест и в 1525 году соединился с баптистами, отделившейся Церковью Господней. И немедленно, с великой силой и рвением, он приступил к своему служению, не устрашаясь всей тирании, чинимой над верными водой, огнем и мечом.

На втором году своего служения среди баптистов Кайзер был схвачен в Шердинге на реке Инн, примерно в восьми милях к югу от Пассау, и епископом последнего из названных городов с другими священниками и пребендариями приговорен к сожжению в пятницу перед днем святого Лаврентия, в августе того же года. Главные пункты обвинения против него были таковы: что одна лишь вера оправдывает без добрых дел; что есть только два таинства; что паписты в Германии не проповедовали Евангелия; что исповедь не есть повеление Бога; что Христос — единственное удовлетворение за грех; что чистилища нет; что Христос — единственный Посредник и что все дни (имея в виду праздники или дни святых) равны перед Богом. Во время суда над этим достойным служителем Иисуса Христа привели одного преступника, чтобы тот присягнул против него, что он заслуживает смерти.

Враги истины повезли Кайзера на костер связанным на телеге, а за ним шли священники. Они говорили с ним по-латыни, но он отвечал им по-немецки, ради всего народа; на этом языке они не пожелали говорить на его суде, хотя он не раз того требовал.

Когда он приехал на поле за городом и приближался к огню, он, как был связанным, наклонился на одну сторону телеги, сорвал цветок и сказал судье, ехавшему верхом рядом с телегой: «Господин мой, я сорвал цветок; если вы можете сжечь меня и этот цветок, тогда вы справедливо осудили меня; если же вы не сможете сжечь ни меня, ни этот цветок в моей руке, тогда подумайте о том, что вы сделали, и раскайтесь». Судья с тремя палачами бросили в огонь много вязанок хвороста, больше обычного, чтобы великим пламенем немедленно обратить его в пепел; но когда дрова совершенно сгорели, тело его было извлечено из огня несожженным. Тогда три палача и их слуги взяли свежих дров и развели большой огонь; когда и он догорел, все тело оставалось несожженным: сгорели лишь волосы, а ногти потемнели. Когда с тела стряхнули пепел, оно оказалось гладким и чистым, а цветок в его руке был найден неувядшим и ни в малейшей мере не опаленным. Тогда палачи изрубили тело на куски и бросили куски в новый огонь, который, снова прогорев, оставил сами куски в огне несгоревшими. Наконец, они взяли куски и бросили их в быстрый поток, называемый Инн. Судья был этим так испуган, что оставил свою должность и покинул то место. Его главный слуга, бывший при судье, увидев и услышав это, сам пришел к нам в Моравию, стал нашим братом, жил благочестиво и так умер. Наши учителя записали это с его слов для памяти, а ныне во славу Божию публикуют и делают это известным.

Таков рассказ, представленный ван Браатом, историком голландских мучеников-баптистов; он по существу подтверждается Франком, Я. П. Твиском и выдающимся Мартином Лютером, который, как кажется, спустя несколько месяцев был побужден разными распространенными слухами исследовать это дело. Он говорит: «Они подошли тогда к отмели на реке Инн. На отмели, близ виселицы, были приготовлены слои дров для сожжения. Так как рукав реки окружал отмель, Кайзера поместили на телегу вместе с палачом, чтобы переправиться через него. Когда его поставили в круг, он выразил свое сердечное прощение всем тем, кто привел его туда, поскольку надеялся на прощение от Бога. Он призвал народ усердно молиться вместе с ним за всех его врагов. Он просил прощения у тех, кого мог обидеть в жизни или своим примером, а также чтобы они молились за него, дабы он умер в упражнении твердой христианской веры. Он молился также за тех, кто еще не просвещен. Шериф прервал его и сказал палачу: „Кончай с этим, ты знаешь, что тебе велено“.

Леонхард был вскоре раздет и лег в рубахе в небольшое углубление в куче дров. Затем его привязали к дровам. Пока его привязывали, он попросил народ спеть „Приди, Дух Святой“ и так далее. Папский священник, которого перед тем отослали, снова подошел к нему и сказал: „Если в чем он ошибался, пусть просит у Бога милости“. Леонхард ничего не ответил. Священник спросил: „Хочет ли он умереть как благочестивый христианин?“ Ответ: „Да“. Затем священник стал увещевать его о крещении. Огонь был зажжен, и из его середины он громким криком сказал: „Иисусе, я Твой, спаси меня“. После этого руки, ноги и голова его были сожжены. Когда огонь уменьшился, палач взял шест и скатил тело, затем положил на огонь больше дров. Затем палач проделал в теле дыру, потом вонзил меч. Потом он воткнул шест в тело и опять на шесте поднял его на кучу, пожирая таким образом» и так далее.

Так внезапно, как заметил мистер Андерхилл, обрывается повествование Лютера, и некоторые другие пробелы в нем приводят к заключению, что его сведения по существу согласовывались с первым печатным. Тот же автор вполне справедливо добавляет: «Мы не видим в рассказе Лютера ничего, что нельзя было бы легко согласовать с другим, принимая во внимание некоторую трудность для любых двух лиц, стесненных со всех сторон любопытной толпой, быть свидетелями в точности одних и тех же событий и последующее неизбежное расхождение (по крайней мере кажущееся) в их рассказах. Многие необычные и чудесные события рассказывают мартирологи о страдальцах тех времен, как можно видеть в „Деяниях и памятниках“ Джона Фокса. Они рассматривались гонимыми как знамения Божественной милости и передавались из уст в уста, чтобы ободрять друг друга в горьких испытаниях, через которые они призваны были пройти». Мы можем добавить, что, какого бы взгляда ни держался читатель на это необыкновенное свидетельство, мы не видим причин сомневаться в достоверности свидетелей.

Сикке Снайдер, или Фрерикс

В феврале 1531 года властями было запрещено укрывать любых баптистских проповедников в Нидерландах и объявлена награда за их поимку. Вскоре после этого был издан указ, предписывавший, что те, кто, будучи перекрещены, как это называлось, отреклись, должны быть допущены к милости, а упорные — наказаны с крайней суровостью.

Вскоре после того, как это стало известно, преданный ученик Христа, стойкий поборник дела своего Господина, обычно называемый Сикке Снайдер, отделился от безбожной церкви Рима и от ее ложного и вымышленного богослужения. Он решил идти по стопам истинного Законодателя и слушать лишь Его голос, говорящий в Писании. Сообразуясь с установлением и примером Христа, он принял христианское крещение по исповеданию своей веры как знак того, что он возрожденное дитя Божье, и как свидетельство своего святого послушания.

Вследствие этого поступка он оказался узником в оковах в Леувардене, во Фрисландии, и претерпел много страданий от противников истины. И так как муками, которые он вынес, его нельзя было склонить к отступничеству, его там предали смерти мечом; он явил великую твердость в свидетельстве об истине и показал ее силу в своей душе самим образом своей смерти. Его приговор записан в книге уголовных приговоров суда Фрисландии так: «Сикке Фрерикс 20 марта 1531 года осужден судом к казни мечом; тело его будет положено на колесо, а голова водружена на кол, поскольку он был перекрещен и упорствует в этом крещении».

* Фрерикс, по-видимому, было собственным именем этого человека, что видно не только из историков, но и из записи его приговора в судебной книге Фрисландии. Снайдер, как его обычно называли, указывает на его ремесло: он был портным.

Действие мученичества этого бедного, но благочестивого человека, который, по-видимому, не был даже служителем, оказалось очень важным, так как оно впервые подвело ум выдающегося Менно Симонса к более библейским взглядам на крещение, чем те, которых он держался прежде. Он сам говорит: «Случилось так, что я услышал от некоторых братьев, что богобоязненный благочестивый человек по имени Сикке Снайдер был обезглавлен в Леувардене за то, что возобновил свое крещение. Это показалось мне чудным слышать: как это кто-то может говорить о другом крещении? Я прилежно исследовал Писание и усердно размышлял над ним, но не мог найти и следа крещения младенцев». См. «Жизнь и время Менно» преподобного Дж. Ньютона Брауна, недавно изданную Американским баптистским издательским обществом.

Эллерт Янсен

Прибытие императора Карла Пятого в Нидерланды в 1540 году стало сигналом к возобновлению тяжких гонений, которые уже претерпели протестанты Голландии. Было издано несколько суровых указов как против лиц, так и против сочинений так называемых анабаптистов, на которых преимущественно и обрушилось это гонение. Оно продолжалось с неослабной строгостью и варварской жестокостью более пятнадцати лет. За этот период вера страдальцев укреплялась христианским служением выдающегося Менно Симонса, который находил убежище в жилищах своих собратьев по скорби от неустанного преследования врагов. Нижеследующие рассказы — лишь образцы мужественного благочестия той эпохи и той страны.

В 1549 году в тюрьме Амстердама по причине религии находились около двадцати человек, называемых анабаптистами, из которых все, кроме пяти мужчин и трех женщин, бежали с помощью каких-то добрых и сочувствующих друзей.

Некий портной по имени Эллерт Янсен мог бы бежать с этими своими товарищами, но отказался, сказав: «Я теперь так доволен тем, что буду принесен в жертву, и чувствую себя в настоящую минуту таким счастливым, что не жду, что впоследствии буду лучше подготовлен». Он хромал на одну ногу и думал, что, хотя и мог бы бежать, его легко обнаружат и схватят снова; поэтому он остался и был сожжен 20 марта 1549 года вместе с остальными четырьмя мужчинами и тремя женщинами согласно их приговору «за то, что они позволили перекрестить себя и имели неправильные понятия о таинствах». Когда его вели на казнь, он воскликнул: «Это самый радостный день во всей моей жизни».

Эелкен и Фие

В 1549 году, примерно за три недели до Пасхи, в городе Олдебоор, в Западной Фрисландии, были схвачены двое превосходных людей из баптистского общества; их звали Эелкен и Фие. Их привели к магистратам, и они там смело исповедали свою веру. Сначала они спросили Эелкена: «Кто дал вам позволение собирать народ, чтобы наставлять его?»

Ответ. Бог позволил мне.

Вопрос. Чему вы учили?

Ответ. Спросите тех, кто слышал, чему учили среди нас; ведь вы схватили женщину, которая это слышала.

Тогда они спросили женщину, что она слышала от Эелкена.

Ответ. Он читал четырех Евангелистов, Павла, Петра, послания Иоанна и деяния апостолов.

Эелкена затем снова допросили.

Вопрос. Что вы думаете о Таинстве?

Ответ. Я ничего не знаю о вашем печеном боге.

Вопрос. Друг, подумай, что говоришь; эти слова будут стоить тебе жизни. Что ты думаешь о Матери Божьей?

Ответ. Многое.

Вопрос. Что скажешь, разве Сын Божий не принял плоть и кровь от Марии?

Ответ. Нет. Я держусь того, что о том свидетельствует Сам Сын Божий.

Вопрос. Каково твое суждение о нашей святой церкви Рима?

Ответ. Я ничего не знаю о вашей святой церкви и не признаю ее. За всю мою жизнь я ни разу не бывал в святой церкви.

Вопрос. «Ты говоришь очень резко; я за тебя тревожусь, — сказал один господин из совета, — и боюсь, что ты лишишься жизни. Разве ты не крещен?»

Ответ. Я не крещен; но я горячо желаю этого.

Вопрос. Что ты думаешь о тех лжеучителях, которые ходят и крестят людей?

Ответ. Лжеучителей я не одобряю; но я сильно желал услышать учителя, посланного Богом.

Они сказали: «Но мы слышали, что ты должен был стать учителем».

Эелкен спросил: «Кто сделал меня учителем?» — и они сказали ему, что не знают. Эелкен сказал: «Вы спрашиваете меня, раз сами не знаете? Как же тогда знать мне? Я не знаю никого, кто сделал бы меня учителем; но Бог дал мне все то, о чем я Его просил». Они сказали: «Мы теперь записали все пункты, которые в настоящее время потребовали от тебя; если там есть что-либо, о чем ты сожалеешь, мы охотно это уберем». Вопрос в ответ дворянину был такой: «Неужели вы думаете, что я отрекусь от Бога?»

Эелкен и его товарищ Фие оба получили приговор; и как только их свели вместе, они обнялись, да, целовали друг другу руки и ноги с великой нежностью, так что все, кто видел и слышал это, изумились. Монахи-капуцины и слуги бегали и говорили магистратам: «Никогда люди не любили друг друга так, как эти». Эелкен сказал Фие: «Дорогой брат, не упрекай меня за то, что я оказался причиной того, что тебя привели к страданию». Фие ответил: «Дорогой брат, не думай так: ведь это сила Божья».

После оглашения приговора их держали до третьего дня. Эелкена казнили первым мечом. Пока читался приговор Фие, он ничего его не слышал по причине великой радости; и, не зная, что сделано или будет сделано с Эелкеном, он пел и прыгал, хваля и благодаря Бога, и говорил: «Это единственный путь».

Теперь Фие повели к кораблю, в котором лежал обезглавленный Эелкен, и к колесу, на которое его положат, а также к столбу, у которого Фие должен был стоять, чтобы быть сожженным. На корабле ему развязали руки. Но хотя он сидел спокойно, монахи сказали: «Свяжите его снова». Палач сказал: «Вы и вяжите»; но начальник замка приказал палачу снова связать Фие. Женщина, которая это видела, горько плакала; но Фие сказал: «Не плачь обо мне, а о своих грехах». Повернувшись к палачу, он спросил: «Что вы сделаете со мной?» Ответ был: «Увидишь». «Да, да, — сказал Фие, — делайте, что хотите. Я уже предал себя в руки Господни».

Теперь его сопровождали некоторые из его братьев, шедшие вместе со многими простыми людьми. Фие, увидев некоторых своих знакомых, крикнул: «Друзья, радуйтесь со мной такому брачному пиру, какой уготован мне!» Когда он поднимался к виселице, некоторые из братьев говорили ему и сильно радовались вместе с ним, говоря: «Вот тесный путь; вот точило Господне; к нему относится венец». Но когда начальник замка услышал возглас, он закричал: «Пусть никто не касается их под страхом лишения жизни и имущества». Палач, забыв свои орудия, побежал в город за ними.

Тем временем начальник замка с двумя монахами привел Фие в исповедальню и докучал ему хлебом и вином, но они не могли убедить его что-либо принять, потому что он только пел и говорил, хваля и благодаря Бога. Не добившись успеха, а палач к тому времени вернулся, они сказали Фие: «Почему ты так упрям, раз говоришь, что ты член Христов? Неужели ты не сделаешь такого дела милосердия — не примешь этот хлеб и вино как вино и хлеб ради нас?» Он ответил: «Вашего хлеба и вина я не жажду; пища приготовлена для меня на небесах». Видя, что не могут одолеть его решительный дух, они сказали: «Иди, еретик, иди». Начальник замка сказал: «Я на своем веку видел много еретиков, но никогда не видел более упрямого, чем этот».

Фие, стоя готовым встретить смерть, сказал палачу: «Мастер, вы закончили свою работу?» Тот ответил: «Еще нет». Фие сказал: «Да вот овца, с которой вам надлежит иметь дело». Тогда палач подошел к нему, разорвал на нем рубаху, затем снял с его головы шапку и наполнил ее порохом. Фие, стоя у столба, у которого его должны были удавить, воскликнул: «О Господи, прими раба Твоего!» После чего его удавили, а затем сожгли. Так он перешел к возлюбленному Господу. Простой народ кричал: «Это был благочестивый человек! Если он не христианин, то нет ни одного во всем мире!»

Ганс из Овердама

Этот замечательный человек был казнен в Генте в 1550 году. Следующий рассказ о его заключении и мнимом суде был написан им самим и не может не доставить интереса и назидания каждому читателю, чье сердце находится под воздействием подлинного благочестия.

Ганс из Овердама с товарищами по заключению за свидетельство Иисуса Христа желает всем своим братьям и сестрам в Господе благодати, мира и пламенной любви от Бога Отца и Господа Иисуса Христа, Которому хвала, честь и величие во веки веков. Аминь.

И вы, дражайшие моему сердцу, не унывайте обо мне; но хвалите Господа, что Он мне такой добрый Отец, что за свидетельство о Христе мне дозволено терпеть узы и заключение, и надеюсь также взойти к Нему из пылающего костра. Да укрепит меня Господь Святым Духом Своим. Аминь.

Желание моего сердца, глубочайшее стремление моей души, о дорогие братья и сестры в Господе, — чтобы вы всегда проявляли возрастающее усердие исполнять то призвание, которым вы призваны Богом Отцом через Иисуса Христа к величию и славе царства возлюбленного Сына Его, Который приобрел церковь Своей собственной кровью Мужья, любите своих жен, именно как и Христос возлюбил церковь, и отдал себя за нее; Чтобы освятить и очистить ее омовением воды посредством слова, Чтобы представить ее себе славной церковью, не имеющей пятна, или морщины, или чего такого; но чтобы она была свята и без порока.

Итак, о мои дорогие друзья, посмотрите, какую великую любовь даровал нам Отец, что не пощадил Единородного Сына Своего; и как Христос так охотно предал Себя, чтобы претерпеть за нас позорнейшую смерть на кресте и пролить Свою драгоценную кровь, чтобы омыть и очистить нас от грехов наших. О, дорогие братья и сестры, будем помнить об этом; будем усердно бодрствовать и молиться, чтобы спасительная благодать Божья и неизреченная любовь Отца и Христа не были пренебрежены или забыты нами из-за каких-либо временных забот или недоумений этого мира, его похотей и желаний, убивающих душу, дабы мы не были удалены, как пятна или пороки, из славной Церкви Христовой, да, не были брошены в огонь, как бесплодные ветви. Ибо, возлюбленные, недостаточно того, что мы приняли крещение по исповеданию нашей веры и этой верой были привиты ко Христу, если мы не удержим твердо до конца начало нашего упования. Если же есть кто-либо, кто чувствует, что стал пятном или пороком, пусть позаботится об этом и поспешит, пока тот день не застигнет его, как сеть птицу, и покается с непритворной печалью и скорбью, и поднимет опустившиеся руки и ослабевшие колени, и бодро бежит предлежащее ему поприще, чтобы хромое не совратилось с пути, а лучше исправилось и стало здоровым и сильным. Будем проводить время нашего странствия здесь в страхе Божьем и хранить себя неоскверненными от этого скверного и греховного мира, полного обмана, западней и сетей, которыми дьявол пользуется, чтобы обманывать души людей, уловляя их разными видами похоти и заблуждений.

О Господи, защити Своих странников, которые идут, надеясь на Тебя, от этого убийцы, и ожидают помощи и утешения только от Тебя. О Отец небесный, через Иисуса Христа, Господа нашего, соверши доброе дело, которое Ты начал в нас, к хвале и славе святого имени Твоего. О Ты, всемогущий и вечный Боже, как превыше всякого ума милость Твоя и отеческое сострадание Твое к боящимся и любящим Тебя! О Отец! Кто не убоялся бы такого Бога, Который умеет избавить Своих, хотя бы они здесь на короткое время казались оставленными, презираемыми всеми, отверженными и проклятыми в этом мире! И все же Он не оставляет Своих, но дает им утешение Святым Духом в их сердцах, что делает нас смелыми и радостными переносить поношение ради имени Его. И мы надеемся, по благости Божьей, что странствие наше скоро закончится и мы будем освобождены от этого жалкого мира, этой долины слез, и земной дом этой нашей хижины разрушится, чтобы мы были дома у нашего небесного Отца и приняли венец вечной жизни, предлежащий нам, и который, как мы верим, никакое создание не отнимет у нас. Да укрепит нас для этого всемогущий и вечный Бог, Отец милосердия, через Иисуса Христа, Господа нашего. Аминь.

Поймите, дорогие друзья, что со мной случилось до заключения и как поступали с нами с тех пор, как я нахожусь в заточении.

Это случилось в то время, когда были принесены в жертву четверо друзей; я написал гимн и видел, как их сожгли; тогда я услышал, что остальные друзья, еще остававшиеся в тюрьме, подверглись нападкам с большей хитростью и обманом по совету лжепророков, у которых всегда на уме дьявольское лукавство, которое они, как они хвалились, и будут применять. Наши друзья, оставшиеся там, были двое молодых слуг и юная девушка. Мы очень усердно ежедневно молились о них, опасаясь, как бы какой-нибудь обманчивой приманкой их не соблазнили. Мы также ежедневно боялись, что их предадут смерти. Я сильно мучился в душе из-за их молодости и хотел пойти и стать перед помостом, где они должны были страдать, чтобы в случае, если они в чем-то падут духом, я мог их утешить и обличить монахов, которые так сильно досаждают нашим друзьям, когда их выводят на казнь. Но, увы! бедные юные создания не так далеко продвинулись; они неосторожно позволили вовлечь себя в споры с лжепророками, хотя их достаточно предупреждали избегать таких прений, если они дорожат своими душами, ибо не у каждого есть дар спора. Смело исповедовать истину, как она получена от Господа, подобает христианину.

Однако бедные агнцы, вступив в спор, смутились совестью и вследствие этого отпали от истины. Лжепророки приобрели от этого великую славу, как те, кто выиграл их души и снова привел их в «святую церковь». Услышав это, я был очень удручен умом и духом из-за потери бедных овец и потому, что лжепророки и совет так ликовали по поводу падения и погибели бедных агнцев и грудных младенцев, к чему их привели даже с помощью клятв, как вы услышите.

Удрученный так, я принес жалобу Богу, вздыхая о власти и насилии дьявола, которые он применяет руками своих детей, не верящих истине; и мне пришло на ум написать несколько коротких писем и вывесить их в каком-нибудь общественном месте, обличая их суетное торжество по поводу потери бедных овец, души которых они погубили. Я тогда начал писать, и в писании душа моя так воспламенилась, что вместо краткой записки в ладонь шириной получилось обращение на целый лист. Господь открыл мой разум, так что я удивительным образом был приведен показать магистратам из Писания их наказание и конец, равно как и конец всей римской церкви. Я сказал также, что желал бы и жажду возможности публичного спора со всеми их учеными перед большим костром, и чтобы тот, кто будет побежден, был брошен в огонь, а бедных агнцев оставили в покое, и чтобы они отложили меч магистрата и боролись лишь мечом слова Божьего.

Когда это сочинение было приведено в порядок, я позволил братьям его увидеть; они остались им очень довольны и велели брату, пишущему лучше меня, сделать шесть списков. Тем временем бедные развращенные овцы были выпущены из тюрьмы, отрекшись от всего. Один молодой слуга умер в тот же день, когда его освободили, в миле от города, и стал примером, или зеркалом, для тех, кто таким образом ищет сохранить свою жизнь. Когда это произошло, я прибыл из Антверпена с Ганскеном Кескупером, уладив наши дела относительно письма, которое мы отправили магистратам города в субботу вечером. Два экземпляра были вывешены посреди города, чтобы каждый мог их прочесть. Мы горячо хвалим и благодарим Господа, давшего нам возможность сделать это до того, как нас схватили, ибо нас всех предал Иуда, бывший среди нас и казавшийся самым благочестивым братом из всех, кто там был, — так лицемерно он умел держаться; и этим, как мы теперь понимаем, он давно занимался, чтобы предать многих друзей. Этот предатель присутствовал, когда письма вывешивали. Условились также встретиться с другими друзьями в воскресенье утром, чтобы говорить слово Божье, ибо я хотел проститься с братьями и на следующий день отправиться в путь; но хвала Господу, Который назначил иначе.

Рано утром Ганскен пошел со мной в лес, где мы должны были собраться, но не нашли наших друзей на том месте, где ожидали. Мы искали их целых полчаса и думали, что они не пришли, потому что накануне вечером шел чрезвычайно сильный дождь. Мы уже собирались возвращаться домой, когда я сказал: «Пойдем дальше, может быть, они впереди нас»; и мы тихо запели, чтобы, если они там, они нас услышали. Тогда я услышал шорох в лесу и сказал Ганскену: «Вот наши друзья». Мы остановились, чтобы увидеть, кто приближается. Тут вышли три человека с оружием и палками. Я сказал: «Ну что, товарищи, вы искали зайца и не поймали его?» Лица их тогда стали смертельно бледны; они подошли к нам и, взяв меня под руку, сказали: «Сдавайся в плен». Они схватили нас и сказали: «Мы арестовали еще очень многих». Тут мы увидели целую телегу наших братьев, сидевших связанными, и трех судей со всеми их служителями, охранявших их: большое число. Приблизившись к ним, мы приветствовали наших братьев миром Божьим и утешали их словом Господним, ободряя их теперь мужественно бороться ради имени Его. Мы также упрекнули судей за то, что они так жаждут пролить неповинную кровь. Тогда они сковали нас с Ганскеном вместе железными оковами, а также за большие пальцы. Мы думали, что нас поведут в город; но так как нас схватили в другом владении, нам пришлось пройти еще полмили. Мы сочли великим счастьем так долго быть вместе и что, идя по дороге, смогли утешать друг друга словом Господним, прежде чем нас разлучили. Нас отвели в замок в миле от города. Там нас держали вместе в одной комнате и мы пробыли три дня: ибо таково было право владения, где нас схватили. Мы благодарили и славили Господа нашего Бога, что Он в Своей мудрости так устроил, что у нас было столь долгое время свободно увещевать друг друга. Многие люди из города приходили посмотреть на нас и послушать нас; но в конце концов никому уже не позволили приходить к нам в комнату.

Затем нас допросил верховный бальи провинции Алст о нашей вере, которую мы свободно ему исповедали. Мы думали, что нас повезут в Алст, но так как бальи Гента посадил нас на телегу, когда нас схватили, чтобы доставить в Гент, то нас всех пришлось доставить в Гент. И предатель, который нас выдал, был схвачен вместе с нами, чтобы мы не заметили этого. Нарочно его поместили в другую комнату, что нас огорчило. Тем самым ему не дали быть с нами, и мы не знали, что он наш предатель. Его также повезли на телеге в тюрьму в Генте, и там мы впервые узнали, что он нас предал. Когда нас вывели из замка, чтобы доставить в город, там было много людей, пришедших из города посмотреть на нас. Жена моего брата была в то время схвачена, она тоже была сестрой, потому что говорила со мной. Ее посадили в телегу, а также другого человека, мужчину, который пожелал нам счастья. Мы свободно говорили людям, пришедшим к нам, что все, кто захочет отступить от зла и следовать за Христом, должны быть сделаны добычей. Многие из народа охотно поговорили бы с нами, но не смели из-за злых магистратов.

Так мы стояли готовыми, вместе с десятью нашими товарищами в оковах, по двое, и четыре юноши; еще двое были схвачены за то, что говорили с нами. Нас доставили, заполнив две телеги, в город средь бела дня; а по дороге схватили еще одну женщину за то, что она сказала нам: «Да хранит вас Бог». Ее тоже посадили в телегу. Но когда мы въехали в город, то, если бы они схватили всех, кто говорил с нами и к кому мы тоже обращались, говоря слово Господне, они не могли бы вывезти их и на двадцати телегах; ибо люди быстро сбегались со всех сторон, где бы мы ни проезжали. Как вода, сбегающая с гор и становящаяся большим потоком, сбегался народ; и так продолжалось от одних ворот города до замка графа, который стоит на краю города, на расстоянии часа ходьбы. Затем нас отвели в замок, и магистрат провинции Алст передал нас в руки магистратов императорского совета.

Теперь нас разделили: одних поместили наверху, в комнатах; женщины также остались наверху; а одиннадцать из нас отвели в темный глубокий подвал. В подвале было выстроено много темных каменных камер. Там нас всех разместили по трое; но Ганскена и меня поместили в самую темную из всех, где была грязная солома в таком количестве, сколько можно унести в подоле, — это было наше лучшее убранство. Я сказал: «Мне кажется, мы с Ионой во чреве рыбы, так здесь темно; мы должны, как Иона, воззвать к Господу, чтобы Он был нашим утешителем и избавителем; ибо мы теперь лишены всякого человеческого утешения и помощи». Мы не пали духом от этого, а хвалили и благодарили Бога, что нам дозволено страдать за имя Его. Мы также разговаривали с нашими братьями, лежавшими в других темницах, ибо мы ясно слышали друг друга.

Когда мы пролежали здесь три или четыре дня, нас с Ганскеном обоих вызвали к судьям, где нас допросили и расспросили об основании нашей веры и о том, когда мы крестились. Господь, по Своему обетованию, тогда дал нам уста, чтобы смело говорить, и мы просили позволения ответить публично из слова Божьего. Но они ответили, что назначат ученых мужей, которые будут нас наставлять; и так нас снова отвели вниз.

Вскоре после этого меня вызвали в другую комнату, к двум советникам и писцу, которые резко потребовали от меня ответа, где я был и разве я не знаю хорошо, что был изгнан более шести лет назад, во времена Мартина Хюреблока, и где мы проводили наши собрания. Они уже все это знали; ибо наш предатель им рассказал. Я сказал: «Почему вы расспрашиваете меня, пришедшего из чужих земель?» — ибо я нарочно избегал наводить справки, чтобы, если меня схватят, мне не пришлось много отвечать. — «Почему вы так резко спрашиваете? Разве вы не пролили достаточно неповинной крови? Вы все еще жаждете большего? Расспрашивайте, сколь хотите, с вас спросит снова праведный Судья, если вы не покаетесь».

Тогда они стали спрашивать меня еще больше и заклинали меня моим крещением сообщить им, «ибо мы знаем, — сказали они, — что ваши люди не лгут, поэтому отвечай нам». Я сказал: «То, что вы знаете, что мы не лжем, для нас знак спасения, а для вас — погибели, поскольку вы предаете таких смерти; но ваши заклинания не имеют силы против истины». Все, что я сказал, записали, и они грозили пытать меня, если я не расскажу всего. Я сказал, что «чего я не знаю, того не могу сказать»; но они так мучили меня долгое время. Затем меня снова отвели вниз. Таким же образом они поступали со всеми нашими друзьями, одним за другим, поодиночке.

В субботу меня снова вызвали в ту же комнату. Там были четыре монаха: настоятель кордельеров с другим и отец якобинцев с другим. Со мной пришел молодой брат, еще не принявший крещения, но готовый к нему.

Когда я сел и спросил, чего они желают, они сказали, что они назначены магистратом, чтобы наставлять нас и беседовать с нами об основании и статьях веры. Я тогда ответил, что готов быть наставляем из слова Божьего и желаю вступить в беседу об основаниях и статьях веры, и притом публично, в присутствии судей, которые вынесут нам приговор, и в слышании наших братьев и сестер, находящихся с нами в заключении.

Ответ. На это они не пожелают согласиться.

Ганс из Овердама. Что ж, тогда они могут поступать, как им угодно; но мы не будем спорить так одни и тайно, чтобы наши слова не перевирали за нашей спиной.

Ответ. Мы не будем перевирать ваши слова.

Ганс. Нет? Мы вас хорошо знаем.

Вопрос. Что вы о нас знаете? Какое зло мы вам причинили? Скажите, какое зло вы за нами знаете.

Ганс. Если вы хотите знать, я считаю вас лжепророками и обманщиками.

Мы тогда вступили в спор об их показной духовной святости и о повелении Папы о чистоте священников и монахов и о том, почему они зовутся духовными, а остальные мирскими, тогда как все должны быть духовными лицами. Затем, думая, что этим ничего не добились, они сказали: «Давайте поспорим о статьях веры». На это я сказал: «Хорошо, я так и предлагал». Они сказали, что уведомят магистратов. И так мы расстались, проспорив между собой два часа.

Через два дня нас с Ганскеном вызвали в Совет. Четыре монаха присутствовали и предложили диспут. Я тогда сказал Совету: «Господа, я спрашиваю вас: в чьем доме мы находимся? В доме правосудия или в доме насилия?»

Ответ. В доме правосудия.

Ганс. Дай Бог, чтобы это было так; но, господа, в чем вы нас обвиняете, что схватили и заключили нас как воров и убийц? Разве мы кого-нибудь обманули? Или вы вменяете нам нападение, убийство или какое-нибудь злодейство?

Ответ. Нет; ничего подобного против вас мы не знаем.

Ганс. Что ж, господа, почему же вы нас схватили?

Ответ. Это вам скажут ваши обвинители.

Ганс. Разве вы не наши обвинители?

Ответ. Нет; мы ваши судьи.

Я тогда сказал монахам: «Разве вы наши противники?»

Ответ. Нет.

Ганс. Что ж, если никто не обвинитель, почему мы узники? Тогда один из Совета сказал: «Император — ваш обвинитель».

Ганс. Мы ничего не сделали против его Императорского Величества. Мы будем повиноваться ему согласно власти, которую он получил от Бога, и соблюдать все его постановления, насколько в нашей власти, согласно истине.

Советник. Вы проводили собрания этого нового учения, а Император запретил их проводить.

Ганс. Не дано ему от Бога издавать такие законы; в этом он превышает власть, дарованную ему Богом. В этом деле мы не признаем его правителем; ибо спасение наших душ нам дороже, и мы должны повиноваться Богу.

Монахи тогда сказали: «Мы в этом ваши противники, ибо ваше учение нехорошо. Если бы оно было хорошо, вы не проповедовали бы в лесах и закоулках, а публично».

Ганскен тогда сказал: «Дайте нам свободное место на рынке или в ваших монастырях и церквах, и тогда посмотрите, пойдем ли мы в леса. Но нет; вы боитесь, что люди вас обличат, и потому так устроили, что вас нельзя обличать, и изгнали нас из города и страны».

Монахи. Увы! Мы этого не делали; это император.

Ганскен. Вы побуждали его к этому.

Монахи. Мы не побуждали.

Совет тогда начал говорить нам: почему мы не довольствуемся верой наших родителей и нашим крещением? Мы сказали: «Мы не знаем крещения младенцев, но знаем крещение по вере, которому учит нас слово Божье». Было сказано еще много слов, в которых мы упрекали их за то, что они хотят быть судьями в делах веры, не понимая Писаний. «Но если вы хотите быть судьями, будьте беспристрастны и пусть дело идет по надлежащему порядку и обе стороны будут равно выслушаны; и пусть наши братья и сестры, которых привели сюда пленниками вместе с нами, тоже будут присутствовать, и тогда будет говорить один из нас, чьи уста Господь отверзнет, а другая сторона будет слушать и молчать, пока он говорит, и пусть то же сделают наши противники».

Совет. Мы не позволим вашим людям собираться вместе, мы хотим, чтобы вы спорили здесь одни.

Мы тогда сказали: «Господа, это был бы самый подходящий путь, и диспут шел бы последовательно до конца; в противном случае вам придется начинать диспут заново с двумя-тремя только вместе».

Совет. Это не имеет значения, мы не хотим так.

Один советник тогда сказал: «Они хотят иметь других с собой, чтобы еще более их совращать; поэтому это нельзя допускать».

Ганс из Овердама. Господа, вы говорите, что вы судьи; но мы считаем вас нашими противниками, ибо вы стремитесь ослабить нас всеми способами и насилием и обманом отвлечь нас и наших товарищей от нашей веры.

Ответ. Почему бы нам этого не делать, чтобы вернуть заблуждающихся на правый путь?

Ганс. Что ж, господа, тогда слушайте! Так как мы видим, что вы не судьи, а наши противники и применяете всю силу и хитрость, где можете и можно, к своей выгоде и нашему ущербу: во-первых, тем, что отняли у нас насильно и лишили нас нашего Завета, в котором мы находим утешение; во-вторых, тем, что разместили нас порознь, одних в глубоких темных погребах, других в высоких комнатах; и, в-третьих, тем, что стремитесь теперь заманить и обмануть нас в различных спорах, а потом сказать нашим братьям и за нашей спиной, что вы нас победили, и то же о наших братьях и сестрах сказать нам, — поэтому, господа, мы не будем здесь спорить одни, если не будут присутствовать наши братья и сестры.

Услышав, что их замысел не удался по их желанию, они очень рассердились, и монахи тоже. Мы хорошо видели, какова их цель и что все, к чему они клонили, — плутовство; ибо, если бы из Святого Писания было доказано, что они не правы в каком-либо пункте, они все равно не признали бы этого, а оправдывались бы ссылкой на Императора и его указ, а монахи — на древние обычаи Римской церкви и великое число отцов; а когда приводилось доказательство из Писаний противного, было то же, что и прежде, — без толку, словно говорить в воздух.

Мы тогда сказали: «Что ж, господа, неужели вы не позволите нам спорить разумно и по порядку, как мы просили?» Их ответ был: «Нет». «Что ж, тогда, — сказали мы, — вы знаете основания нашей веры, которые мы вам свободно исповедали; вы можете теперь делать с нами, что вам угодно, насколько Бог вам позволяет; но хорошо обдумайте, что вы делаете, ибо над вами есть другой Судья. Да откроет Господь очи вашего разумения, чтобы вы увидели, как плачевно вы введены в заблуждение и обмануты лжепророками, воюя против Бога и Агнца; это навлечет на вас тяжкий суд, если вы не покаетесь».

Нас тогда снова увели, так как мы не хотели больше спорить. Мы условились между собой избрать такой путь еще тогда, когда были в замке за городом, чтобы они не могли воспользоваться простотой людей в диспуте. Так им помешают внушить кому-либо, будто они одержали победу, ибо все хорошо знали, что диспута не будет, если не будут присутствовать и остальные; тогда диспут служил бы утешению и вразумлению братьев и сестер, которые его слышали. Ибо так как мы видели, что их единственная цель — собственная выгода, мы также не хотели пренебрегать своей, ибо хорошо знали, что это необходимо.

Видя, что их цель не достигнута, они посовещались и принялись за иной план. Они поместили одного из совета и двух монахов (серого и черного) в комнату, куда по одному приводили каждого брата или сестру, чтобы спорить или защищать с монахами основания своей веры. Но те сказали, что не будут спорить одни в комнате, а лишь публично и вместе с остальными перед советом. Тогда они сказали: «Мы заклинаем вас вашей верой и крещением, чтобы вы спорили здесь». Брат сказал: «Мою веру и крещение я знаю и признаю, но до вашего заклинания мне нет дела. Давайте соберемся вместе, этого мы только и желаем, чтобы публично спорить с вами, но не так, в комнате, одни». Тогда они послали за другим, и так далее, пока не прошли перед ними все, и никто не соглашался таким образом вступать в спор.

Тогда меня одного позвали в комнату, где были один из совета и два монаха, которые так же стали меня заклинать. Я тогда сказал: «К чему вы меня заклинаете? Бросать розы псам и жемчуг свиньям на попрание? Нет, Господь мне это запретил. Нет, я слишком высоко ценю слово Божье, чтобы позволять этому свету напрасно светить там, где никто не просвещается, а его хулят и презирают, как вы, когда говорится истина». Тогда они заклинали меня еще торжественнее. На что я сказал: «К чему столько заклинаний? Я не обращаю на них внимания; ибо это обычай колдунов, клянущихся против истины. Но я теперь ясно вижу, какими средствами души двух наших братьев и нашей сестры были совращены и погублены. Вашей клятвой и чарами они не были настороже против дьявольской хитрости и не имели дара спора».

Тогда сказал настоятель: «Вы бросили вызов в своем письме провести публичный диспут; почему вы теперь боитесь спорить?»

Ганс из Овердама. Ты, монах, я всем сердцем желаю защищать мою веру публично словом Божьим перед всеми людьми; но твой капюшон затрепетал бы, если бы тебе пришлось спорить со мной перед пламенем, а магистрат не был бы твоим защитником.

Советник. Нет; у нас нет желания позволять вам спорить публично; вы в наших руках.

Ганс. Я желал этого, пока не знал, что попаду в ваши руки; но вижу ясно, что мы в когтях орла, а кто там, тот не уйдет: он должен потерять либо душу, либо тело.

Советник. Кто этот орел? Император?

Ганс. Нет. Это Римская империя, или власть. Прочтите письмо, которое я вам написал, — оно даст вам ответ.

Между нами было сказано много других слов. Монахи гневались на меня и начали произносить большие надменные слова. Я тогда сказал, что Павел верно пророчествовал о них, что они хульники, свирепые и надменные. Брат Ян де Крук тогда так разгневался, что начал кричать: «Простаки! простаки! Еретики! вы еретики!»

Ганс. Видите! Разве это не прекрасный учитель? Павел говорит, что епископ не должен быть вспыльчивым и гневливым. Сам советник устыдился за монаха и приказал ему замолчать.

В другой раз, после этого, пришли два светских священника: мастер Виллем из Ньивенланда и приходский священник церкви святого Михаила. Я спросил их, чего они желают. Они сказали: «Мы пришли для блага твоей души». На этот раз я держался как можно сдержаннее, надеясь, что мы сможем поспорить публично перед Советом: они сказали мне, что приложат к тому все усилия. Когда я услышал, что этого не может быть, и они пришли ко мне второй раз с писцом, я подумал, что с ними надо поступить иначе, чем в прошлый раз. Тогда я спросил: «Чего же вы желаете?»

Ответ. Мы желаем, чтобы ты позволил себя наставить, ибо мы ищем твою душу.

Ганс. Разве вы так усердны в поисках душ?

Ответ. Да.

Ганс. Что ж, идите тогда в город, в каждое место, к пьяницам, блудникам, клятвопреступникам, хулителям, сребролюбцам, гордецам, идолослужителям, пьяным гулякам, обжорам и убийцам, к тем, кто проливает неповинную кровь. Все они ваши братья; идите и ищите их души; мою нашел Христос.

Ответ. Мы их увещеваем и избавили свои души.

Ганс. Этого недостаточно; вы должны пойти и обличать их, а если они не послушают вас, привести их перед церковь и обличать публично. Если они тогда не послушают, изгнать их из церкви, и пусть они будут для вас как язычники и мытари, как учит Христос и Павел коринфянам. Обличайте также ваших судей, которые применяют силу и несправедливость, да, которые проливают неповинную кровь.

Один священник тогда сказал: «Должны ли мы идти и обличать наших начальников?» Я спросил: «Разве Бог лицеприятен?»

Ответ. Нет.

Ганс. Хотите ли вы быть слугами Божьими и лицеприятствовать людям?

Ответ. Это произвело бы в городе смуту, и нас предали бы смерти.

Ганс. Разве вы так страдаете за правду?

Но мне казалось, что у них не было большого желания страдать в таком деле. Короче, мы много говорили об отлучении от церкви: что если следовать словам Христа и Павла, то Папа, прелаты, император и король, да и они сами и вся их компания были бы исключены, и число осталось бы крайне малым. Я тогда сказал им, что их дом горит, подожженный огнем ада, который им следует прежде погасить, прежде чем приходить смотреть, не грозит ли огонь нашему дому. Они тогда ушли, и один из священников больше не приходил. Так же я беседовал с мастером Антонисом из Хилле, который смущал остальных; но он оставил меня в покое.

На этом поручаю моих дорогих братьев и сестер в Господе в руки Всемогущего Бога Отца, через Иисуса Христа Господа. Аминь.

Написано в темнице за свидетельство Христа.

В этой темной темнице я пролежал месяц. Теперь я лежу в глубокой круглой темнице, несколько более светлой, в которой я и написал это письмо. Надеюсь на этой неделе принести мою жертву, если угодно Господу, вместе с теми, кого Господь к тому назначил. Ибо если это не случится на этой неделе, то будет еще два месяца ожидания, так как их заседания бывают лишь раз в шесть недель. Знайте, что наши братья и сестры в добром состоянии и мужестве по милости Господней. Слава Богу.

Прошу вас по братской любви, которую вы ко мне питаете, переслать это письмо во Фрисландию, особенно в Эмденланд, это самое письмо, как можно скорее. Вы можете его скопировать, но поторопитесь. О том прошу как друга; и пусть о нем позаботятся, чтобы оно не было порвано или запачкано.

Братья, лежащие со мной в подвале, шлют вам общий привет, желая вам мира в Господе. Мы ежедневно молимся о вас. Делайте то же и вы для нас. Ходите в мире в Господе, и вам будет хорошо. Когда это письмо будет прочитано, перешлите его в Антверпен, чтобы оно дошло до церкви в Эмдене и было прочитано каждым. Этого я прошу от вас, мои дорогие братья, по братской любви, которую вы питаете ко мне.

В первом томе издания «Голландского мартиролога» Андерхилла содержится очень длинное и сильное письмо, адресованное этим превосходным человеком судьям и совету Гента накануне того дня, когда он был схвачен, о котором уже упоминалось. Оно полно библейской истины и свидетельствует о великом святом мужестве в ее изложении, но слишком длинно для помещения в наш том. Ганс из Овердама и Ганс Кескупер были приговорены к смерти. Когда их осудили, генеральный прокурор сказал: «Причина, по которой вы осуждены как еретики, такова: различные ученые люди спорили с вами, а вы не позволили себя наставить».

Ганс из Овердама. Господа, если бы нам позволили спорить публично, скоро стало бы видно, что это за ученые люди.

Генеральный прокурор. Теперь поздно. Теперь поздно.

Ганс из Овердама. Да, да, теперь поздно.

Их тогда обоих увели, и они ушли с улыбкой на лице.

Ганс Кескупер условился с Гансом из Овердама, что пока он будет снимать чулки на помосте, Ганс из Овердама будет говорить с народом. Так и было сделано. Палач хотел помочь Ганскену [Гансу Кескуперу], но тот пожелал сделать это сам, чтобы Ганс из Овердама мог дольше говорить с народом. Когда это было сделано, их привязали каждого к столбу, и они принесли свои тела в жертву Богу.

Жак Досье

В шестнадцатом столетии, точной даты мы установить не смогли, хотя весьма вероятно, что это был 1560 год, Жак Досье (вероятно, фламандец, бежавший во Фрисландию, чтобы избежать нетерпимого указа императора, которым в Нидерландах была учреждена смягченная форма Инквизиции) был схвачен в Леувардене, столице Фрисландии, за истину святого Евангелия. Говорят, что ему было всего пятнадцать лет, но Бог чудесно явил в нем силу Своей благодати и дал ему возможность принести благородное свидетельство о Господе Иисусе.

Однажды, когда наместник Фрисландии и его супруга с множеством других господ и дам собрались в Леувардене, они велели привести к себе этого Жака и говорили с ним, спрашивая, не заражен ли он какой-нибудь ересью. Он вполне ощутил, что Бог дал ему «Ибо я дам вам уста и мудрость, которой не смогут прекословить ни противостоять все противники ваши.».

После нескольких слов наместник Фрисландии, поскольку его ждал народ, удалился; но его супруга, по-видимому, глубоко заинтересованная, заговорила с ним и спросила, почему он, будучи еще таким юным, так сурово заключен и связан.

Жак ответил: «Это случилось лишь потому, что я верю во Христа и уповаю на Него одного и никоим образом не оставлю Его».

Госпожа спросила его: «Не из тех ли ты людей, что перекрещивают самих себя и творят столько зла в нашей стране, возбуждая смуту, сходясь вместе, и говорят, что их гонят за веру, и хвалятся, будто они Церковь Божья, но на деле — опасная шайка и вызывают великое возмущение среди народа?»

Жак. Госпожа моя, мятежных людей я не знаю никаких и никоим образом не из числа таких; но мы желаем гораздо более, как учит нас Писание, помогать нашим врагам и, если они голодны или жаждут, насыщать их пищей и питьем, и никоим образом не противиться им насилием или мстить за себя.

Кто-то сказал: «Это скоро бы стало видно, если бы у вас была сила».

Жак. О нет, госпожа моя; поверьте, если бы нам было позволено противиться злым внешним мечом, вам следовало бы знать, что тогда семь человек не смогли бы привести меня сюда, и я ушел бы из ваших рук; ибо силы хватило бы.

Госпожа. Я знаю, что есть секты, очень позорные, которые убивают людей и держат общность имущества и жен.

Жак. О нет, сударыня; такие злые вещи возводятся на нас без нашей вины, и люди ищут в этом повод преследовать нас; но мы должны терпеть и переносить все такое со смирением.

Госпожа. Разве не ваши люди позорно и постыдно подняли меч против магистратов в Амстердаме и Мюнстере?

Жак. О нет, сударыня; те люди сильно заблуждались. Но мы считаем дьявольским учением противиться магистратам внешним мечом и насилием. Мы гораздо охотнее претерпим гонение и смерть от их рук и все, что нам назначено претерпеть.

Госпожа. Однако это вменяется вам в вину, и очень дурно поступают те, кто возбуждает смуту; но я искренне верю тому, что вы говорите об этом.

Жак. Госпожа моя, разве мы не читаем много подобного: как злые люди клеветали на самих Апостолов и на все христианское множество и пытались многими злыми обвинениями побудить высшие власти к мести против них? Однако все это была ложь.

Госпожа. Не думаешь ли ты, что все, кто не крещен по-вашему, погибли?

Жак. О нет, сударыня; суд принадлежит одному Богу, Который воздаст каждому по делам его, как ясно видно во многих местах Священного Писания. К тому же вода не имеет силы очистить нас от греха, как говорит Петр, а есть лишь знак послушания.

Госпожа. Скажи мне: когда ты крещен, можешь ли ты после этого еще грешить?

Жак. Да, конечно, сударыня; ибо это ясно видно из слов Павла: мы еще окружены слабым греховным телом и согрешаем во многом. Но мы должны непрестанно распинать его и умерщвлять и не делать и не исполнять дел плоти, иначе мы, по правде Божьей, были бы преданы вечной смерти.

Госпожа. Чем же вы тогда отличаетесь от Инквизитора? Дай мне теперь услышать.

Жак. Сударыня, тем, что я никоим образом не приму его учения, пока он прежде не покажет мне ясно, что оно во всех отношениях согласно со словом Божьим; иначе он трудится напрасно. Моя вера основана только на чистом слове Божьем. Что касается употребления крещения младенцев, мы по разуму говорим против него, как не бывшего повелением Всемогущего Бога, а скорее человеческим изобретением, учитывая, что малые дети не имеют никакого знания и разумения о том, что требуется и заключено в обряде крещения. Но Христос, из любви к таким невинным, не по их собственному искательству, милостиво обещал им Царство Божье. Кроме того, сударыня, я считаю папство виновным во многих других заблуждениях; ибо они стремятся ввести Христа в хлеб или превратить сам хлеб в Его плоть и кровь. Этому мы никоим образом не можем верить, а считаем это грубым заблуждением и нелепостью. Но мы верим, что Христос воистину вознесся на небо и сидит одесную Отца. Веруя в это, мы не верим и не считаем, что спасение заключено в их хлебе, или в их мессе, или в чистилище, или в их молитвах за умерших, или в каких-либо подобных человеческих измышлениях, которых у них множество и из которых ни одно не известно в священных Писаниях, но исключены из них. Напротив того, мы призываем Бога и ищем нашего спасения в Нем, а не в каком-либо создании; чтобы не лишать Бога подобающей Ему чести, отдавая ее каким-либо созданиям, сотворенным Им.

Прибыв, провинциал начал говорить: «Не веруешь ли ты в таинство, которое установил Сам Христос?»

Жак. Господин мой, Павел говорит, что хлеб ломится в воспоминание о Нем, а чаша благословения есть общение крови Христовой.

На этом провинциал закончил свою речь.

Госпожа. Худшим в тебе я считаю твой отказ крестить детей; ибо вся Германия и каждое королевство считают твое поведение ересью.

Жак. Сударыня, такова воистину правда, что нас повсюду презирают и, как апостольский круг, на нас говорят во всем мире; но не думайте, что все такие потому погибнут в последний день.

Госпожа. Мое дорогое дитя, подумай; прошу тебя, перейди на нашу сторону и покайся; ты тогда будешь освобожден от этой беды, и я снова полностью обещаю добиться твоего полного избавления и свободы.

Жак. Сударыня, я от души благодарю вас за расположение и добрые чувства, которые вы ко мне питаете; но я не променяю свою веру в угоду какому-либо смертному существу, если не будет доказано из Писания, что я ошибся. Чтобы быть другом Бога, я предал себя целиком Ему, в Котором надеюсь жить и умереть.

Госпожа. Сын мой, посмотри на всю эту толпу людей. Я сострадаю тебе и усердно прошу тебя отречься от твоего крещения и не оставаться так ожесточенным. Если ты, такое юное дитя, умрешь вследствие этого, это было бы тяжким крестом для моего сердца. Избери же путь, которым ты снова мог бы обрести свободу и вернуться домой.

Жак. Сударыня, в моем крещении я не могу найти ничего преступного, учитывая, что в этом я следовал не своей воле, а установлению Господа нашего Иисуса Христа. Если бы я мог найти другой и лучший путь в Царство Божье, этого бы не произошло; ибо я желал всем сердцем искать Господа Бога моего.

Госпожа. Неужели могли ошибаться все, столько ученых мужей, бывших до тебя? Смеешь ли ты быть таким дерзким?

Жак. Сударыня, в Израиле было целых четыреста пророков против одного Михея, который один говорил истину и питался хлебом и водой; но царь Ахав признал это правдой, увы, слишком поздно, в своей беде.

Госпожа. Я нахожу в тебе много хороших качеств; но величайшим твоим заблуждением считаю твое крещение. Не думаю, что оно от Бога.

Эта госпожа часто требовала, чтобы Жака приводили к ней; но хотя он был молод годами, он был весьма разумен в познании Спасителя и твердо утвержден на краеугольном камне, Иисусе Христе; так что он доблестно отражал мечом Духа, который есть слово Божье, все хитрые нападения Сатаны, будь то жестокими угрозами или прекрасными обещаниями людей мира сего. Его никак нельзя было склонить отречься от Христа; и потому он был осужден правителями тьмы земной перейти от жизни к смерти. Он засвидетельствовал доброе исповедание в жизни пред многими свидетелями и доказал искренность своей веры в истину, претерпев кровавую и жестокую смерть, получив тем самым венец мученичества и, по бесконечной благодати Божьей, мы не сомневаемся, венец вечной славы.

Старик в Голландии

Бранд в своей «Истории Реформации в Нидерландах» приводит прекрасный пример баптистского терпения и смелости перед лицом смерти, который было бы несправедливо утаить от читателей этого тома.

Действие происходило в Голландии, время предшествовало 1551 году. Перед кровавым трибуналом предстал старик семидесяти пяти лет; волосы его были белы, тело истончено старостью, а манеры, проистекавшие из богобоязненного сердца, безупречны. Он принял крещение в старости и тогда нашел, хотя и поздно, дом в церкви. Хорошо зная нрав тех, перед кем он стоит, он чувствует себя овцой, обреченной на бойню, и, окруженный несколькими горожанами, спокойно ожидает приближения уголовного судьи, чтобы тот объявил приговор к смерти.

К нему обращается офицер. «Добрый отец, почему ты так упорно остаешься в своем проклятом заблуждении? Неужели ты думаешь, что есть такое место, как ад?»

Старик. Господин, я верю в ад, разумеется; но я ничего не знаю о заблуждениях, о которых вы говорите.

Другой. Да, ты в заблуждении, и в таком ужасном, что если умрешь в нем, будешь осужден навеки.

Старик. Вы в этом уверены?

Офицер. Да, это так же верно, как что-либо на свете.

Старик. Если это так, то вы убийцы моей души.

В толпе стояла глубокая тишина, пока старик так говорил; внимание ее становилось все более напряженным, а офицер, наполовину разъяренный и пристыженный, громко продолжал:

Офицер. Что ты говоришь, нахальный малый? Мы убийцы твоей души?

Старик. Не гневайтесь, господин, на звук истины. Вы сами знаете, что вера есть дар Божий, что ни я, ни кто-либо другой не может вырвать этот спасительный дар из рук Божьих; что Бог одному человеку дает свои дары рано, другому поздно, подобно тому, как Он призывал делателей в виноградник. Допустим теперь, что я еще не получил этого дара, как получили его вы: должны ли вы наказывать меня за это несчастье? Не мог ли бы Бог, если вы позволите мне жить, дать мне, как и вам, этот превосходный дар через неделю, месяц, год? Если же вы мешаете мне получить его, лишая меня этого времени благодати, то кто вы, если не убийцы моей души?

Судебный служитель увлек его прочь, несмотря на ропот народа, чьи сердца были тронуты его мужеством и его словами. Осуждение его не замедлило, и солнце не достигло зенита, как слава Агнца открылась взору Его замученного слуги. Он был обезглавлен за свое свидетельство о Христе.

Глава II. Мужья и жены, преданные мученической смерти за Христа на континенте Европы

Бальтазар Губмайер и его жена

Во времена Цвингли жил знаменитый Бальтазар Губмайер из Фридбурга, человек ученый и красноречивый, который, еще находясь среди католиков, был назван доктором Священного Писания.

Сначала он был лектором и проповедником в Ингольштадте, а затем перебрался в Регенсбург, где проповедовал с великой силой. Озарением Святого Духа он так убедился в мерзостях папизма, что, следуя совету Божьему, отделился от него. Потом он отверг, наряду с другими заблуждениями, их самовымышленное крещение младенцев и учил со всем возможным рвением крещению верующих по заповеди Христа. Но темный мир не мог вынести света святого Евангелия и свидетельства, тем самым данного против их ложной веры и злых дел; поэтому Губмайер, как и многие другие, был ненавидим и преследуем миром.

После многих испытаний, изгнаний и заточений он переселился в Никласбург в Моравии и был там вместе с женой схвачен и отвезен в Вену, в Австрии, где после различных испытаний и долгого заточения, перенесенного с великой стойкостью, он был сожжен дотла, а его жена утоплена; оба тем самым подтвердили своей смертью веру, которую получили от Бога.

Можно привести некоторые любопытные подробности о жизни и смерти этого превосходного человека. Он был одним из самых ранних сотрудников и близким другом Цвингли. Он родился во Фридбурге, близ Аугсбурга, в Баварии, не позднее 1480 года, и потому его часто называли Фридбургером, или, в латинизированной форме, Пацимонтаном. Кардинал де Сандоваль в своем «Индексе запрещенных книг» именно по имени причисляет его к Лютеру, Цвингли, Кальвину, Швенкфельду, помещая его четвертым в списке как одного из главных вождей Реформации.

Под сенью прекрасного собора высшей школы Фридбурга Губмайер приобрел у знаменитого полемиста и богослова Экка знание древних языков. Сначала он намеревался стать врачом, но вскоре сменил медицину на богословие. Едва обеспеченный средствами к существованию, он на время вынужден был прервать учебу и принять должность школьного учителя в Шаффхаузене. Дружба, завязанная там, продолжалась до более позднего периода его жизни, особенно с выдающимся врачом по имени Адельф. В 1511 году он окончил курс во Фридбурге, а в следующем году, по причине своей эрудиции и красноречия, стал профессором богословия и главным проповедником в Марийской церкви в Ингольштадте, укрепленном городе в Баварии, по назначению этого древнего университета. В течение трех лет и пяти месяцев он продолжал свои красноречивые и поучительные труды и своей пылкой и мощной проповедью оживил увядший дух католицизма.

Слава о нем дошла до Регенсбурга, ныне Ратисбона, одного из древнейших городов Германии. В начале 1516 года он переселился в этот город. Жители толпами стекались в величественный, но мрачный собор слушать его обличения пороков века; а мягкий голубой свет, падавший на колышущуюся толпу из богато расписанных окон, усиливал суеверный трепет и воодушевление, внушаемые его красноречием.

Особым предметом его обличений были евреи. Он говорил о зле иудаизма, но в особенности о вреде, который получил весь германский народ от еврейского ростовщичества. Разгневанный сенат испросил у императора указ об изгнании их, и в последний день февраля евреи были изгнаны из города, их имущество разграблено, а синагога и другие здания сровнены с землей.

На ее месте возникла часовня, посвященная Марии Формозе, а перед дверью была установлена чудотворная каменная статуя Девы! Совершались паломничества к ней. Слава ее распространилась во все стороны. Хронист намекает, что духовенство не жалело заклинаний и магических приемов, чтобы привлекать простонародье и обогащаться щедростью собиравшихся толп.

Рабочие, занятые своим делом, видя проходящие мимо длинные вереницы людей — дровосеков, портных и девушек — к храму Девы, взваливали на плечи свои топоры и серпы, спешили присоединиться к набожному шествию и в исступлении бросались к ногам богини Регенсбурга.

К этому помрачению Губмайер способствовал, пока шум борьбы Лютера с Тецелем и смелое провозглашение Цвингли Евангелия в Айнзиделне не пробудили его подозрения и не привели его увидеть заблуждения той церкви, которой он так рьяно служил.

Будучи еще римским священником, Губмайер стремился возродить древний дух религии, сделать богослужение своей церкви более понятным и пробудить утраченное благочестие простого народа. Кажется, он с радостью приветствовал рассвет лучших дней. Свой путь реформатора он начал с перевода евангелий и посланий на немецкий язык и читал мессу на языке простого народа. Затем он изменил канон мессы и совершал ее под обоими видами — хлеба и вина. Он стал учить истинному учению о ней: что Христос телесно не присутствует в хлебе и что после освящения он продолжает быть хлебом. Слушателям, которым он проповедовал два года, велено было более не почитать Пресвятую Деву и святых, и употребление «Ave Maria» было отменено. Посты были отложены, и дано разрешение есть мясо без различия. Он отложил чашу и облачения, носимые при мессе, и продал священные сосуды. Он оделся в одежду, сшитую из черного камлотового священнического плаща. Он поднял голос против образов в церквах, некоторые разбил на куски и сжег и назвал их почитание идолопоклонством. Позднее он отверг крещение младенцев.

Изменившись таким образом во мнениях, он покинул Регенсбург и некоторое время жил в Шаффхаузене. Около 1519 года он получил назначение проповедником в Вальдсхуте. Там он усердно исследовал Священное Писание и привел многих из народа к отказу от суеверий Рима. Он также сблизился с Эразмом, жившим тогда в Базеле. В письме к своему другу, врачу Иоанну Адельфу из Шаффхаузена, от 23 июня 1522 года он свидетельствует об этом ученом муже, что тот говорил смело, а писал робко.

Прим. пер.: в Вальдсхуте Бальтазар Губмайер обосновался в 1521 году.

Тем временем возвращения Губмайера в Регенсбург желали многие из его прежних слушателей; и в 1522 году он вернулся на год, чтобы служить среди них учителем доктрин Реформации. В марте 1523 года он решился отправиться в Вальдсхут, а в мае посетил Цвингли в Цюрихе, с которым наслаждался многочисленным христианским общением. Его ум в то время был неустойчив в вопросе о крещении младенцев, и это стало одной из тем их беседы. Цвингли и Эколампадий находились в подобном состоянии сомневающегося мнения.

Чтобы продолжать великое дело Реформации, Губмайер проповедовал Евангелие, и с изумительным успехом, в Санкт-Галлене. Так как церковь не вмещала толпы, собиравшиеся его слушать, он проповедовал на площади под открытым небом. Там он заключил дружбу с выдающимся доктором Иоахимом фон Ватом, впоследствии бургомистром Санкт-Галлена, который позднее предложил ему убежище от гонений, которые он терпел.

На втором великом диспуте, состоявшемся в октябре того же года, Губмайер выступил бок о бок с Цвингли и Львом Юдом как защитник слова Божьего против римских священников. Собрание было созвано в большом зале ратуши Цюриха, в присутствии членов большого совета. Там присутствовали триста пятьдесят священников, главным образом из кантонов Шаффхаузен и Санкт-Галлен, с более чем девятьюстами зрителей. Иоахим фон Ват и двое других были названы председателями собрания. Предметом обсуждения первого дня было почитание образов — вопрос, бывший тогда предметом насущного интереса. Всего за несколько недель до того один гражданин Цюриха, одушевленный рвением, осмелился разбить на куски распятие, которое высоко чтилось в Штадельхофене. Выход небольшой брошюры Людвига Хетцера углубил чувство сильной ненависти к употреблению образов. В этом трактате Хетцер приводил осуждение идолопоклонства, произнесенное в Писании, и его одобрение иконоборческого рвения Езекии.

Губмайер, как видно, в первый день выступал лишь однажды и кратко. Он говорил о долге христианина по повелению Бога помогать брату, если тот впал в заблуждение, и по возможности просвещать его относительно тех ошибок и идолопоклоннических злоупотреблений, которые в течение веков обезобразили церковь. Во всех спорных вопросах единственным судьей является ясное слово Божье, содержащееся в обоих заветах, которое освятил Сам Бог. Это слово должно быть сделано известным. Оно свидетельствует о Христе. Одно лишь Святое Писание есть истинный свет и светильник, которым должен быть озарен всякий человеческий довод и всякая тьма. Сам Христос научил нас брать в руки светильник Его спасительного слова, чтобы, когда придет Жених, мы вошли с Ним на брачный пир. Только им могут быть уничтожены заблуждения, относящиеся к образам и мессе; и то, что построено на этом, пребудет вовек, ибо слово Божье бессмертно. Так он провозгласил верховенство слова Божьего, и не нашлось никого, кто бы ему ответил.

Диспут второго дня был о предмете жертвы мессы. Его открыли Цвингли и Лев Юд, которые встретили лишь немногих и слабых противников среди собравшихся священников. После паузы поднялся Губмайер. Он сослался на решение предыдущего дня. Хорошо и верно было установлено из Писания, что образами пользоваться не следует, и он пожелал, чтобы образы никогда не входили в употребление среди христиан. Законы Моисея были ясны и определенны в своем осуждении. Бог повелел сжигать их, и те, кто их делал, прокляты: «И весь народ скажет: аминь». Зал отозвался эхом многих голосов, говоривших: «Аминь».

Губмайер продолжал: либо образам было повелено воздавать почесть, либо нет. Если было повелено, пусть будет представлен текст Писания, это решило бы вопрос. Если не было повелено, они не нужны. Что Бог преподает, словом или делами, то полезно и благотворно. Но всякое растение, которое Он не насадил, будет исторгнуто. Если бы они были полезны, Бог повелел бы их. Богохульство — посылать грешников молиться образам, привлекать и приглашать их к упражнениям в благочестии. Ибо Христос — Тот, Кто призывает грешника, приглашает его на брачный пир; только Он движет людей принять доброе, и Бог Отец наставляет приходящих ко Христу. Так этот выдающийся человек ясно видел, что в богослужении и в церковных установлениях следует отложить не только те измышления, что прямо запрещены словом Божьим, но и те, что не могут быть оправданы прямым повелением или авторитетом Писания.

Обсуждение мессы возобновилось на следующий день. После нескольких слов Конрада Гребеля, утверждавшего существование различных злоупотреблений, Губмайер довольно подробно перешел к ним и указал, как далеко практика Рима отошла от установления Христа. Он предпочел бы отложить слово «месса» и называть установление завещанием Христа или памятью о Его горькой смерти. Величайшим злоупотреблением из всех было называть ее жертвой. Его дорогие братья во Христе Ульрих Цвингли и Лев Юд хорошо показали ее противоречие слову Божьему. Отсюда следовало, что она не может быть жертвой за живых или мертвых. Как мы не можем веровать за другого, так не можем приносить и жертву или мессу за другого. Установление Христа было дано, чтобы укрепить веру верующих. Чистое, ясное слово Божье должно возвещаться вместе с установлением, знаком которого оно является, и все богослужение должно совершаться на языке народа. Люди Господни должны, кроме того, причащаться под обоими видами; тот, кто поступает иначе, поступает неправильно по отношению к указаниям Христа, которые Он дал в Своем последнем завещании.

Губмайер благородно продолжал: «Таковы мои мнения об образах и мессе, которые я почерпнул из Писаний. Если они не правильны и не христианские, я прошу всех вас Иисусом Христом, единственным нашим Спасителем, умоляю вас Страшным судом, чтобы вы наставили меня в братском и христианском духе из Писаний. Ибо я могу ошибаться: я человек; но еретиком быть не могу. Я от сердца желаю быть наставленным и обещаю с благодарностью признать свою ошибку. С величайшей охотой подчиняюсь во всяком послушании слову Божьему и буду верно следовать за вами, поскольку вы следуете за Христом. Я сказал; судите вы; научите меня. Я буду молиться Христу, чтобы Он даровал нам Свою благодать творить Его волю».

Последовал короткий разговор между Цвингли и Гребелем: последний настаивал на отмене злоупотреблений, первый признавал их существование, но передавал вопрос на волю магистрата! Диспут закрылся; но не обошлось без того, что магистраты заключили в тюрьму или изгнали людей, чье рвение против идолопоклонства дало повод к этому обсуждению. Реформация остановилась и ждала благоволения правящей власти — а Цвингли хотел именно этого.

Губмайер вернулся в Вальдсхут. В начале 1524 года он опубликовал восемнадцать положений для своих сослуживцев по капитулу, приглашая их на обсуждение, которое должно было закончиться братской трапезой за его счет. Приводим некоторые из этих положений:

1. Только вера оправдывает нас перед Богом.

4. Только те дела добры, которые Бог повелел; только те злы, которые Он запретил.

5. Месса не есть жертва, но торжественное воспоминание о смерти Христа; поэтому ее нельзя приносить за живых или мертвых.

8. Как каждый христианин верует и крестится за себя, так и каждый должен, согласно Писанию, сам за себя судить, питает ли его пастырь его души.

9. Как Христос один умер за наши грехи и как мы все крещены во имя Его, так и к Нему одному надлежит обращаться как к нашему Заступнику и Посреднику.

12. Близко время, да уже настало, когда никто не будет считаться священником, если не возвещает слово Божье.

13. Сообщники по вере обязаны содержать и надлежащим образом обеспечивать пищей и одеждой тех, кто чисто и ясно проповедует им слово Божье.

14. Кто не трудится ради хлеба в поте лица своего, тот отлучен.

Другие положения осуждали посты, образы и чистилище; и так показывают, что Губмайер был готов оставить весь круг римских учений. Капитул собрался в начале 1524 года. Выдвинутые истины обсуждались энергично, пока не остался лишь один священник, молодой дворянин, твердый в старом общении. С этого времени реформация быстро продвигалась в Вальдсхуте под мудрым руководством главного пастора Губмайера.

Теперь вмешались правящие власти Австрии. Слухи о приближающейся Крестьянской войне также стали подавать голос среди разгула и безрассудных жестокостей феодальных лордов. Революция и Реформация казались синонимами, и императорская власть изгнала Губмайера из его дома. Его убежищем стал Шаффхаузен, город Швейцарии, недалеко к северу от лесных городов. Вскоре в этом вольном городе нашлись люди, готовые принести изгнанника в жертву ради политической милости императора; и он снова был вынужден вернуться в Вальдсхут. Его безопасность оказалась недолгой. Цюрихцы, которые в своем реформаторском рвении поспешили в Вальдсхут с оружием, чтобы помочь реформации, столь рано остановленной Австрией, были вынуждены вернуться; и вскоре после этого Губмайер искал убежища в домах нескольких верных людей Цюриха. Его появление в этом городе происходило с совсем иными чувствами и последствиями, чем прежний визит. Теперь он был баптистом, объявленным противником Цвингли, — преследуемой птицей, которая быстро стала добычей хитростей птицелова.

Двумя годами ранее вопрос о крещении младенцев вызвал большой интерес среди ведущих реформаторов Швейцарии; несколько ранних сподвижников Цвингли уже отошли от него, возражая против его неразборчивого церковного устройства и его союза с государством. В начале 1524 года Губмайер завязал с Цвингли переписку по этому предмету и имел обыкновение утверждать, что у него есть ранний труд Цвингли, в котором тот выступал против крещения младенцев. Жителям Вальдсхута советовали не приносить своих младенцев к купели. Губмайер был уверен, что у крещения младенцев нет основания в слове Божьем, но не вполне уверен, что правильно, вопреки совету Цвингли и Эколампадия, совсем его отменять. Поэтому с родителями говорили, и лишь когда их просьбы стали очень настойчивыми, наш реформатор уступил совершению обряда. В декабре того же года он написал Цвингли эту искреннюю и серьезную записку:

«Напиши мне снова, ради Бога, о крещении. И если я оскорбил тебя и Льва, то это по неведению. Прости меня. Прощай. Приветствуй Льва. Из нашего гнезда в Вальдсхуте. Твой

БАЛЬТАЗАР.

Маргарита ответит на просьбу Льва».

С этого времени его взгляды быстро созрели, и вскоре его выдающийся корреспондент стал относиться к нему как к лютому врагу. Еще в ноябре 1524 года Губмайер писал о Цвингли как о своем «брате во Христе»; но в начале 1525 года он жалуется Эколампадию, что Цвингли и Лев оставили его. Неужели Реформатор Базеля оставит и его? Неужели он не поспешит, из дружбы, ради христианского мира и ради Бога, исправить его заблуждения и вернуть заблудшую овцу? Ибо открыто Бальтазар учил установлениям Христа. Кто, спрашивал он, установил Крещение? Христос. Где? В последней главе Матфея. Какими словами? «Идите поэтому, и научите все нации, крестя их во имя Отца, и Сына, и Святого Духа:». Совершенно верно. Почему же тогда мы крестим детей? Крещение, говорят они, всего лишь знак. Знак — воистину, и символ, установленный Христом в самых содержательных и возвышенных словах. Но к младенцам это приложить нельзя; поэтому у крещения младенцев нет никакого авторитета. «Я верю и знаю, — заключает он, — что христианство не получит правильного возрождения, пока крещение и вечеря Господня не будут возвращены к своей первоначальной чистоте».

Так просто и ясно, принимая за верные взгляды Цвингли на таинство, рассуждал Губмайер. Ответ Эколампадия сводился к тому, что, поскольку все дети рождаются в первородном грехе, поскольку некоторые освящались даже во чреве, поскольку Милосерднейший также выслушает молитвы церкви, ищущей спасения потомков верных, и поскольку иначе дети христиан оказались бы в худшем положении, чем дети обрезания, постольку правильно приносить их к священной купели. Эти и подобные доводы Эколампадий теперь приводил, хотя в другом письме он признавал, что Новый Завет не дает основания для крещения младенцев. Такие доводы, однако, не убедили Губмайера, как не убедили многих других, что крещение младенцев — установление Спасителя; и на Пасху, в уединенной деревне недалеко от Вальдсхута, вместе со ста десятью лицами он был крещен Вильгельмом Рубли, одним из самых ранних швейцарских баптистов и некоторое время пастором в Базеле.

Дело стало теперь публичным. Сам Губмайер окрестил около трехсот человек в последующие несколько месяцев. Повсюду царило великое волнение. Он издал труд о Крещении, вызвавший осенью яростный и злобный ответ Цвингли. Некоторые баптисты были брошены в тюрьму; и так жестоки были эти действия, что даже простонародье жаловалось на несправедливость по отношению к ним. Общественное мнение было столь сильным, что по настоянию священников в Цюрихе была созвана публичная конференция, в которой Цвингли играл ведущую роль. Она, однако, не убедила баптистов в их заблуждениях, за которые многим из них пришлось расплачиваться тюрьмой и штрафами.

Губмайер издал трактат, в котором жалуется на Цвингли и его последователей: что они зашли так далеко, что однажды бросили в темную и жалкую башню двадцать человек, мужчин и беременных женщин, вдов и молодых девушек, и вынесли им приговор: что отныне они не увидят ни солнца, ни луны до конца своих дней и будут питаться хлебом и водой, пока не закончатся их дни. И что они должны оставаться вместе в темной башне, живые и мертвые, окруженные нечистотами и гниением, пока не останется ни единого уцелевшего. Он сообщает нам далее, что некоторые из этих людей отказывались принимать даже кусок хлеба три дня подряд, чтобы остальным досталось больше еды. «О Боже! — пишет он. — Какой тяжкий, суровый, жестокий приговор благочестивым христианским людям, о которых никто не мог сказать худого, кроме того, что они приняли водное крещение, повинуясь заповеди Христа!»

Около июля 1525 года Губмайер вошел в Цюрих и искал убежища в «Зеленом щите» у нескольких друзей и верных последователей. О его приходе скоро узнали его собратья по вере, а вскоре и совет Цюриха. Его разыскали и заточили в камеры здания суда. Много дней и недель Цвингли и его прежние соратники старались поколебать его приверженность истине. Наконец была применена пытка. Протестантские историки говорят, что обещание отречения было охотно дано и написано его собственной рукой. Увы! как охотно! Боли дыбы были острыми и действенными аргументами.

22 декабря его повели в собор и поставили у кафедры напротив той, с которой Цвингли долго и яростно обличал ереси, в которых его друг должен был там сознаться. Проповедь закончилась, и все взоры обратились к поднимающейся фигуре больного Бальтазара. Хотя он был не стар, его испытания сказались на его крепком теле; и дрожащим голосом он начинает читать с бумаги отречения, лежащей перед ним. Когда его произношение становится отчетливым, слышно, как он утверждает, что у крещения младенцев нет повеления Христа. Когда слова продолжают литься и придают уверенность недоверчивым ушам толпы в переполненном соборе, под гулким сводом зловеще плывут ропоты, постепенно переходя в слышимые выражения одобрения или ужаса. Голос Цвингли поднимается над всем. Он усмиряет надвигающуюся бурю, и Губмайера быстро уводят в его камеру в Веленберге.

Впоследствии были предприняты удвоенные усилия, чтобы исправить причиненный вред. Вероятно, были применены или объявлены новые пытки; ибо через несколько месяцев, как говорят, страдалец сделал публичное отречение как в Цюрихе, так и в Санкт-Галлене; но с таким малым удовлетворением для его гонителей, что хотя его и освободили из тюрьмы, его держали в городе под строгим надзором. Около середины 1526 года с помощью дальних друзей ему удалось бежать из Цюриха, и, недолго проповедуя в Констанце, он отправился в Моравию, по пути проезжая через Аугсбург. Там он свободно провозглашал Евангелие и во всей окрестной области, крестя многих и образуя церкви Христа по Его слову.

В 1528 году он был арестован, вероятно, в Брюнне, где был учителем церкви, по приказу короля Фердинанда и отправлен в Вену. Через несколько дней его бросили в темницы замка Гритценштейн. По его собственной просьбе его посетил доктор Фабер из Грана, в Венгрии, бывший в прежние дни его другом. Их беседы, на которых присутствовали еще двое ученых людей, продолжались большую часть трех дней. Суть их обсуждений Фабер впоследствии опубликовал и намекает, что по некоторым пунктам Губмайер уступил убедительности его доводов. Однако из книги Фабера невозможно понять, каковы в действительности были чувства Губмайера. Письменное изложение его взглядов было затем послано королю Фердинанду самим Губмайером; и невозможно, чтобы произошла какая-либо важная перемена, поскольку он был немедленно приговорен к смерти. Приговор был зачитан ему в присутствии многих тысяч людей. Он мужественно пошел на костер 10 марта 1528 года.

Спутница его жизни была и спутницей его страданий; заключенная вместе с ним, она также была отвезена в Вену и там приговорена к смерти через утопление. Эта верная женщина нашла водную могилу в реке Дунай. Какую встречу должны были иметь на небесах эти благородные мученики Христа в присутствии их Господа!

Иеронимус Сегерсон и его жена Люскен Диркс

2 сентября 1551 года эти превосходные люди, попавшие в руки своих духовных тиранов и претерпевшие долгие и тяжкие страдания, прошли через несколько суровых допросов и, дав полное свидетельство о своей сердечной привязанности ко Христу, благородно запечатлели свое свидетельство кровью. Иеронимус вместе с одним преданным христианином по имени Высокий Хендрик умер на костре, а жена Иеронимуса была утоплена в мешке в реке Шельде.

У нас перед глазами длинная и глубоко интересная переписка между этими превосходными людьми, находившимися в разных камерах, а также с другими друзьями. Все это слишком длинно для помещения в этот том, но два письма будут приведены полностью и несколько отрывков выбраны из других. Чтобы объяснить место в первом письме, можно заметить, что баптисты на континенте Европы в ту пору отказывались вступать в брак перед священниками господствующей церкви, а соединялись перед церковью, членами которой они были, подобно практике общества друзей (квакеров) в наши дни. Враги делали из этого предмет упрека и обвинения, как будто они поощряли и практиковали распущенность, чему ничто не могло быть дальше от истины. После Революции, когда брак стал в Нидерландах гражданским актом, в 1574 и 1580 годах, баптисты перестали вступать в брак в своих собраниях и стали обращаться к гражданским властям.

Следующее — первое письмо, которое мы приведем. Следует помнить, что обе стороны находились тогда в тюрьме, обвиняемые в тяжком преступлении — поклонении Богу так, как они считали новозаветным.

«Бойся Бога всегда.

В одинокой камере, под крепкой стражей лежу,
Любовью Христа связан, об истине Его свидетельствую;
Пусть стены толсты и дверь ничья рука не отворит,
Бог — моя сила, утешение мое и покой.

Благодати, мира, веселья, радости и утешения, твердой веры, доброго упования с пламенной любовью к Богу желаю моей возлюбленной жене Люскен Диркс, на которой я женился в присутствии Бога и Его святой церкви и которую взял таким образом, согласно заповеди Господней, себе в жену. Утешение, радость и веселье, моя дорогая жена, да умножатся и возрастут в тебе.

Я очень усердно молю Господа за тебя, чтобы Он утешил тебя и снял с тебя то, что для тебя слишком тяжело. Я хорошо знаю, моя избранная овечка, что ты сильно удручена из-за меня; но отложи всякую печаль и взирай на Иисуса, Начальника и Совершителя веры, и будем отныне ходить во всякой праведности и святости, как дети мира. Будем хорошо использовать время благодати и думать, какую великую милость явил нам Спаситель. О, моя дорогая жена, помысли лишь, какому верному Богу мы служим. Он не допустит нас быть посрамленными. Подумай, как верно Он провел сынов Израиля через Чермное море простертой рукой из дома рабства фараона и из земли Египетской. Подумай, как им пришлось приготовиться, прежде чем они смогли выйти, как они ели пасхального агнца с опресноками и должны были есть его стоя, как они завернули в свои одежды имевшиеся у них опресноки и начали выходить к пустыне. Ангел Господень шел перед ними днем в столпе облачном, а ночью в столпе огненном и так освещал их. Но когда они испугались фараона и его войска, народ начал роптать на Моисея, ибо не имел твердого упования на Господа, что Он выведет их; но Господь сказал Моисею, что сделает и как явит Свою силу на фараоне и его войске, и повелел Моисею взять свой жезл и простереть руку над морем, и когда Моисей сделал так, море высохло, и воды разделились и стали для них стеной по правую и по левую руку, так что они прошли по морю посуху. Но фараон преследовал их со своим войском и был потоплен со всеми своими военачальниками и народом; а Израиль прошел без потерь и славил и благодарил Бога, что Он избавил его из дома рабства фараона. Но они еще не были в земле обетованной. Они пришли в страшную пустыню, где не было хлеба. Хлеба, который они вынесли из Египта, было немного; это было пресное тесто, которое они унесли в одеждах, уходя из Египта. Тогда они пали духом, потому что им нечего было есть; но Господь накормил их хлебом с неба.

Подобным образом, моя возлюбленная жена, мы не все победили, когда исповедали истину и отделились от мира и отреклись от всех чувственных наслаждений и желаний. Мы должны также бороться с врагами, то есть должны бороться здесь, в этом мире, с императорами, с властями и князьями этого мира. Мы должны в этом мире страдать, ибо Павел сказал, что „Да и все, кто желает жить благочестиво во Христе Иисусе, будут терпеть гонение.“. Мы должны полностью победить мир, грех, смерть и дьявола не вещественными мечами и копьями, а мечом Духа, который есть слово Божье, и щитом веры, которым мы должны угасить все раскаленные стрелы, и возложить на головы шлем спасения, с бронею правды, и обуть ноги в готовность благовествовать. Укрепленные так этим оружием, мы вместе с Израилем пройдем пустыню, противостанем и победим всех наших врагов. Те, кто борется против истины, должны быть посрамлены.

Когда сыны Израилевы прошли пустыню, ту страшную и грозную пустыню, где были огненные змеи, и странствовали в ней сорок лет, и преодолели столько опасностей, и взяли столько городов и стран по сю сторону Иордана, они все еще не вошли в землю обетованную. Они еще не перешли Иордан; но Господь показал Моисею обетованную страну издали.

О, моя дорогая жена, я также увидел издали обетованную землю. Надеюсь вскоре войти в тот прекрасный город, столь богато украшенный, который описывает Иоанн. Основания его — двенадцать драгоценных камней, стены и улицы его — из чистого прозрачного золота. В городе двенадцать ворот, каждые ворота из жемчужины, и ночи там нет, ибо Господь Бог освещает его. И Господь сказал Моисею, что тот не введет этот народ в землю обетованную, а Иисус Навин ввел их, и Господь провел их посуху через Иордан. Он повелел им соблюдать Его законы; но когда они оступились, Господь предал их в руки их врагов, так что они были поражены своими врагами. Даже когда они перешли Иордан, они еще не владели в полноте землей обетованной, где течет молоко и мед; им пришлось овладевать ею силой и убить всех своих врагов, и сжечь их города огнем. Подобным образом и мы должны войти в землю обетованную силой, ибо Христос говорит, что „царство небесное претерпевает насилие, и насильники берут его силой.“. Теперь я впервые знаю, что такое война; никто не знает этого лучше того, кто испытал ее, так хитро они подходят, чтобы нас соблазнить.

Знай, что я получил твое письмо через мою мать, которое читал со слезами. Благодарю тебя, что ты так сердечно утешаешь меня в нем, и радуюсь, слыша, что ты так спокойна.

Знай, моя возлюбленная Люскен, что я был перед маркграфом, у которого были там два доминиканских монаха, два судьи и письмоводитель. Он спросил меня, не одумался ли я еще, говоря, что позволил двум добрым господам спасти [отпустить грехи] моей душе, если я покаюсь. Я ответил, что не отрекусь от своей веры, ибо она есть истина. Тогда они спросили меня, какова моя вера. Я сказал монахам: „Спросите маркграфа; ему я исповедал свою веру; спросите у него“. Они жестоко донимали меня, но я им совершенно ничего не сказал. Они спросили, как я знаю, что это истина. Говорил ли со мной Бог устным словом?

Когда они ничего больше не смогли от меня добиться, было прочитано мое исповедание, а именно что я не одобряю таинство. Я сказал: „Нет, это всего лишь хлебный бог“. Священники разгневались, что я так презираю их бога. Они хотели поговорить со мной. Я сказал: „Я не буду вас слушать и не буду говорить с вами; но пусть мой брат придет сюда со мной, тогда я поговорю с вами, и мы исповедаем нашу веру“. Они тогда спросили меня, не достаточно ли я утвержден в своей вере, чтобы так полагаться на моего брата. Я сказал: „Да, моя вера достаточно крепка, но дело в том, чтобы вы не перевирали наши слова“. Они сказали: „Мы не будем перевирать ваши слова“. Я сказал: „Я вас слишком хорошо знаю и прекрасно знаком с вашим лукавством“.

Маркграф сказал: „Это вам будет позволено“.* Я подумал, что он сказал, что принесет с собой Библию. Священники сказали: „Когда крестят малых детей, они тогда получают веру“. Услышав это, я рассмеялся и спросил: „Почему же тогда они не отправились в Турцию крестить турок? Если бы люди таким образом обретали веру, как вы говорите, то и они стали бы верующими“. Они сказали: „Хотя бы люди и крестили турок, они все равно остались бы турками“.

Они сильно напирали на меня, чтобы я отрекся и стал добрым членом римской церкви. Маркграф и судьи так неправедно преисполнились сострадания ко мне, что сказали: „Если бы твоя жизнь была пощажена и ты покаялся и стал добрым членом римской церкви, я имел бы добрую надежду на тебя; ибо ты приведен сюда юным и без преступления, и я знаю, кем. [Маркграф имел в виду Желиса ван Акена, меннонитского служителя, которым он был крещен.] Ты происходишь также от весьма достойных родителей, и твоя мать почти умирает от горя“. Я сказал: „Даже если бы дверь стояла открытой и вы сказали бы: иди, скажи только, что сожалеешь, — я бы не пошел; ибо я уверен, что у меня истина“. Тогда маркграф сказал: „Если ты не послушаешь, я велю сжечь тебя живьем“. На это я улыбнулся и сказал: „Что бы вы ни сделали со мной из-за моей веры, я охотно претерплю“. Он добавил: „Его жена — величайшая еретичка в городе“.

* Священники часто искажали действительность, изображая, будто мученики отрекались в этих уединенных беседах, отчасти чтобы увеличить собственное влияние, отчасти чтобы побудить других последовать их мнимому примеру и тем навредить делу истины. Чтобы это предотвратить, мученики стремились, чтобы при этом присутствовали кто-нибудь из их собственных друзей.

Я не могу достаточно возблагодарить Господа за всю силу и бодрость, которые Он дает мне в этом испытании. Я воистину нахожу в нынешнее время, что Господь с нами, ибо Он так верно помогает нам во всякой нужде. Он такой верный вождь; Он дает Своим слугам такое мужество; укрепляет их, так что они не боятся. Они не страшатся и не трепещут по великой любви к своему небесному Отцу. Ибо святой Павел говорит: „Кто отделит нас от любви Христовой? скорбь, или мучение, или гонение, или голод, или нагота, или опасность, или меч? Как написано, За тебя убивают нас целый день; нас считают за овец для убиения. Нет, во всем этом мы есть больше чем победители через того, кто возлюбил нас. Ибо я убежден, что ни смерть, ни жизнь, ни ангелы, ни княжества, ни власти, ни настоящее, ни будущее, Ни высота, ни глубина, ни другая какая тварь, не сможет отделить нас от любви Божьей, которая в Христе Иисусе, Господе нашем.“.

Поэтому, моя возлюбленная жена Люскен, покорись нынешним обстоятельствам; будь терпелива в скорби и постоянна в молитве и всегда взирай на драгоценные обетования, всюду нам данные, если мы пребудем твердыми до конца. Будем хранить драгоценное сокровище, ибо мы имеем это сокровище в глиняных сосудах и не можем его скрыть. Оно везде обнаруживает себя и слишком драгоценно, чтобы его скрывать. Мы так радостны, имея это сокровище, которое есть наша вера, надежда и любовь. Они никогда не оставят нас без утешения, даже если нас поместят в темную нору, разлучив друг с другом. Сокровище таково по природе, что его нельзя скрыть. Один зовет другого и изливает свое сокровище, чтобы оно было видно. Мы так счастливы! вечная хвала и благодарение Господу! Мы взываем к Нему, поем вместе, испытываем великую радость, утешая и укрепляя друг друга.

Господь дает нам такую силу и мощь, что мы не можем достаточно возблагодарить Его за великую милость, которую Он являет к нам. По которой причине мы не унываем; но хотя наш внешний человек и погибает, внутренний, тем не менее, со дня на день обновляется. Ибо легкое страдание наше, которое лишь на мгновение, производит для нас гораздо более превосходящий и вечный вес славы; Когда мы смотрим не на то, что видимо, но на то, что не видимо: ибо то, что видимо, временно; но то, что не видимо, вечно.

Поэтому, моя дорогая жена, не переставай служить Господу Богу твоему всем сердцем и следовать Его стопам. „ИБО знаем, что если земной дом скинии этой будет разрушен, мы имеем здание от Бога, дом, сделанный не руками, вечный на небесах. Ибо в этом мы стонем, ревностно желая одеться в наш дом, который с неба: Только чтобы, одевшись, мы не оказались нагими. Поэтому мы всегда уверены, зная, что пока мы находимся дома в теле, мы отсутствуем у Господа:».

Поэтому, моя дорогая жена, старательно следи за тем, чтобы проводить время твоего странствия здесь со страхом и трепетом; не с таким, однако, страхом и трепетом, чтобы мы боялись мира или страшились и трепетали перед миром оттого, что он так яростен против нас. Но мы должны бояться и трепетать перед Господом, чтобы хранить Его заповеди и уставы и так завершить срок нашего странствия в страхе Господнем и достичь цели нашей веры, а именно спасения наших душ. Тогда мы будем вечно радоваться с Господом и встретим Его при воскресении мертвых. Поэтому не бойся мира; ибо и волосы на твоей голове все сочтены. У них нет власти, кроме данной им свыше. Христос говорит: „И я говорю вам, друзьям моим, Не бойтесь тех, кто убивает тело, и после этого ничего больше не могут сделать. Но заранее предупрежу вас, кого вам бояться: Бойтесь того, кто, после того, как убьет, имеет власть бросить в ад; да, говорю вам, Того бойтесь. И бросят их в печь огненную: там будет плач и скрежет зубов. Где червь их не умирает, и огонь не угасает. И дым мучения их поднимается во веки вечные: и не имеют покоя ни днем, ни ночью те, кто поклоняется зверю и образу его, и всякий принимающий знак имени его.“.

Да укрепит и утешит тебя всемогущий и вечный Бог Своим благословенным словом, чтобы ты пребыла верной до конца. Тогда и ты будешь найдена под алтарем со всеми дорогими детьми Божьими, где всякая слеза будет отерта с наших очей. Там все скорби будут иметь конец. Тогда наше уничижное тело будет прославлено и уподоблено подобию славы Его. Тогда наш плач обратится в смех, а наша печаль — в радость. Тогда мы, на краткое время презираемые и унижаемые, да, гонимые и изгоняемые, подвергаемые великому поношению, боли и унижению и предаваемые смерти за свидетельство Иисуса Христа, насладимся вечным торжеством и будем жить вовеки с Господом. Мы будем облечены в белые одежды, как свидетельствует Иоанн в своем Откровении о душах убитых за слово Божье и за свидетельство, которое они имели. Они лежали под алтарем и великим голосом взывали: „И воскликнули они громким голосом, говоря, Как долго, О Господь, святой и истинный, не судишь и не мстишь за кровь нашу тем, кто живет на земле?“ И дана была каждому из них одежда белая, и сказано им, чтобы они успокоились еще на малое время, пока и сотрудники их и братья их, которые будут убиты, как и они, дополнят число.

О! Какое славное сонмище мы составим, когда соединимся с великим множеством, которое описывает Ездра и о котором говорит Иоанн в Откровении! Он видел „После этого взглянул я, и, вот, великое множество [людей] которого никто не мог исчислить, из всех наций, и племен, и людей, и языков, стояло перед престолом, и перед Ягненком, одетых в белые одежды, и пальмовые ветви в руках их; И восклицали громким голосом, говоря, Спасение Богу нашему, который сидит на престоле, и Ягненку. И я сказал ему, Господин, ты знаешь. И он сказал мне, Это те, которые вышли из великой скорби, и омыли одежды свои, и сделали их белыми в крови Ягненка. Поэтому они перед престолом Бога, и служат ему день и ночь в храме его: и тот, кто сидит на престоле, будет обитать среди них. Они не будут уже голодать, ни жаждать уже; ни солнце не будет светить на них, ни зной какой. Ибо Ягненок, который посредине престола, будет пасти их, и водить их к живым источникам вод: и отрет Бог все слезы с очей их.“. И Ездра свидетельствует о том же множестве и говорит, „что они стояли посреди горы Сион и были облечены в белые одежды; и посреди них стоял один, выше всех остальных; и каждому из них он дал в руки пальмовые ветви, а на голову каждого возложил венцы“. И Иоанн говорит, что он „И увидел я как бы море стеклянное, смешанное с огнем: и тех, кто одержал победу над зверем, и над образом его, и над знаком его, и над числом имени его, стоящих на этом море стеклянном, имеющих арфы Божьи. И поют они песню Моисея, слуги Божьего, и песню Ягненка, говоря, Велики и дивны дела твои, Господь Бог Всемогущий; праведны и истинны пути твои, Царь святых.“. Видишь, моя дорогая жена, какие славные обетования мы находим повсюду, которые Бог дарует и даст всем Своим дорогим и искренним детям, которые здесь верно пребывают при Нем, и окончили свою жизнь во славу своего Господа, и омыли одежды свои и убелили их в Крови Агнца. О! моя жена, возлюбленная из самой глубины сердца, я не могу достаточно возблагодарить Господа за всю великую благость, которую Он являет ко мне. Он дает мне такую силу и мощь, что я не могу этого выразить. Ах! Я теперь нахожу, что Господь — могущественный помощник во время нужды. Он не оставляет уповающих на Него. Ибо уповающий на Господа не будет посрамлен. Он сохранит нас как зеницу ока Своего. Он избавит нас от всех нападений дьявола и от тирании этого мира; да, Он сохранит нас, чтобы мы не низошли в ад, если мы верно пребудем при Нем до конца; ибо Христос говорит: „Но кто выдержит до конца, тот и спасется.“.

О! моя от всего сердца возлюбленная жена, пребудь верна Господу даже до смерти; ибо венец не в начале и не в середине, а в конце. Если ты пребудешь верна Господу, Он не оставит тебя, Он даст тебе венец вечной жизни и введет тебя в Свое царство; Он увенчает тебя хвалой и честью; Он отрет всякую слезу с очей твоих. Моя дорогая Люскен, отрет ли Он всякую слезу? Значит, здесь сначала должен быть плач. Он исцелит наши страдания; поэтому мы должны в этом мире сначала страдать. Да, мы должны бороться и состязаться с рыкающими львами, драконами и медведями; да, против злого и лукавого рода ехиднова и змеиных властителей и против хитрых змей этого мира и лукавого семени Каина. Ибо Павел говорит, что „Ибо мы боремся не против плоти и крови, но против княжеств, против властей, против правителей тьмы этого мира, против духовной нечестивости в высоких местах.“, то есть древнего змия и сатаны, который, как говорит Петр, „как рыкающий лев, ходит вокруг, ища кого сожрать:“. Поэтому будь усердна в борьбе с молитвой и прошением к Господу. Крепко держись учения Иисуса Христа, нашего Спасителя, чтобы достичь цели твоей веры, а именно спасения твоей души. И веди, вместе с Павлом, добрый подвиг веры.

Этим, моя от всего сердца возлюбленная жена и сестра, поручаю тебя всемогущему и вечному Богу и слову Его богатой благодати, чтобы ты оставалась твердой против всех врат ада. Аминь».

Так как это растянуло бы наше повествование об этих превосходных супругах за все надлежащие пределы, если бы привести хотя бы половину переписки, которая шла между ними, мы выпишем лишь одно письмо Люскен к ее мужу, в котором будет видно значительное дарование, большое знание Писаний и тот же дух благочестия, какой проявлял он сам. Пусть снова будет помнено, что оба они были теперь заключены, хотя и раздельно, в тюрьме:

«Благодать и мир да будут с нами обоими от Бога Отца. Любовь Сына и общение Святого Духа да будут с нами к совершенному укреплению, утешению, радости и спасению наших душ.

Мой возлюбленный муж в Господе, знай, что сначала время казалось мне чрезвычайно долгим, потому что я не привыкла к заключению и слышала лишь искушения оставить Господа. Они говорили: „Какое у тебя право вмешиваться в Писание? Лучше бы занималась своим шитьем“. „Похоже, — говорили они, — что ты хочешь следовать апостолам; какие знамения ты показываешь? Они говорили разными языками, после того как получили Святого Духа. Где язык, который ты получила от Святого Духа?“ Но нам достаточно того, что мы стали верующими через их слово. Иоанн рассказывает, что Христос так говорил: „И не за них только молюсь, но и за тех, кто поверит в меня через слово их;“. На этом поручаю тебя Господу. Благодать Божья да будет с нами всегда.

Хвала Богу Отцу, Который имел и являет к нам такую любовь, что отдал за нас Своего дорогого Сына. Он даст нам такую любовь, такую радость, такую мудрость и такой твердый дух через Христа и силою Святого Духа, чтобы мы могли стоять крепко против всех пожирающих зверей, против драконов и змей, против всех врат ада, теперь столь хитрых, чтобы уловлять и обманывать, губить и соблазнять наши души. Мы должны поэтому смиренно молиться Господу день и ночь без перерыва; ибо пожиратель ходит вокруг нас, ища, кого поглотить; и нам не безызвестны его замыслы. Но хотя они очень хитры, рука Господня не сократилась к любящим Его и творящим волю Его; „Ибо глаза Господа над праведными, и уши его открыты к молитвам их: но лицо Господа против тех, кто делает зло.“. Поэтому пусть каждый хорошо следит за собой, чтобы лице Господне не было против него; ибо душа согрешающая умрет, если не покается прежде, чем придет Господь. А нам не открыто, когда придет Господь, ибо Он придет как тать ночью.

Поэтому мы должны молиться Господу друг за друга, чтобы бегство наше не случилось в субботу, когда мы не готовы, и не зимой, когда на наших деревьях нет плодов; „Каждое дерево, которое не приносит плода доброго, срубается, и бросается в огонь.“. А то, что приносит добрый плод, Он очищает, чтобы оно приносило больше плода. И далее нам из уст Господних открыто, что для грешащего произвольно „Ибо если мы самовольно грешим после того, как получили познание истины, то не остается больше жертвы за грехи, Но некое страшное ожидание суда и огненного негодования, которое пожрет противников.“. Закон Моисеев был столь строг, что нарушивший его „Тот, кто презирал закон Моисеев, умирал без милосердия при двух или трех свидетелях: Насколько более тяжкому наказанию, полагаете вы, будет считаться достойным тот, кто попирает Сына Божьего, и считает кровь завета, которой был освящен, несвятой вещью, и поступает вопреки Духу благодати?“ Святым Духом также сказано: „Верно слово: Ибо если мы умерли с ним, будем и жить с ним: Если терпим, будем и царствовать с ним: если отречемся от него и он отречется от нас: Если мы не верим, он пребывает верным: себя отречься он не может.“. Итак, имея вокруг себя такое облако свидетелей, свергнем с себя всякое бремя и запинающий нас грех и будем с терпением проходить предлежащее нам поприще, взирая на Иисуса, начальника и совершителя веры, Который вместо предлежавшей Ему радости претерпел крест, пренебрегши посрамление, не грозя, когда страдал за наши грехи и ради спасения наших душ.

Так да сможем и мы страдать, мой наилучший возлюбленный в Господе, к хвале Божьей и к утешению всех дорогих друзей. Желаю, чтобы Христос распятый был нашей вечной радостью и силой. Я уповаю на Господа, Который один премудр и Который дал Свою мудрость лишь простосердечным, безхитростным и отверженным миром, что Он утешит нас, пока не наступит время нашего труда.

Мой дорогой муж в Господе, за которого я вышла замуж пред Богом и Его народом, но с которым, как они говорят, я жила в прелюбодеянии, потому что не была обвенчана у Ваала: Господь говорит: „Благословенны вы, когда будут ругать вас, и гнать, и говорить всякого рода зло против вас ложно, за меня. Веселитесь, и чрезвычайно радуйтесь: ибо велика ваша награда на небе: ибо так гнали пророков, которые были до вас.“.

Знай, что я много плакала, потому что ты был удручен из-за меня и потому что ты слышал, что я неоднократно желала, чтобы ты ушел от Ассуера, а ты этого не сделал. Будь спокоен об этом, мой возлюбленный в Господе. Если бы это не было угодно Господу, оно не случилось бы; воля Господня должна исполниться ко спасению обеих наших душ. Он не попускает нам быть искушаемыми сверх сил. Поэтому утешься, мой возлюбленный в Господе; радуйся в Господе, как и прежде, хваля и благодаря Его, что Он избрал нас и удостоил нас так долго лежать в узах ради имени Его. Он знает, что Он этим предназначил. Хотя сыны Израилевы долго оставались в пустыне, но если бы они были послушны голосу Господню, они вошли бы в землю обетованную вместе с Халевом и Иисусом Навином. Так и мы теперь здесь в пустыне, среди этих хищных зверей, которые ежедневно раскидывают свои сети, чтобы уловить нас; но Господь весьма могуществен и не оставляет Своих, уповающих на Него. Он сохраняет их от всякого зла, да, как зеницу ока. Будем же покойны в Нем и понесем наш крест с радостью и терпением и будем с твердой уверенностью ожидать исполнения обетований, которые Он нам дал, ничуть не сомневаясь, ибо верен Обещавший, что мы будем увенчаны на горе Сион и украшены пальмами и последуем за Агнцем. Прошу тебя, мой возлюбленный в Господе, будь бодр в Господе вместе со всеми дорогими друзьями и молись Господу обо мне. Аминь».

В письме, написанном позднее, высокоблагочестивая Люскен говорит мужу: «Молю Господа ночью и днем, чтобы Он даровал нам такую пламенную любовь, чтобы мы не обращали внимания ни на какие муки, какие они могут нам причинить; да, чтобы мы могли сказать с пророком Давидом: „На Бога возложил я надежду свою: не буду бояться [того], что может сделать мне человек.“. Наше страдание, легкое и временное, ничто в сравнении с той славой, которая откроется в нас. Так как воля Господня в том, чтобы я вместе с Даниилом долго лежала во рву львином и ожидала воющих и хищных волков и львов и древнего змия, который был от начала и будет до конца, умоляю всех моих дорогих братьев и сестер не забывать меня в молитвах. И я с радостью буду вспоминать их по мере моих сил. О мои дорогие друзья, как могу я достаточно возблагодарить моего небесного Отца, что Он счел подобающим для меня, бедной овцы, так долго лежать в узах за имя Его! Ночью и днем молю я Господа, чтобы это мое испытание послужило спасению моей души, к хвале Господа и к назиданию моих братьев и сестер. Аминь».

Она продолжает: «Николас из сахароварни привел сюда двух священников, чтобы наставить меня, и я, по благодати Божьей, им отвечала. Они сказали мне, что очень огорчены тем, что я держусь таких мнений, ибо они не могут считать это верой, а только мнением, поскольку мы не держимся того, что предписывает христианская община, или церковь. Но я сказала им в ответ: „Мы желаем делать и веровать только то, что предписывает церковь Христова. Но с храмом Ваала или иными храмами, рукотворными, по учениям и заповедям человеческим, а не по Христу, мы не желаем иметь дела. С ними мы ничего общего не имеем, ибо Стефан говорит, что Всевышний не в рукотворенных храмах живет, ибо он сказал, что видел небеса отверстые и Христа, стоящего одесную Отца Своего. И Павел говорит, что мы храм Бога живого; если мы творим волю Его, то Он будет жить в нас и ходить в нас“. Они сказали, что они посланные и те, кто сидит на Моисеевом седалище. Я тогда ответила им, что к ним тогда относится горе, записанное в двадцать третьей главе Матфея. Они спросили меня, хочу ли я сказать, что тот, кто учил меня этому, послан от Бога. Я сказала: „Да, конечно; я твердо знаю, что он послан от Бога“. Они тогда спросили меня, знаю ли я, каким должен быть учитель. Я ответила: „Если кто беспорочен, муж одной жены, имеющий верных детей, не обвиняемых в необузданности или неуправляемых. Ибо епископ должен быть беспорочен, как управляющий Божий; не своеволен, не вспыльчив, не склонен к вину, не драчун, не склонен к грязной наживе;“. Они тогда ответили: „Если мы поступаем дурно, это падет на наши головы; Господь милосерден“. Я тогда спросила их, будут ли они грешить из-за милости Божьей, и сказала, что написано, что мы не должны прибавлять грех ко греху и не должны говорить [в такой связи]: „Господь милосерден“.

Мы говорили еще много, о чем было бы слишком долго писать. Я сказала им, что они всегда учатся и никогда не могут прийти к познанию истины. Они сказали, что Христос сказал Своим апостолам: „Вам дано знать тайны царства Божьего: но другим в притчах“. Я сказала, что тем, кто правильно понимает, дано и теперь. Наконец, они очень усердно перекрестились и сказали, что я хорошо это узнаю, когда предстану перед судилищем. „Так и будет, — сказала я, — мы будем сидеть там как судьи, чтобы судить этот непослушный, прелюбодейный род“. На этом они ушли. Я сказала им, что они пришли от Сатаны, чтобы мучить и губить мою душу.

Еще раз желаю моему дорогому мужу в Господе и себе Христа распятого, нашей неувядающей радости и любви, которая не проходит.

Знай, мой дорогой муж в Господе, когда я прочла, что ты так радуешься в Господе, я не могла дочитать письмо. Я была принуждена умолять Господа, чтобы Он дал и мне ту же радость и сохранил ее до конца, чтобы мы могли с ликованием принести в жертву наши тела во славу нашего Отца, Который на небесах, и к назиданию всех дорогих братьев и сестер. Знай, что я сердечно благодарю тебя за письмо, которое ты мне написал. Благодать Господня да будет с нами всегда».

Вскоре после того как Иеронимус получил это письмо от жены, он написал ей другое, дышащее тем же духом благочестия и радости в обетованиях и в присутствии Христа, показывающее также, что ярость врагов святого дела не уменьшилась. Среди многого прочего он говорит: «Сообщаю тебе также, возлюбленная, что они жестоко наставляли меня * * * но Господь, Который хранил мои уста, был могущественнее всех их мучений. Господу вечная хвала и честь, Который не оставляет Своих. Они не получили от меня никаких имен, кроме одного или двух, которые прочли мне из письма. Я назвал им эти имена, чтобы услышать, что они скажут. Но они спросили, не насмехаюсь ли я над ними, и стали настаивать еще сильнее и сказали, что я должен назвать женщин, и других тоже, иначе они будут пытать меня до утра и растянут меня на фут длиннее, чем я был. Они велели Гилейну, чтобы тот растягивал меня на дыбе. Этот человек так и сделал, а Гилейн лил мне воду в рот, пока я не наполнился. Они также велели положить меня обнаженным, в одной рубашке, на скамью и привязали меня к ней четырьмя веревками, так что я думал, что у меня оторваны голова и ноги. Но они ничего больше не добились, хвала и поклонение Господу. Когда меня развязали, им пришлось втроем или вдвоем поднимать меня со скамьи, чтобы одеть; воистину, невозможно было бы вынести боль без помощи Господа. Они сказали мне, что я должен подумать об этом и стать добрым членом Римской церкви и рассказать все, что знаю, иначе они еще лучше будут знать, как со мной обойтись. Но я ответил на это, что не заблуждался и гораздо охотнее умру, чем отрекусь от своей веры. Они тогда сказали, что придут снова. Но они не могут сделать больше, чем позволяет им Господь.

Вечная честь Господу, Который до сих пор делал нас достойными и еще сделает достойными быть детьми Его царства. Моя возлюбленная жена, поручаю тебя Господу и слову Его благодати».

С сожалением мы вынуждены опустить несколько писем к братьям и сестрам, с которыми Иеронимус был связан; но читатель легко представит, каков был их характер, по образцам тех, что адресованы его жене и уже прочитаны им. Мы, однако, приведем заключительные абзацы последнего письма, адресованного им ей, в непосредственном виду смерти:

«На этом поручаю тебя Господу и слову Его благодати. Этим прощаюсь с тобой в этом мире, ибо я не жду увидеть твое лицо более, но надеюсь вскоре снова увидеть тебя под алтарем Христа. Поэтому, моя возлюбленная жена в Господе, хотя мир и считает нас обманщиками и телесно разлучает нас друг с другом, милосердный Отец вскоре вновь соединит нас под Своим алтарем с нашим братом. Я не сомневаюсь в этом, но твердо на Него уповаю. Я предал нас троих в Его руки, чтобы Он совершил в нас Свою божественную волю, дабы имя Его было наиболее прославлено и превознесено, к спасению наших душ и к назиданию и поддержке всех боящихся Господа и служащих и любящих имя Его. Это Он сделает, я не сомневаюсь, ибо Он не оставляет Своих, уповающих на Него. Поэтому я иду с веселым духом, чтобы принести себя в жертву во славу Божью.

Если бы это было в моей власти, я пришел бы к тебе, но Иоахим не позволил. Но Христос вскоре соединит нас под Своим алтарем; этого люди не смогут помешать.

На этом желаю тебе прощай, пока мы снова не соединимся под алтарем.

Оставайся здесь вверенной Господу.

Высокий Генрих много приветствует тебя в Господе.

Вот, моя дорогая жена в Господе, настал час, когда мы должны расстаться. Я иду перед тобой с великой радостью и веселием к моему небесному Отцу и к твоему. Я смиренно прошу тебя не унывать из-за этого, но радоваться со мной. Мне, правда, немного жаль, что я оставляю тебя среди этих волков; но я поручил тебя и плод нашего союза Господу и вполне убежден, что Он сохранит тебя до конца. В этом убеждении я покоюсь в мире. Пребывай благоговейно в Господе».

Таков был радостный, преданный дух, с которым Иеронимус Сегерсон и его товарищ Высокий Хендрик пошли на костер в Антверпене 2 сентября 1551 года.

Обратимся теперь к Люскен, которая незадолго до того родила ребенка, о котором упоминается в прощальном письме ее мужа, из которого мы уже цитировали. Мы предпочитаем привести теперь прекрасно простой и трогательный рассказ, написанный в то время и на месте, нежели что-либо наше:

«Люскен, наша сестра, долго пролежав в узах, наконец завершила срок своего странствия, оставаясь вполне твердой в слове Господнем до конца; да будет Господь вечно прославлен. Она очень смело и без утайки исповедала свою веру на трибунале, перед магистратами и толпой. Они сначала спросили ее о крещении. Она сказала: „Я признаю только одно крещение, то самое, что применял Христос и Его ученики и оставили нам“. „Что вы думаете о крещении младенцев?“ — спросил шериф. На это Люскен ответила: „Ничего, кроме как просто крещение младенца и человеческое установление“. Тогда судейская скамья встала и совещалась между собой, а Люскен тем временем исповедовала и ясно объясняла народу основание своей веры. Затем они объявили ей приговор. Люскен сказала скамье так: „Вы теперь судьи; но придет время, когда вы пожелаете быть пастухами овец, ибо есть Судья и Господь, Который над всеми; Он в Свое время будет судить вас. Но наша брань не против крови и плоти, а против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего“. Скамья сказала: „Уведите ее с трибунала“.

Народ тогда ревностно побежал смотреть на нее, и Люскен благочестиво говорила им: „Знайте, что я страдаю не за грабеж, убийство или какое-либо злодейство, а исключительно за нетленное слово Божье“. Когда они подошли к церкви Барг, она сказала: „О ты, вертеп убийц, сколько душ убито в тебе!“ Идя вперед между стражниками, не скованная, стражники говорили: „Стойте в стороне; расступитесь“. Люскен сказала: „Они мне не мешают; пусть смотрят на меня и берут с меня пример, все, кто любит слово Господне“; и, продолжая говорить, она вновь вошла в тюрьму.

Народ был этим сильно тронут. Друзья были бодры. Некоторые из них пошли после полудня в тюрьму навестить ее, и многие другие с ними. Наши друзья немного побеседовали с ней и сказали: „Хорошо, что ты страдаешь только за доброе дело, а не за какие-либо злые дела“; но она вынуждена была не обращать на них внимания из-за других людей, находившихся там в тюрьме. Люскен смело и благочестиво говорила народу и пела прекрасный гимн, так что люди изумлялись. Затем пришли два монаха искушать ее, и они втроем были заперты в комнате. Люскен никак не хотела их слушать. Когда дверь комнаты, у которой стояло много людей, однажды отворилась, Люскен подошла к двери, говоря монахам: „Идите, пока вас не позвали; я не дам вам внимания. Если бы я была довольна вашей закваской, я не пришла бы сюда“. Ее снова заперли с ними в комнате. Так эти блуждающие духи, или звезды, пришли со своим ложным и ядовитым зельем; но Люскен, слава Богу, не испугалась. В добром духе она пропела гимн в присутствии монахов. Один из присутствовавших друзей сказал: „Сестра, борись мужественно!“ Услышав это, они пришли в совершенную ярость и сказали: „Вот еще один из ее людей, ободряющий ее, он больше нее заслуживает сожжения“. Они тогда ушли в гневе, ибо голос их был чужд и там не слышен.

Люскен теперь заперли в комнате одну, лицом к улице, где она обычно сидела. Никому не позволяли приходить к ней, кроме тех, у кого были ключи. Когда монахи вышли на улицу, чтобы уйти, некоторые из находившихся там друзей спросили монахов: „Не обратится ли она?“ Они ответили: „Нет: ибо там был один из ее людей, которого она предпочла слушать“.

Когда стало клониться к вечеру, Господь милостиво устроил так, что один из друзей пришел к месту, где сидела Люскен, и долго говорил с ней. Люди на улице начали прислушиваться, и все глядели на место, где был друг. Некоторые, находившиеся близ него, встревожились и звали его уйти. Он тогда сказал: „Я должен сначала проститься с ней“, и затем сказал ей: „Встань, сестра; покажись; выгляни в окно“. Она тотчас сделала это, и когда она выглянула на людей, стоявших на улице, среди них были друзья, которые закричали: „Дорогая сестра, борись благочестиво, ибо венец жизни предлежит тебе“. Она тогда сказала людям: „Пьяниц, блудников, прелюбодеев — всех терпят, лишь бы они читали Писание и говорили о нем; а тех, кто живет по воле Божьей и последовательно с нею ходит, нужно терзать, притеснять, преследовать и убивать“. Она тогда возвысила голос и начала петь гимн, но прежде чем она его закончила, магистраты с офицерами пришли в тюрьму. Некоторые из друзей сказали: „Пой громче, Люскен“; но прежде чем она закончила гимн, ее отвели от окна, и с наступлением вечера ее больше не видели.

В субботу утром мы встали рано, одни еще до рассвета, другие с первым светом, чтобы увидеть бракосочетание, которое, как мы думали, тогда будет совершено; но хитрые убийцы опередили нас. Мы слишком долго спали, ибо они закончили свое убийственное дело между тремя и четырьмя часами. Они отвели ту овцу к реке Шельде, посадили ее в мешок и утопили прежде, чем собрался народ, так что видели это немногие. Некоторые, однако, видели и засвидетельствовали, что она мужественно пошла на смерть и смело говорила: „Отец, в руки твои вверяю дух мой:“. Так она была предана смерти, и вышло так, к чести Господней, что по благодати Божьей многие были этим тронуты.

Когда собрался народ и услышал, что она уже мертва, это вызвало среди них великое волнение, ибо им было так же горестно, как если бы ее казнили публично. Ибо народ говорил: „Воров и убийц они выводят публично пред всеми людьми; но так их вероломство становится еще очевиднее“. Некоторые простосердечные люди спрашивали: „Почему эти люди должны умирать, ведь многие дают о них доброе свидетельство?“ Некоторые из друзей присутствовали и открыто говорили народу: „Причина в том, что они более послушны повелениям Бога, нежели императора или людей; потому что они всем сердцем обратились к Господу Богу своему, от лжи к истине, от тьмы к свету, от неправды к правде, от неверия к истинной вере, и соответственно исправили свою жизнь и крестились, будучи истинно верующими, по повелению Христа и практике апостолов“. Они далее показывали народу из слова Божьего, что паписты — те, о ком пророчествовал апостол Павел, а именно духи-обольстители, учащие учениям бесовским; и более того, что праведным приходилось страдать от начала, от времени Авеля до наших дней; что и Христос страдал и вошел в славу Отца Своего и оставил нам пример, чтобы мы шли по следам Его. „Да и все, кто желает жить благочестиво во Христе Иисусе, будут терпеть гонение.“».

Иоанн Десварте и семья

Бранд в своей «Истории Реформации» сообщает, что в шестнадцатом веке в Халвине, во Фландрии, Иоанн Десварте, которого он называет анабаптистом, и его семья, преданные пастором этого города, считавшимся христианином, были увезены деканом Русена в Лилль.

Десварте был взят с женой и четырьмя сыновьями. Двое младших из его детей, не бывшие дома, когда инквизитор ворвался в дом, были предупреждены соседями, чтобы бежали; но один из них сказал другому: «Не будем стараться спасти себя, а лучше умрем с нашим отцом и матерью». Тем временем они вынесли отца, который, увидев своих сыновей, сказал им: «И вы пойдете в Новый Иерусалим?» Один из них, которому едва исполнилось шестнадцать, воскликнул: «Да, пойдем, отец», — и они тотчас же сдались. Эти двое, с двумя другими лицами той же веры, случившимися в доме, а также две супружеские пары и человек, пытавшийся их утешить, были в разное время все сожжены в Лилле.

Глава III. Христианские женщины-мученицы на континенте Европы

Рихст Хейнес

Около 1547 года во Фрисландии, в Илсте, недалеко от Снека, жила очень благочестивая женщина, баптистка, по имени Рихст Хейнес, названная так по имени мужа, согласно обычаю той страны. Она приняла на себя легкое иго Иисуса, слушая и следуя Его благословенному голосу и избегая всех, кто был чужд Христу и Его церкви. Враги религии заметили ее святое поведение и решили либо принудить ее отказаться от веры, либо предать ее смерти. С этой целью они наняли нескольких жестоких посланцев, которые, подобно хищным волкам, вскоре захватили в свою власть эту кроткую и безобидную последовательницу Сына Божьего.

Ее муж, узнав об их замыслах, бежал с великой опасностью и риском для жизни; но им удалось заключить в тюрьму его жену, жестоко связав ее и обращаясь с ней весьма сурово, хотя она была близка к родам и при ней находилась повитуха. В таком тяжелом состоянии они увели ее из дома, не обращая внимания на крики и слезы ее маленьких детей, в тюрьму в Леувардене, где после трех недель заключения она родила сына. Ребенок нес на себе отметины, которые мать получила от этих бесчеловечных людей, особенно на руках, что вызвало большое внимание и удивление всех, кто его видел.

Эти враги Христа после этого причинили этой благочестивой ученице еще большие страдания и пытали ее до такой степени, что она не могла поднять руки к голове. Так ее бесчеловечно положили на дыбу за то, что она не желала свидетельствовать против своих христианских собратьев; ибо эти ужасающе жестокие люди все еще жаждали неповинной крови. Великий Искупитель, Которому она служила, всегда верное Прибежище во время нужды и щит для уповающих на Него, охранял ее уста, так что никто не пострадал из-за нее.

После того как все средства поколебать ее веру и постоянство и склонить ее оставить Христа оказались безуспешны, она была приговорена к смерти и, как простая скотина, была посажена в мешок, завязана и брошена в воду, пока не угасла жизнь.

Всю эту жестокость эта достойная любви женщина переносила терпеливо и непоколебимо, оставаясь верной своему Спасителю до смерти; и так она была перенесена от страданий к наслаждению венцом вечной жизни.

Елизавета

Пятнадцатого января 1549 года Елизавета, нежная девушка, прежде бывшая бегинкой, была схвачена за привязанность ко Христу и Его народу.

Когда служители пришли в дом, где она жила, они нашли латинский Новый Завет. Схватив эту святую женщину, они сказали: «У нас та самая особа — теперь у нас учитель»; и спросили: «Где твой муж? Где Менно Симонс?» и так далее. Они доставили ее в здание совета, а на следующий день два белых капуцина отвели ее в другое место, где ее привели перед совет. Они спросили ее под присягой, есть ли у нее муж. Ее ответ был: «Нам не позволено клясться; но наше слово должно быть: да, да; нет, нет. У меня нет мужа».

Совет. Мы говорим, что ты учитель, который многих вводит в заблуждение, и это нам о тебе сказали другие. Мы хотим знать, кто твои друзья.

Елизавета. Мой Бог повелел мне любить Господа Бога моего, а потому и чтить моих родителей. Поэтому я не скажу вам, кто мои родители; ибо страдать за имя Христово [в глазах людей] — бесчестие для моих друзей.

Совет. На этом мы не будем более на тебя давить, но мы хотим знать, каких людей ты учила.

Елизавета. О нет, господа, избавьте меня от этого и спросите меня о моей вере; это я охотнее всего исповедаю.

Совет. Мы применим такие суровые средства, что ты признаешься.

Елизавета. Я надеюсь по благодати Божьей, что Он сохранит мой язык, так что я не стану предательницей и не выдам моего брата на смерть.

Совет. Какие лица присутствовали, когда ты крестилась?

Елизавета. Христос сказал: «Спроси тех, кто присутствовал или кто слышал».

Совет. Теперь мы видим, что ты учитель; ведь ты хочешь уподобить себя Христу.

Елизавета. Нет, господа, Боже упаси; ибо я считаю себя не лучше сора из дома Господня.

Совет. Что же ты тогда думаешь о доме Божьем? Разве ты не считаешь нашу церковь домом Божьим?

Елизавета. Нет, конечно, господа; ибо написано: «вы есть храм Бога живого», как говорит Бог: «Буду обитать в них, и ходить в них».

Совет. Что ты думаешь о нашей мессе?

Елизавета. Я не одобряю вашей мессы; но все, что согласно со словом Божьим, я высоко ценю.

Совет. Что ты думаешь о пресвятом таинстве?

Елизавета. Я никогда в жизни не читала в Священном Писании о святом таинстве; но я читала о Вечере Господней. [Тут она повторила места Писания, относящиеся к этому установлению.]

Совет. Молчи; ибо дьявол говорит твоими устами.

Елизавета. Это, господа, воистину мелочь; ибо Слуга не больше господина своего..

Совет. Ты говоришь с гордым духом.

Елизавета. Нет, господа; я говорю со свободой духа.

Совет. Что сказал Господь, когда давал Вечерю Своим ученикам?

Елизавета. Что Он им дал: плоть или хлеб?

Совет. Он дал им хлеб.

Елизавета. Разве Господь не оставался тогда сидеть там? Кто же тогда мог есть плоть Господню?

Совет. Что ты думаешь о крещении младенцев, раз ты позволила снова крестить себя?

Елизавета. Нет, господа; я не была крещена вновь; я была крещена один раз по исповеданию веры; ибо написано, что крещение принадлежит верующим.

Совет. Значит, наши дети погибли, потому что они были крещены?

Елизавета. Нет, господа; далеко от меня осуждать детей.

Совет. Разве ты не ожидаешь спасения от крещения?

Елизавета. Нет, господа. Все воды моря не могут спасти меня; но спасение во Христе; и Он повелел мне любить Господа Бога моего больше всего и ближнего моего, как самого себя.

Совет. Имеют ли священники власть прощать грехи?

Елизавета. Нет, господа; как я могу этому верить? Я говорю, что Христос — единственный священник, через Которого прощение грехов.

Совет. Ты говоришь, что веришь всему, что согласно со Священным Писанием; согласна ли ты тогда со словами Иакова?

Елизавета. Да, истинно, господа. Как я могла бы не согласиться с ними?

Совет. Разве он не сказал: «пусть позовет старейшин церкви; и пусть они помолятся над ним, помазав его елеем во имя Господа:»?

Елизавета. Да, господа. Вы хотите сказать, что вы из такой церкви?

Совет. Дух Святой уже спас тебя; тебе не нужны ни исповедь, ни таинство?

Елизавета. Нет, господа. Я признаю, что нарушила повеление папы, подтвержденное указом императора. Но покажите мне какую-либо статью, в которой я согрешила против Господа моего Бога, и я скажу: «Горе мне, бедному, несчастному созданию!»

Это записано как первое исповедание. Позднее ее снова привели перед советом и отвели в пыточную башню, в присутствии палача Ганса. Совет тогда сказал: «До сих пор мы поступали с тобой мягко, и если ты не признаешься, мы поступим с тобой сурово». Генеральный прокурор сказал: «Мастер Ганс, возьмите ее». Ганс ответил: «О нет, господа, она признается добровольно». И так как она не хотела признаться добровольно, он надел тиски на оба ее больших и указательных пальца так, что кровь брызнула из-под ногтей. Елизавета воскликнула: «О, я больше не могу терпеть!» Совет сказал: «Признайся, и мы облегчим твою боль». Но она воззвала к Господу своему Богу: «Помоги, о Боже мой, Твоей бедной рабе; ибо Ты — помощник во время нужды». Совет закричал: «Признайся, и мы облегчим твою боль; ибо мы говорили тебе о признании, а не о призывании Господа Бога». Но она продолжала твердо призывать Господа своего Бога, как мы уже рассказали. И Господь облегчил ее боль, так что она сказала совету: «Спрашивайте меня, и я вам отвечу; ибо я больше не чувствую боли в теле, как прежде».

Совет. Ты все еще не признаешься?

Елизавета. Нет, господа.

Они тогда надели два железных винта, по одному на каждую лодыжку. Она сказала: «О, господа, не позорьте меня». Генеральный прокурор сказал: «Нет, госпожа Елизавета, мы не будем обращаться с вами неподобающе». Она тогда лишилась чувств; и они сказали друг другу: «Может быть, она мертва». Придя в себя, она сказала: «Я жива и не мертва». Они тогда ослабили все железные винты и заговорили с ней с мольбами.

Елизавета. Почему вы так упрашиваете меня? С детьми так поступают.

Так они не смогли вытянуть из нее ни слова во вред ее сотоварищам в Господе или кому-либо вообще.

Совет. Отречешься ли ты от всего, что прежде исповедала?

Елизавета. Нет, конечно, господа; но я запечатлею это моей кровью.

Совет. Мы не будем более тебя мучить, если ты теперь свободно скажешь нам, кто тебя крестил.

Елизавета. О нет, господа; я уже сказала вам, что не признаюсь вам в этом.

После этого ей был объявлен приговор, 27 марта 1549 года, и она была приговорена к смерти через утопление в мешке. Так она охотно принесла свое тело в жертву живую Богу. Ее враги показали меру своей ненависти; к счастью, однако, их настоящая власть была невелика, ибо хотя ее тело было предано реке, ее счастливый дух вскоре наполнился торжествующими радостями вышнего мира.

В одном из меннонитских сборников гимнов можно прочесть гимн, описывающий монастырскую жизнь, который, как говорят, был сочинен Елизаветой и передавался из поколения в поколение, пока не был напечатан в 1618 году. Он состоит из сорока восьми куплетов со следующим припевом:

В благодарности Богу найду я радость,
Любить и хвалить буду из всех сил,
Чтить и бояться Его день и ночь.

Мария из Монжу

Всегда было верно, что все, желающие жить благочестиво во Христе Иисусе, будут гонимы. Так было и с этой весьма благочестивой женщиной.

Будучи, по требованию Писания, крещена по исповеданию веры в Иисуса и став членом тела Христова и долгое время держась со святой последовательностью в церкви и по отношению к обществу в целом, она вызвала проявление ненависти нечестивых. Магистрат Монжу питал сильную неприязнь к этой бедной вдове и наконец заключил ее в тюрьму. Там она пробыла в заточении более года; и хотя ей пришлось пройти через многие страдания, она переносила их радостно. Она непрестанно увещевала благочестивых ходить в любви и твердо держаться завета Иисуса Христа. Сама же она всегда усердно приносила свое тело в жертву живую, святую, благоугодную Богу, чтобы ее душа созидалась как дом духовный, хорошо украшенный изнутри словом Божьим.

Магистрат всевозможными способами искушал ее три дня, но не смог склонить ее отречься от веры. Она твердо решила пребывать во Христе. Магистрат упрашивал ее пойти в ту церковь, которую она считала ошибочной; он даже обещал, что если она так сделает, то отпустит ее и обеспечит ей содержание на год. Однако она не согласилась на его предложение, а сказала, что пребудет со Христом и готова отдать за Него жизнь. Поэтому она была приговорена к утоплению.

Когда она шла к воде, она пела с радостным сердцем и радовалась, что настал столь счастливый час. Так, подобно своему Господу, она шла, как овца на заклание. Она вспоминала свидетельство Писания: «Будут изгонять вас из синагог: и наступает время, что всякий, убивающий вас, будет думать, что он несет служение Богу.». Идя по дороге, она говорила: «Я была невестой земного жениха, но сегодня надеюсь быть невестой Христа и с Ним наследовать Его царство».

Когда они приблизились к воде, один из лицемеров сказал: «О Мария, покайся, иначе тебе будет худо». Они продержали ее у воды почти три часа, надеясь, что смогут убедить ее отречься и последовать за ними; но ее единственным ответом было: «Я пребываю при моем Боге; продолжайте дело, ради которого вы сюда пришли. Зерно в соломе, и его нужно обмолотить. Так же слово Божье начало действовать, и оно должно быть завершено». Затем она слегка обнажилась и радостно пошла на смерть, говоря: «Отец, в руки твои вверяю дух мой:». Ее тогда загнали в воду, где она и умерла, свидетельствуя об истине Евангелия последним своим вздохом и весьма ободряя верующих во Христа, ставших свидетелями этой волнующей сцены.

Юная девушка четырнадцати лет и другие

Еще один пример учения о том, что последователи Христа должны страдать гонения, был явлен в городе Роттердаме в 1544 году. Несколько последователей Иисуса собрались вместе во имя Его, чтобы говорить друг с другом для взаимного назидания и утверждения в истине Евангелия, которое они приняли. Здесь они ощущали дух и силу молитвы и хвалы и радовались, совершая эти святые упражнения. Но такие занятия всегда вызывали наивысшее неудовольствие католиков, которые стремились положить им конец всеми доступными им средствами.

Это собрание преданных христиан было предано в руки врагов женщиной, которая пришла в дом, где они собрались, якобы чтобы одолжить котел. Попав таким образом во власть волков, эти не сопротивлявшиеся овцы были обращены ими самым жестоким образом, чтобы, если возможно, отвратить их от истины. Они, однако, терпеливо переносили гонение за имя Иисуса в твердой надежде на Его вечное царство. Так как никакие мучения не могли склонить их к отречению, они были приговорены к смерти. Мужчин обезглавили мечом в самом городе, а женщин самым тиранским образом бросили в лодку и подвели под лед, пока они не утонули.

Среди принесенных в жертву была юная девушка всего четырнадцати лет. Она сочинила любимый гимн старых голландских сборников, начинающийся словами:

К миру пришел Эммануил,
Оставив царство Отца Своего… — и так далее.

Не зря Бранд в своей «Истории Реформации» называет это «ужасной резней религиозного собрания анабаптистов в Роттердаме».

Как поразителен контраст между этой церковью Господней и синагогой Сатаны и как различен дух, которым они дышали! Последователи Христа, как агнцы, не проявляют духа мести, но свободно отдают жизнь за дело своего Господа; а их враги «дышат угрозами и убийством» и наслаждаются попытками разрушить церковь Искупителя. Как поразительно различно будет и обращение с ними всевидящего и всемогущего Судьи в последний великий день!

Глава IV. Христиане-мужчины, мученики в Англии

Джерард и его друзья

Около 1160 года в Оксфорде, в Англии, появились около тридцати мужчин и женщин, называвшихся публиканами, — искажение, без сомнения, слова «павликиане». Они пришли из Гаскони и вскоре привлекли внимание правительства своеобразием своих религиозных взглядов и практик. Они были законченными баптистами и, судя по свидетельству как их врагов, так и их друзей, были в высшей степени духовным народом.

Вильгельм Ньюбургский, историк-монах, сообщает нам, что эти люди, которых он называет бродягами, эмигрировали из Гаскони и распространили свое учение во многие области. «В обширнейших провинциях Франции, Испании, Италии и Германии, говорят, столь многие были заражены этой чумой, что, по слову пророка, казалось, умножились сверх песка морского». Он добавляет: «Они — простые деревенские жители и люди низкого положения, поэтому туги в понимании доводов; но если они однажды основательно заражены этой чумой, то упорно устоят против всякой дисциплины. Поэтому очень редко случается, чтобы кто-нибудь из них, когда их выдают и вытаскивают из укрытий, обращался к благочестию».

Эти бедные крестьяне тевтонского племени, говорившие на этом языке, не могли много сделать в обращении других. Их враги сообщают нам, что одна женщина заявляла, будто была ими обращена; хотя она, по-видимому, вернулась к заблуждениям папизма и была, вероятно, той, кто выдал их в руки врагов. Их пастор по имени Джерард был, как говорят, единственным человеком из них, имевшим какую-либо ученость, и «на него, — говорит историк, — все они взирали как на своего князя и наставника».

Когда дело стало известно королю Генриху II, любовь которого к правосудию побудила его возродить в Англии суд присяжных, он не позволил наказать их без слушания и приказал созвать в Оксфорде совет папистских епископов, чтобы судить их. Воображение рисует нам эту гордую шеренгу властных церковников во всей той пышности и великолепии, которыми наслаждается папизм, восседающих в высоком достоинстве, присваивающих себе власть, не принадлежащую смертному человеку; они призывают перед себя небольшую группу бедных простых крестьян-иноземцев, без друга, без адвоката, который выступил бы за них, без свидетеля, который доказал бы невинность их жизни, без свободы обратиться к слову Божьему в защиту своих учений. Как заброшенными и покинутыми казались эти бедные узники!

Джерард, вполне справлявшийся с этой задачей, говорил за всех. Его ответ его допросчикам был таков: они христиане и чтут учения апостолов. При более подробном расспросе обнаружилось, что они отвергали несколько главных учений римской церкви, таких как чистилище, молитвы за умерших, призывание святых, крещение младенцев и пресуществление. Они не допускали ничего, противного слову Божьему, и, признавая себя неспособными оспаривать все пункты, выдвинутые их хитрыми противниками, они решительно отказывались отречься от веры, которой держались, и участвовать в идолопоклонническом богослужении папской церкви. Им тогда пригрозили самыми жестокими страданиями, и эти угрозы они подняли на смех и ответили словами: «Благословенны те, которые гонимы за праведность: ибо их есть царство небесное.».

Видя, что эти публиканы так тверды в отвержении ложного учения, епископы доложили о них королю как об упорных еретиках, достойных смерти; и он, под влиянием священников, приговорил их всех к клеймению раскаленным железом на лбу как еретиков; затем их надлежало публично высечь по улицам Оксфорда и потом передать светской власти для дальнейшего наказания, или, иными словами, предать смерти. К указу была добавлена заповедь, чтобы никто из народа не выказывал им сочувствия или утешения под страхом самых суровых наказаний.

Приговор был полностью приведен в исполнение. Джерарду, чтобы отличить его от остальных, выжгли клеймо на подбородке, а также на лбу; их одежды все были обрезаны по пояс, и в глубокую зиму, когда изгороди и поля были покрыты снегом, каждого мужчину, женщину и ребенка выгнали в поля, и все они погибли от холода и голода. Историк торжествует, что они, будучи избиты «громко звучащими ударами», были выгнаны из города. «Никто, — говорит Вильгельм, — не оказав им ни малейшей милости, они жалко погибли». Но историк ошибается. Несчастье не было их уделом. Он сам сообщает нам, что они шли встретить смерть «не медленными шагами, а воистину радуясь великой радостью; в то время как их наставник шел впереди и пел: „Благословенны вы, когда люди будут ненавидеть вас“». Так они умерли, но истины, которые они отстаивали и которые так полно поддерживали их в час мученичества, бессмертны!

Ричард Вудман

Как истинная религия всегда одна и та же, так и ее действия. Воины Христовы всегда переносили тяготы, какой бы пост они ни занимали в Его войске. Ремесленник, как и священник, приносил честь своему Искупителю смелым возвещением истины и готовностью «умереть за Господа Иисуса». Так стало видно, что вера Христова возвышает человека над миром и что он, когда его приводят перед правителей, занимает позицию за истину, к которой ничто иное не могло бы его привести. Ричард Вудман, сожженный на костре в дни жестокой Марии Английской, явил славный пример приверженности истинам и установлениям Евангелия.

Этот необыкновенный человек был простым ремесленником — работником по железу; жил он в Уорблтоне, в графстве Суссекс, а его арест так называемыми служителями правосудия произошел, когда ему было около тридцати лет. Викарий, или священник, прихода, по имени Фэрбэнк, во время царствования Эдуарда VI был проповедником истины и усердно просил народ никогда не внимать «иному евангелию». Он был «мужем одной жены» и исполнял свои обязанности к большому удовлетворению своей паствы. Однако как только Мария взошла на престол, он повернул в другую сторону, принял символ папизма и стал учить народ прямо противоположным учениям тем, которые они привыкли слышать от него.

Когда Ричард Вудман услышал эти вещи из его уст, он не мог удержаться, чтобы не увещевать своего пастора, и за это его немедленно арестовали и посадили в тюрьму Королевской скамьи, где он оставался полтора года. По истечении этого срока он был переведен по приказу пресловутого доктора Стори в угольный сарай епископа Боннера — место, слишком хорошо известное со всеми его бедствиями многим святым мученикам той поры. Здесь он пробыл около месяца, после чего прошел двадцать шесть допросов и ожидал, что его поведут на костер, когда, к удивлению его самого и его друзей, в тот самый день, когда был сожжен благородный мученик Филпот, Вудман с четырьмя другими был внезапно возвращен на свободу.

Не следует думать, что это счастливое событие заставило его замолчать о происходящем вокруг, особенно о смерти Филпота. Его замечание об этом событии было высказано в одинаково суровых и справедливых выражениях и сильно выражало негодование и отвращение, возбужденные в умах всех добрых людей убийством этого превосходного мученика. Сказав, что Боннер послал за ним и его товарищами и отпустил их, лишь очень настоятельно потребовав, чтобы они хорошо о нем отзывались, Вудман продолжает: «И без сомнения, он был весьма достоин похвалы, потому что был таким верным помощником в делах своего господина, дьявола; ведь в то же утро он сжег доброго мастера Филпота, кровью которого его сердце, как я полагал, так опьянело, что он не знал, что делает, как явствовало для нас и до, и после. Ибо всего за два дня до того он обещал нам, что нас осудят в тот же день, когда нас освободили; да, а наутро после того, как он нас освободил, он снова искал некоторых из нас, да, и усердно. Он стал сухим [жаждущим] после своего великого опьянения, вследствие чего ему, вероятно, придется пить кровь в аду, как он того и достоин, если он не покается в том поскорее. Да обратит Господь все их сердца, если на то будет Его воля».

Вудман тщательно записал все свои прежние допросы; но епископ Чичестерский завладел ими и либо скрыл, либо уничтожил их. Тогда гонители провозгласили, что он отрекся; но он опроверг это, разъезжая из прихода в приход и говоря так открыто, даже с главными людьми, что было решено вновь заключить его в тюрьму. Чтобы сделать это под видом закона, они выдумали против него обвинение в самозванном присвоении должности служителя через крещение и бракосочетание людей; от чего он так полностью очистился, что они не смогли исполнить над ним уже составленные ордера. Однако вскоре они выпустили другие, и камергер королевы послал трех своих людей, чтобы взять его во время пахоты. Так как эти люди выдавали себя за друзей Вудмана, он не подозревал их, и его легко арестовали; но, пойдя домой переодеться, он вспомнил потребовать показать ордер, и они признались, что у них его с собой нет. Он тогда сослался на право англичанина и отказался идти с ними, если они не предъявят ордера. Они заперли его в его доме и стерегли дверь, пока один из них пошел за ордером; а он, воспользовавшись случаем, бежал с задней стороны дома.

Разумеется, тотчас начались строгие поиски, которых Вудман избежал, поселившись под деревьями в густой посадке, на расстоянии выстрела из лука от его собственного дома. Здесь со своей Библией, пером и чернилами он спокойно пробыл шесть или семь недель, а жена ежедневно приносила ему пищу. Простодушный и пылкий человек писал: «Я почитал себя благословенным Богом, что меня сочли достойным лежать в лесах за имя Христово». Тем временем морское побережье от Портсмута до Дувра охранялось, чтобы помешать бегству бедняги. Но, не найдя его, они оставили поиски, заключив, что он покинул страну, что он и сделал, когда они перестали его искать.

За границей, однако, он не мог пробыть долго. Он горячо желал снова увидеть родную землю. «Я думал, — говорил он, — что каждый день как семь лет, пока я снова не буду дома». Так через три недели он вернулся и, несмотря на рвение, с каким враги охотились за ним, часто жил месяц или пять недель открыто в собственном доме, занимаясь своим привычным делом. Его враги, как говорил он сам, не могли наложить на него рук, пока не придет их час. Он наконец пришел, и по предательству его собственного отца и брата он был приведен им в руки.

Обстоятельства были таковы: Ричард доверил своему отцу и брату имущество стоимостью пятьдесят фунтов в год, чтобы оплатить его долги и содержать жену и детей. Они злостно заявили, что этого недостаточно для первой из этих целей, тогда как это было на двести фунтов больше, чем составляли все его долги; и Вудман, желая справедливости, обратился к ним с просьбой вернуть деньги и бумаги и свести с ним счета. Был назначен день, к которому ему должны были прислать полный отчет с остатком; но чтобы избежать этого возмещения, несчастный брат пошел и известил его врагов, что в такое-то время они наверняка смогут схватить его в его собственном доме. Шериф соответственно послал сильный отряд людей, которые целую ночь прятались в кустах близ жилища. Работник на службе у Вудмана и двое его маленьких детей, наткнувшись на них, были задержаны, чтобы не подняли тревогу; а после полудня, когда бедняга лежал на постели, делая шнурки для обуви, его маленькая дочь, увидев приближающихся, вбежала в комнату, крича: «Мама, мама, идут двадцать человек». Вудман вскочил и хотел ускользнуть через дверь, но они были слишком близко, и жена его тотчас закрыла дверь и заперла ее на засов, а он попытался бежать через другую дверь; но дом был немедленно окружен, и стражи кричали, чтобы им открыли дверь, иначе они взломают.

Дом Вудмана обыскивали по меньшей мере двадцать раз, ночью и днем; порой около двадцати человек одновременно осматривали его. Было, однако, одно место, которого они никогда не смогли обнаружить, так как оно было устроено для укрытия; и в него он вошел; а жена, зная, что он теперь в безопасности, открыла дверь и, сказав людям, что его там нет, оправдывалась в том, что заперла дверь на засов, тем, что ее часто пугали посланные для обыска люди, а также предположением, что недовольство против ее мужа распространяется на нее и ее детей. Они потребовали свечу, говоря, что в доме много тайных мест; и после самого тщательного обыска они прекратили свое занятие, причем некоторые из отряда пошли на кладбище, где стояли, беседуя с противоестественным отцом преследуемого.

Руководителем этих служителей был сосед из соседнего дома, которого злой брат уговорил таким образом предать его. Он знал о тайнике, о котором друг часто говорил ему по секрету; но случилось так, что тот никогда не показывал ему путь к нему, лишь то, что вход был над окном в холле. Получив эти сведения, они возобновили поиски, и один из них заметил небольшую каморку на чердаке с тремя-четырьмя сундуками, между двумя из которых и был вход; но так как они не могли его обнаружить, они потребовали, чтобы жена указала. Она повела их в другую сторону и затем дала мужу знак бежать, из чего он заключил, что нет более надежды оставаться скрытым. Он не мог спуститься в дом, не оказавшись посреди них; и единственным шансом было проломить какую-то дощатую обшивку, что он и сделал, упершись в нее плечом; но, к несчастью, вызванный этим шум привлек их внимание, и когда он пытался выпрыгнуть из окна, они его увидели. У него не было времени обуться, когда ребенок впервые поднял тревогу; и теперь ему пришлось бежать по переулку, усыпанному острым шлаком, пока поднимался крик и начиналась погоня с воплями: «Бей его, бей его!» Он оглянулся и увидел лишь одного человека в ста ярдах от себя; и будь он обут, он легко мог бы уйти, будучи сильным, быстрым и смелым; но как раз тогда одна из его босых ног попала на острый кусок шлака, и, отпрянув от него, он неосторожно ступил в яму, полную грязи, которая повалила его. Прежде чем он успел оправиться, преследователь, очень сильный человек, настиг его, и он был взят. Об этом он замечает: «Это не было волею Божьей; ибо будь это так, я бы ускользнул от них всех, хотя бы их было десять тысяч».

Когда они вели его домой, чтобы он обулся и закончил одеваться, один из них язвительно сказал: «Вот твой господин обманул тебя; ты говорил, что ты ангел; а если так, то почему не улетел от нас?» Он спросил, кто когда-либо слышал, чтобы он говорил, что он ангел. «Это не первая ложь из тысячи, — добавил он, — которую они сочинили обо мне. Ангелы никогда не рождаются смертными; но если бы они сказали, что слышали от меня, как я уповаю, что я святой, они не сказали бы неправды». — «Что! Неужели ты считаешь себя святым?» — спросил другой. «Да, считаю, и я уже таков в очах Бога, надеюсь на Бога; ибо тот, кто уже не святой в очах Божьих, тот дьявол. Поэтому тот, кто презирает быть святым, пусть будет дьяволом».

У своей двери он встретил отца, который просил его помнить себя; имея в виду, чтобы он обдумал последствия упорства в своей религиозной вере; на что он ответил: «Хвалю Бога, что я хорошо помню, куда иду. Этот путь был назначен Богом мне, чтобы я был предан в руки моих врагов; но горе тому, кем я предан! Лучше было бы тому человеку не родиться, если он не покается скорее. Теперь на мне исполнились Писания: „И отдаст брат брата на смерть, и отец – дитя: и восстанут дети против своих родителей, и сделают так, что их предадут смерти.“, как оно в этот день и свершилось». Один из людей язвительно заметил, «что он хороший сын, коли обвиняет отца»; он ответил: «Я не обвиняю его, но говорю свое мнение; ибо никто не знал, что я дома, кроме моего отца, моего брата и еще одного; которые, смею сказать, не причинили бы мне вреда ни за какие блага в этом городе». После некоторого дальнейшего разговора и жестокого отказа даже позволить ему войти в дверь своего дома, у которой ему пришлось обуться и надеть остальное платье, они связали его, надев ему на руки петлю для гончих собак; и это, как он говорил, обрадовало его сердце, что он счастлив быть связанным за имя Божье. Затем он простился со своей бедной женой, детьми и несчастным отцом и был уведен.

В следующем апреле шерифы отправили Вудмана в Лондон, где через два дня он был приведен перед своего ординария, епископа Чичестерского, к которому он апеллировал; Стори, Кук и другие помогали при допросе. Епископ сказал ему, что ему жаль его, как и всем господам его графства, где о нем доброе мнение как среди богатых, так и среди бедных. Поэтому он желал, чтобы тот подумал о себе, о своей семье и друзьях и не полагал, что он мудрее всех в королевстве, но принял наставление. Добрый человек отрекся от всякого желания казаться мудрее других, будучи готов учиться у любого, кто мог или хотел бы научить его истине. «О моей жене и детях, — сказал он, — Бог знает, как я люблю их в Нем, и мою жизнь тоже. Моя жизнь, моя жена и мои дети все в руках Бога, и я имею их всех как бы не имея, надеюсь, согласно словам святого Павла. Но если бы у меня было десять тысяч фунтов золота, я предпочел бы потерять все это, чем их, если бы мог выбирать, и не оскорбить Бога».

Он затем сказал епископу Чичестерскому, что апеллировал к нему, чтобы, если в нем найдется какой-либо недостаток, тот мог быть исправлен им; а также чтобы, если его кровь будет пролита неправедно, она была потребована от его рук, взявшихся быть духовным врачом этой части страны. Когда он это сказал, Стори, по обыкновению, разразился: «Не упрямый ли это малый, что вменяет вам в вину, что его кровь будет потребована от ваших рук?» И, повернувшись к Вудману, он сказал: «Думаешь ли ты, что будешь предан смерти несправедливо, чтобы твоя кровь была потребована? Нет, хотя бы он осудил сотню таких еретиков, как ты. Я помог избавиться от немалого числа вас; и обещаю тебе, что помогу избавиться и от тебя, как только смогу».

Вудман хотел ответить, но Чичестер приказал им обоим замолчать; и затем, ласково обратившись к Вудману, называя его соседом, сказал ему, что он, как его духовный пастырь, намерен дать ему духовный совет; поэтому тот должен его слушать. Вудман попросил сначала задать ему вопрос, а именно: уверен ли он, что имеет Духа Божьего. Епископ сказал «Нет», клянясь святой Марией, что не осмелится быть столь смелым, чтобы это сказать. Узник тогда сказал ему, что он подобен волнам морским, неустойчивым, и пригрозил ему участью Лаодикийской церкви; это привело Стори в великую ярость, и тот с великим неистовством сказал ему, что в нем дьявол и что он безумен; и что он хуже сатаны; со многими другими подобными вещами. Чичестер заметил, что человека прислали к нему, чтобы учиться, а он осмеливается его учить.

Бедняга, видя их слепоту, залился слезами и сказал: «Иудеи говорили Христу, что в Нем бес и что Он безумствует, как вы сказали обо мне; и я знаю, что раб не выше господина своего. И Боже упаси, чтобы я учился у того, кто признается, что не имеет Духа Божьего». «Что ж, — сказал епископ, — ты думаешь, что имеешь Духа Божьего?» «Я твердо верю, что имею Духа Божьего», — был ответ. Чичестер сказал: «Ты хвалишься больше, чем когда-либо Павел или кто-либо из апостолов; а это великая дерзость». Вудман ответил: «Я не хвалюсь собой, но даром Божьим, как Павел; ибо он сказал, что твердо верит, что имеет Духа Божьего, нисколько не сомневаясь, как в 1 Кор. 7». «Это не так, — сказал епископ, — ты искажаешь текст». «Если это не так, пусть меня сожгут завтра», — ответил Вудман. «Тебя не сожгут завтра, — сказал Стори, — но тебя сожгут в течение этих шести дней, обещаю тебе».

Чичестер затем смягчил свое отрицание цитаты, сказав, что если так, то это неправильно переведено, как и в тысяче других мест. Они тогда обратились к латинскому и греческому текстам, и он сказал ему, что в обоих Павел говорит, что думает, что имеет Духа Божьего, но не уверен; епископ добавил: «Так же и я надеюсь и полагаю, что имею Духа Божьего, но не уверен».

Вудман тогда продолжал говорить, что если люди неправильно перевели Библию, то горе таким переводчикам! Однако он предостерег их остерегаться клеветать на переводчиков, о которых он верил, что у них был страх Божий пред очами. Он предложил доказать многими местами, помимо цитированного, что Павел имел Духа Божьего, как и он сам и все избранные. Он сделал это, процитировав: «никто не может сказать, что Иисус есть Господь, кроме как Духом Святым.»; и продолжал: «Я верую, что Иисус Христос — мой Искупитель и что я буду спасен от всех моих грехов Его смертью и пролитием крови, как Павел и все апостолы и как должны веровать все верные люди, чего никто не может без Духа Божьего; и как нет ныне никакого осуждения тем, которые во Христе Иисусе, так нет спасения тем, которые не во Христе Иисусе. Ибо кто не имеет Духа Христова, тот не Его, но отверженный». И снова: «Мы приняли не духа рабства, чтобы опять жить в страхе, но приняли Духа усыновления, Которым взываем: Авва, Отче! Сей Самый Дух свидетельствует духу нашему, что мы — дети Божьи. Кроме всего этого, Иоанн говорит: „Кто верует в Бога, тот пребывает в Боге, и Бог в нем“. Так что невозможно верить в Бога, если Бог не пребывает в нас. О великий Боже! Какую большую обиду можно причинить Тебе, нежели не доверять тому, что мы получили Твоего Святого Духа по Твоему дару? Так пусть все люди увидят свою слепоту и чьи они слуги, как они показывают себя и словами, и делами!»

К этому времени доктор Стори пришел в великое возбуждение и закричал: «О, милорд, какой же это еретик! Зачем вы его слушаете? Отправьте его в тюрьму к его товарищам в Маршалси, и их всех прикончат в течение этих двенадцати дней». «Когда я услышал, как он это говорит, — рассказывает Вудман, по чьему рассказу о его последних допросах и написан этот отчет, — я великую радость ощутил в сердце, прося Бога, если это Его воля, сохранить его в этом настроении; ибо я твердо ожидал, что попаду в угольный сарай епископа Лондонского или в Лоллардскую башню; но Богу было угодно вложить в их сердца отправить меня в Маршалси, к нашим братьям и моим старым товарищам по тюрьме: так милостиво Бог поступил со мной, облегчив мое бремя, которого я ждал».

Они заметили его довольство, и епископ сказал: «Мне кажется, он не боится тюрьмы»; на что Вудман ответил: «Нет, благодарю живого Бога». Это снова поднимало свирепый нрав Стори, и тот сказал: «Это воистину еретик: у него точные выражения всех еретиков: „Живой Бог!“ Прошу вас, разве есть мертвые боги, что вы говорите „живой Бог“?» Вудман кротко спросил в ответ: «Разве вы сердитесь на меня за то, что я говорю слова, которые написаны в Библии?» «Библь-бабль, библь-бабль», — сказал высокоученый богослов, добавив: «Нет такого слова написанного во всей Библии». «Тогда я весьма виноват, если оно не так написано», — сказал Вудман и привел тексты в поддержку своего утверждения. Чичестер признал, что так написано и что это истина; но добавил, что таков язык всех еретиков. Его поддержал Стори, мудро сказавший: «Милорд, я скажу вам, кто еретик, по его словам, потому что я привык к ним больше, чем вы; то есть они говорят „Господь“ и „Мы хвалим Бога“ и „Живой Бог“. По этим словам вы узнаете еретика». «Все эти слова, — ответил Вудман, — написаны нам в наставление, и пророк повелевает нам употреблять их ежедневно, как, например: „От восхода солнца до заката оного, имя Господа должно быть, восхваляемо.“. Равно и все боящиеся Господа говорят всегда: „Да будет прославлен Господь“».

После еще некоторой брани доктор Стори отправился на мессу; и тогда епископ сказал Вудману: «Я бы не хотел, чтобы ты употреблял такие выражения, как „да будет прославлен Господь“ и „живой Бог“, и подобные им слова. Разве ты не можешь сказать так же хорошо „наш Господь“ или „наш Бог“, как иначе?» Вудман, заявив, что не видит, чем он заслуживает порицания за употребление простого языка Писания, добавил: «Мне кажется, вы не доверяете, что я верую не так, как вы». «Да, именно это я и имею в виду», — сказал епископ. «Я верую в живого Бога, — повторил Вудман, — если вы не так веруете, то наша вера и впрямь не одинакова. Но если вам угодно допросить меня о каком-либо частном деле теперь, я с помощью Божьей вам отвечу на это».

Затем епископ перешел к обвинению Вудмана и его друзей в отступлении от церкви; и в доказательство показал ему большую связку бумаг, которые, как только Вудман увидел, он признал своими: их тайно украли из его дома люди шерифа. Они содержали его допросы и обсуждения во время его прежнего заключения. Он выразил радость, что епископ может теперь увидеть, из-под его же руки, полное изложение как того, что было сказано, так и того, что было сделано против него, ссылаясь на названных там лиц для подтверждения его истинности.

Затем последовал очень долгий разговор, в котором епископ проявил дух, настолько отличный от духа его братьев вообще, что если он был в нем искренен, его ум, должно быть, неспокоен под бременем такого сообщничества во зле. Мягко, любезно и откровенно говорил он и слушал, как тот, кто далек от желания отвращать слух от истины; и даже с видимым удовлетворением признал опровержение Вудманом всех ложных обвинений против него. Очистив себя, мученик так сказал: «Поэтому подумайте об этом, ибо я теперь в ваших руках, и вы должны быть для меня оплотом против моих врагов; ибо если вы позволите им убить меня, моя кровь будет потребована от ваших рук. Если вы можете найти во мне какую-либо справедливую причину смерти по слову Божьему, вы можете осудить меня сами и не оскорбить Бога. Поэтому подумайте об этом; дело важное; не предавайте меня в их руки, и ждите, что вы так будете оправданы». Чичестер сказал ему, что он еще не вполне облечен властью своей должности, но сделает для него все, что сможет.

Они затем перешли к вопросу, был ли святой Павел женат, и Вудман доказал, что тот не был; говоря на эту тему очень полно, так, что это, казалось, понравилось епископу, сказавшему, что очень рад слышать, как тот так говорит, и тепло повторил свое заверение в искреннем желании служить ему. Вудман сказал ему, что готов отказаться от всего, чего он держится, если будет доказано, что оно противно слову Божьему. «И правда в том, — продолжал он, — что я говорил с дюжиной священников по меньшей мере, с тех пор как меня выпустили из тюрьмы, об известных вещах, и они не смогли дать мне уверенности ни в чем из того, о чем я их спрашивал; и потому они пожаловались на меня шерифу и судьям, сочиняя басни и ложь, чтобы навлечь на меня неудовольствие, насколько это в их силах. Заверяю вас, что в вашей епархии столько же неученых священников, сколько в любой другой епархии Англии, как я думаю; тем более это достойно сожаления». Ответ епископа был ему весьма к чести: «Заверяю вас, что я сам очень сожалею об этом, ибо слышу не меньше; но это так, как вы говорите. Я хотел бы это исправить, но не могу; но сделаю все, что смогу, когда приеду в графство; и я с радостью поговорю с вами в другой раз, когда мне будет несколько лучше. Видите, я очень слаб [болен], как был и последние полгода и более. Идемте обедать; наш обед готов. Я не советую вам задерживаться ради какого-либо большого угощения, которое вы получите; и не хотел бы, чтобы вы думали, что я пытаюсь подкупить вас моей едой; но вы желанны от всего моего сердца; идемте, садитесь».

После сытного обеда с епископом в обществе купца и одного из служителей шерифа, охранявших его, ему было сказано епископом, что он должен передать его человеку Стори, но скоро снова пошлет за ним и молит Бога, чтобы тот принес ему пользу. Вудман просил, чтобы ему не иметь дела со Стори, прося епископа допросить его самого. Они тогда начали обсуждать предмет таинств, из которых Вудман признавал лишь два; и епископ, обязавшись убедить его словом Божьим, что их семь, любезно попрощался с ним.

Так смелый и верный баптист заканчивает эту часть своего повествования: «И так меня привели в Маршалси, где я теперь весел — да будет за то хвала Богу, — ожидая суда над моей плотью, ибо они намерены вскоре прикончить меня, если Бог даст им позволение; но Он держит их сердца в Своей руке, и они ничего не могут мне сделать, кроме как с Его позволения. Поэтому я поручаю дело мое одному Богу, и уверен, что ни один волос с головы моей не пропадет без воли моего небесного Отца, сколько бы я ни претерпел [вынес] неприятностей. Иов не погиб, несмотря на все свои беды, хотя Бог дал дьяволу позволение беспокоить его разными и многочисленными способами, как Бог допустил, чтобы Его члены беспокоили и испытывали меня разными и многочисленными способами, хвалю Бога. Они столь же мало одолеют мою веру, я не сомневаюсь, как дьявол одолел Иова, что бы они ни делали с моим имуществом, телом или жизнью. Ибо Тот, Кто хранил Иова во всех его бедах, не дремлет и не спит, но хранит меня и всех Своих избранных, так что живем ли мы или умираем, это будет к хвале и славе Божьей. Ибо живем ли мы, для Господа живем; и умираем ли, для Господа умираем: поэтому живем ли, или умираем, мы – Господни. — благословенно имя Его.

Поэтому, дорогие братья и сестры, до которых дойдет это мое писание, будьте бодры и не бойтесь того, что может сделать вам человек, ибо они могут убить только тело; но бойтесь Того, Кто имеет власть убить и тело, и душу. И еще раз призываю вас быть бодрыми, ибо шериф с разными другими господами и священниками, когда я был в доме шерифа, сказал мне, что все еретики в стране держатся за меня, как люди некогда держались за святого Августина или святого Амвросия или таких подобных. Поэтому, говорили они, подумай хорошенько об этом; тебе есть за что отвечать. На что я ответил: молю Бога вменить мне не большее, чем Он вменит за ересь, а я уверен, что не вменит; ибо Он удалил от меня мои грехи так далеко, как восток от запада, так что я уверен, что они никогда более не приблизятся ко мне. Да, и тем, что они называют ересью, мы служим Богу. И я уверен, что нет мужчины или женщины, которые держатся за меня, а лишь за Бога.

Но таковы их воображения и мысли, что если бы они могли склонить меня на свою сторону, то склонили бы и очень многих. И, думая убить меня, если не могут склонить, как я уповаю на Бога и уверен, что они никогда не смогут, по благодати Божьей, даже если бы им было возможно убить меня десять раз; ибо я так соединен со Христом цепью веры, что невозможно людям разъединить нас ни жизнью, ни смертью, хвалю за то Господа Бога моего. Без сомнения, их полное намерение и цель — убить меня, думая тем напугать других; смерть моего тела была бы наилучшей для меня, если бы Богу так было угодно. Но если мне будет дано жить для утешения других, да будет прославлено имя Его. Я знаю, что Он может сделать, но что Он сделает, не знаю. Но если мне предложат смерть, так что я не смогу отказаться от нее, не огорчив Бога, я уповаю на Бога, что не оскорблю моих братьев, приняв смерть, но скорее стану поводом к укреплению их веры, избрав и приняв ее, и притом с радостью. Ибо как Христос отдал жизнь за нас, так и мы должны отдавать наши жизни за защиту Евангелия и утешение наших братьев. А что до того, что епископ говорит, что докажет семь таинств, не сомневайтесь, он никогда не сможет этого сделать, как не доказал уже и другие доводы мне. Итак, прощайте. Из Маршалси, где я теперь нахожусь, как овца, назначенная на заклание. Да будет за то хвала Богу».

Из всего английского воинства мучеников Ричард Вудман, кажется, больше всех походил на Мартина Лютера складом своего природного характера и особенностью духовных даров. По мере нашего повествования мы увидим, как он применяет молот слова Божьего к закаленному железу, составлявшему жилы шей его врагов, с такой же силой и так же без церемоний, как привык действовать, обрабатывая металл в своем мирском ремесле. У архидиакона Филпота эта смелость речи и энергия мысли проявлялась под лоском положения, образования, учености и церковного достоинства; у Вудмана она выступает грубой и неприглаженной, смягченная лишь покоряющим влиянием истинного благочестия. Но даже это в его случае придавало выразительность порыву святого негодования, когда он смотрел на тех, чьи сердца были воистину, как он ранее выразился, опьянены кровью святых и мучеников Иисуса; кровью людей, которыми он был научен пути спасения, чьи темницы он делил, чьи страдания он видел и дым чьих жестоких сожжений едва перестал омрачать и заражать воздух. Должна была быть сильна власть той благодати, которая удерживала от горьких поношений язык того, чье природное мужество ничего не боялось; и который так остро чувствовал обиды, причиненные его убитым пастырям, и богохульное бесчестье, наносимое имени его Бога!

Ричард Вудман, смиренный торговец железом из Суссекса, заставил более чем одну митрованную голову съежиться под его праведными обличениями и вынудил их содрогаться под презрительной иронией, коснувшейся идолослужителей Ваала из вдохновенных уст Илии. Мы не намерены смягчать какую-либо часть рассказа, а изложить его с наименьшими сокращениями, какие позволят наши пределы, в самых словах нашего мученика.

Второй допрос Вудмана проходил в доме епископа Чичестерского, куда его отправил Стори. Он ответил на любезное приветствие епископа самым почтительным поклоном, какой мог выразить, одновременно благодаря его за прежнюю доброту. Чичестер попросил его быть кратким в речах, так как продолжительность их прежнего разговора повредила его здоровью.

Были предложены для обсуждения семь таинств; и когда Вудман отверг пять из них и потребовал, чтобы епископ доказал их из Писания, тот пришел в великое возбуждение, ругаясь очень грубым и шокирующим образом; за что его узник напомнил ему, что он не подает доброго примера своей пастве. Чичестер, по-видимому, подвергся дурному влиянию со времени их последней встречи; ибо когда Вудман оправдал свое порицание, сославшись на повеление обличать согрешающего брата, он и священники объявили его неисцелимым; и епископ пожелал, чтобы позвали доктора Стори, так как сам больше не будет с ним говорить; добавив, что общество его товарищей в Маршалси сделало его хуже, чем он был; ибо прежде чем он туда попал, у него была некоторая надежда на него. После еще нескольких резких слов епископ немного умерил свое неудовольствие и согласился продолжить в вопросе о таинствах.

Предмет, с которого они начали, был брак; здесь епископ укрепился словом sacramentum из латинского перевода; а Вудман, держась английского перевода — «тайна великая», как прообраз союза Христа с Его церковью, — очень красиво показал, что «тайна», или невидимая вещь, есть союз сердец, невидимый для глаза, тогда как таинство есть видимый знак. Он спросил епископа: «Милорд, прошу вас, что такое таинство?» «Это знак святой вещи», — ответил епископ, который отразил последний довод, настаивая, что, раз обряд виден и мужчина с женщиной тоже видны, это не невидимая тайна. Вудман тогда на этой новой, выбранной епископом почве опроверг его утверждение, сказав: «Знак святой вещи не нужен там, где есть сама святая вещь. Брак сам по себе святая вещь и внешне завершается, и ему не нужно иных знаков, кроме самих супругов; поэтому он не может быть таинством, как остальные». На это епископ дал необыкновенно нелепый ответ: «Вот видишь, теперь ты говоришь против себя; и для примера: я проходил мимо чулочника, и там висит пара чулок, которая продается внутри». Тут священники захихикали, а Вудман негодующе ответил, что удивляется, как им не стыдно. Когда священники укорили его за гнев, он ответил: «Я не гневаюсь, но я, говорю вам, серьезно озабочен, видя вашу слепоту и глупость. Я говорил о Писаниях, которые написаны и суть слово Божье, чтобы ими доказать истинность моего дела; а вы хотите доказать истинность вашего дела парой чулок. И так же хорошо вы можете доказать это тем, как и словом Божьим». «Что же, — сказал священник, — разве нет ничего истинного, кроме написанного в Библии?» Вудман ответил: «Святой Павел говорит галатам: „Но если бы даже мы, или ангел с неба, проповедовали вам какое-нибудь другое евангелие чем то, которое мы проповедовали вам, пусть будет он проклят.“; и я говорю вам это прямо».

Священник продолжил: «Вот Завет у меня в руке; если я брошу его в огонь, сожгу ли я слово Божье или нет? Я куплю новый за шестнадцать пенсов». Вудман ответил: «Я говорю, что вы сожгли слово Божье; тот, кто согласился бы сжечь Завет, сжег бы и самого Бога, если бы мог; ибо Он и слово Его — одно». Они подняли это на великий смех; а он продолжал: «Смейтесь. Ваш смех обратится в плач, и вся такая радость обратится в скорбь, если вы не покаетесь скорее». Чичестер, чтобы прикрыть глупость своих священников, сказал: «Что ж, если бы моя счетная палата была полна книг и если бы мой дом случайно загорелся и сгорел, то сгорело бы слово Божье?» «Нет, милорд, потому что они сгорели бы против вашей воли; но если бы вы сожгли их охотно, или сочли это хорошим, или не сожалели об этом, вы сожгли бы слово Божье так же, как и он. Ибо тот, кто не сожалеет о дурном деле, [злом,] тем признает, что оно хорошо».

Чичестер, заметив, что у него мало учености, спросил тогда, что имеет в виду святой Павел в месте: «Мы имеем жертвенник, от которого не имеют права питаться те, кто служит скинии.». Он ответил: «Нет человека столь глупого, чтобы есть камни, я полагаю». Это сильно досадило епископу, который сказал, что это явное издевательство; но Вудман напомнил ему, что тот только что обвинил его в отсутствии знания, учености и разумения, а потому ему следовало бы объяснять вещи яснее, а не задавать ему такие темные вопросы и еще винить его. Епископ заявил, что и величайший дурак в его доме понял бы его смысл, и, назвав по имени слугу, стоявшего поодаль: «Подойди; говорю тебе: ты не будешь есть с этого стола. Что я этим имею в виду?» «Право, милорд, вы не хотите, чтобы я ел с этого стола», — ответил человек, положив на него руку. Это заставило всех рассмеяться, включая Вудмана, который сказал: «Он объяснил дело почти так же хорошо, как я». «Он имеет в виду достаточно верно, — сказал епископ, — если бы вы захотели его понять. Ответь мне снова, чтобы было яснее. Я говорю: ты не будешь есть с этого стола. Что я этим имею в виду?» «Право, вы не хотите, чтобы я ел этот стол». На это они снова засмеялись; и епископ, почти рассердившись, сказал: «Он имеет в виду, что я не хотел бы, чтобы он ел пищу, которая подана на столе. Что ты скажешь, не это ли ты имеешь в виду?» Человек ответил: «Да, право, милорд, именно это я и имел в виду»; и Вудман заметил, что тот ответил по подсказке, показав, что мог бы ответить уже на первый вопрос.

Они затем перешли к таинству алтаря. Чичестер спросил Вудмана, что он о нем скажет. Тот ответил: «Вы имеете в виду таинство тела и крови Иисуса Христа?» «Я имею в виду таинство алтаря, так и говорю». «Вы подразумеваете, что алтарь — это Христос, не так ли?» — спросил Вудман. «Я имею в виду таинство алтаря в церкви. Что! Разве это так странно для тебя?» «Это странно для меня, конечно, если вы имеете в виду каменный алтарь», — возразил Вудман. «Это тот алтарь, о котором я говорю», — сказал епископ. Вудман заметил, что он так алтарь не понимает; и, попросив позволения показать свое верование, привел несколько мест Писания, чтобы доказать, что Христос посреди Своего собранного народа есть истинный алтарь, куда христиане, в мире друг с другом и со всем миром, должны приходить и приносить Богу свои молитвы.

Выслушав его до конца, Чичестер сказал: «Ты так понимаешь жертву и алтарь? Я не слышал, чтобы кто-либо так понимал это; нет, даже Лютер, великий еретик, осужденный на всеобщем соборе и чье изображение сожгли». На это Вудман проницательно ответил: «Если он был еретиком, я думаю, он и вправду не так это понимал; но я уверен, что все христиане должны так понимать». Епископ упорствовал в своем собственном взгляде, который был совершенно иудейским; и когда Вудман показал ему это, он сказал: «Кто будет судьей между нами в этом деле?» Вудман ответил: «Двенадцатая глава Иоанна объявляет, кто будет судьей в последний день». «Вы хотите сказать, — сказал Чичестер, — что слово будет судить слово. Как это может быть?» Вудман ответил: «Святой Петр говорит, что Зная прежде всего то, что никакое пророчество писания не подлежит какому-либо частному истолкованию.; но одно Писание должно быть понимаемо другим». Он также сказал: «Истинная церковь Божья в состоянии разрешить все сомнения; ей я это и предоставляю». Епископ, разумеется, принял это как признание в пользу его ложной церкви.

Вудман спросил, что тот приносит на своем алтаре; тот сказал: «Мы приносим в благословенном таинстве алтаря тело Христа, чтобы умилостивить гнев Бога Отца». При этом все они сняли шапки в честь идола. Вудман доказал из послания Павла к Евреям, что одной жертвы Христа достаточно; и добавил: «Насколько я вижу, вы священники по чину Аарона, приносившие жертвы за свои грехи и грехи народа?» Епископ сказал: «Нет; они священники по чину Мелхиседека, который принес хлеб и вино в память, чтобы означить даяние тела Христова в хлебе и вине, которое Он на последней вечери дал Своим ученикам и повелел употреблять до конца мира». Вудману понравилось это толкование. Он сказал, что епископ очень ясно ему показал: как Христос — конец всякой жертвы, так Он и начало таинств, желая, чтобы их совершали в Его память до конца мира. Епископ, однако, настаивал на большем, чем память, — на пресуществлении; но просил Вудмана быть кратким.

Мученик тогда сказал: «Милорд, если вы ответите мне об одном таинстве, я отвечу вам о другом. Если вы произнесете слова крещения над водой, а ребенка там нет, это истинное крещение?» «Нет; должны быть вода, слово и ребенок; тогда это крещение». «Очень хорошо, — возразил Вудман, — тогда если ребенка окрестили во имя Отца и Сына, то он не истинно крещен?» «Нет; ребенок должен быть крещен во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, иначе он не истинно крещен». «Тогда, — сказал Вудман, — к таинствам ничего нельзя ни добавлять, ни убавлять, не так ли?» «Нет», — ответил епископ. «Теперь, милорд, я отвечу вам, если вам угодно». «Что ж, — спросил епископ, — что вы скажете? „Берите, ешьте; это есть тело мое.“ — разве это не тело Христово, как только слова сказаны?» «Милорд, — ответил Вудман, — я отвечу вам вашими же словами, какими вы мне ответили. Вода, слово и ребенок, говорите вы, все вместе составляют крещение; хлеб, вино и слово составляют таинство; а едящий, едящий в истинной вере, делает его Своим телом. Здесь я доказываю, что это не тело Христово, а лишь для верующего принимающего. Ибо Он говорит: „Берите, ешьте; это есть тело мое.“. Он назвал его Своим телом не до вкушения, а после вкушения. Святой Августин говорил: „Веруй, и ты вкусил“. И святой Иоанн сказал: „Кто верует в Бога, тот пребывает в Боге, и Бог в нем“; потому невозможно пребывать в Боге и есть Его тело без истинной веры».

Один из священников сказал: «Значит, вера принимающего делает это его телом, а не Его слово, по-вашему. Прошу вас, что же ел Иуда?» Вудман ответил: «Иуда ел таинство Христа, а с ним и дьявола». «Он ел тело Христово недостойно, как говорит святой Павел», — возразил священник. «Нет, — сказал Вудман, — святой Павел ничего такого не говорит. Он говорил не о недостойном вкушении Его тела, а о недостойном вкушении таинства. Ибо он говорит: „Ибо кто ест и пьет недостойно, тот ест и пьет осуждение себе, не распознавая тела Господнего.“; а не потому, что он ест тело Господне. Если Иуда ел тело Христово, то необходимо следует, что Иуда спасен; ибо Христос говорит в шестой главе Иоанна: „Всякий, кто ест плоть мою, и пьет кровь мою, имеет жизнь вечную; и я воскрешу его в последний день.“».

На этом священники и епископ согласились, что напрасный труд разговаривать с ним еще; так что епископ потребовал окончательного ответа относительно его веры в этом вопросе и получил такой ответ: «Я верую, что если я приду принять таинство тела и крови Христа, истинно совершаемое, веруя, что Христос родился за меня и что Он принял смерть за меня и что я буду спасен от моих грехов Его кровопролитием, и так приму таинство в этом воспоминании, то я верую, что принимаю всего Христа, Бога и человека, таинственно верой. Такова моя вера». Чичестер заметил: «Но тогда это не тело без веры; слово Божье не имеет силы, как ты считаешь». «Милорд, — ответил он, — я сказал вам мое мнение без притворства; и больше вы от меня не получите, если вы не будете говорить со мной по Писаниям; а если вы так захотите, я начну заново с вами и докажу яснее, тремя или четырьмя способами, так что вы сами не скажете нет тому, что я сказал».

Когда он это сказал, они начали сердечно смеяться, говоря друг другу: «Это воистину еретик; пора бы его сжечь». Их насмешка и злоба побудили его сделать им очень строгое обличение: «НЕ судите, чтобы вам не быть судимыми. Ибо каким судом вы судите, [таким! вы будете судимы: и какой мерой вы мерите, [такой] будет отмерено и вам. Ибо то, что вы называете ересью, я истинно служу Богу, как вы все хорошо узнаете, когда будете в аду и будете вынуждены сказать от боли: „Вот человек, над которым мы шутили, и чью речь мы называли глупостью и конец его — бесчестным; но теперь мы видим, как он причислен к святым Божьим, а мы наказаны“. Эти слова вы скажете, будучи в аду, если не покаетесь скорее, если вы дадите согласие на пролитие моей крови. Поэтому подумайте об этом; я даю вам совет». Один священник упрекнул его в гневе и стал повторять некоторые слова, которые тот сказал против их идолов и в ответ епископу Стивену Гардинеру. Он ответил: «Что я сказал, то сказал; а что вы говорите, будто я гневаюсь, я призываю Бога в свидетели, что нет, но я ревную об истине и говорю от Духа Божьего с бодростью». Священник с признаками презрения насмешливо повторил: «Дух Божий! Думаете, что вы имеете Духа Божьего?» «Я твердо верю, — ответил мученик, — что имею Духа Божьего, хвалю за то Бога; а вы обманщики, насмешники и глумители пред Богом и дети Сатаны, все вы, насколько я могу видеть». Тут вошел Стори и, поругавшись по обыкновению, посоветовал епископу не иметь с ним более дела и приказал отвести его назад в тюрьму без дальнейших вопросов. Когда все вышли принять гостей, пришедших обедать к епископу, один священник начал льстить Вудману, убеждая его отречься; но не имел успеха; и через несколько минут его снова отвели в тюрьму Маршалси.

Вскоре после этого в тюрьму пришел маршал и допросил Вудмана о том, был ли он за границей и говорил ли мятежные слова; и то и другое он так ясно опроверг, что чиновник признал, что это, должно быть, ложный донос; а затем увел его на другой допрос в дом лорда Монтегю в Саутуорке, где его ждал доктор Лэнгдейл, капеллан епископа. Последовал очень долгий разговор, который Лэнгдейл начал с обвинения его в оставлении веры отцов и так далее. Вудман отвечал мудро и по Писанию, и доктор, упрекнув его в слишком частом цитировании Библии, попытался заверениями в большом доброжелательстве склонить его высказать свое мнение свободно. Мученик, с замечательной осмотрительностью, смешанной с его природной откровенностью, сказал ему, что не знает, как доверять его красивым словам, когда не мог довериться собственному отцу и брату и другим, бывшим его близкими друзьями; что Христос велел ему быть мудрым, как змей, и незлобивым, как голуби, и также остерегаться людей, ибо они предадут. Он добавил, что неприязнь доктора к его цитированию Писания заставляет его подозревать; поэтому тот не должен сердиться, если найдет его осторожным в ответе: «Ибо, — сказал он, — по помощи Божьей, не будет сказано, что я добровольно бегу в руки моих врагов; и все же, хвалю Бога, моя жизнь не дорога мне самому, но дорога пред Богом; поэтому я сделаю все, что смогу, чтобы ее сохранить». Лэнгдейл тогда исказил то, что произошло перед последним арестом Вудмана, на что тот очень спокойно и трезво ответил, полностью показав, в чем его обвиняли неправедно.

Затем Вудмана обвинили в том, что он крестил своего ребенка, и в том же дыхании — в том, что оставил его некрещеным. Он с негодованием доказал ложность этого странного противоречия; и сославшись на часть речи Лэнгдейла, где тот сказал, что если ребенок умер до крещения, он должен быть вечно потерян, он спросил его: «Как вы думаете? Все ли осуждены, кто не получил внешнего знака крещения?» «Да, — сказал доктор, — они осуждены». Вудман спросил: «Чем вы это докажете?» Лэнгдейл ответил, повторив слова нашего Господа, повелевающие крещение, обеспечивающие вечную жизнь верующим и крестившимся и осуждение неверующим. «Тогда, — заметил Вудман, — по вашим словам, крещение приносит веру; и все крещеные водой будут спасены, так?» «Да, будут, — ответил доктор, — если они умрут до достижения разумения, они будут спасены все до единого; а все не крещеные будут осуждены, все до единого».

Это сильно возмутило Вудмана, который воскликнул: «Как вы смеете говорить такое богохульство против Бога и Его людей, как вы говорите? Как вы смеете, ради вашей жизни, брать на себя проповедовать и учить народ, не понимая, что говорите? Ибо я заявляю перед Богом, что вы не понимаете Писаний, кроме как в меру, доступную естественному разуму; ибо если бы понимали, вы устыдились бы так говорить». Лэнгдейл сказал ему быть осторожным, ибо у него в голове причуда, которая приведет его в отчаяние; и спросил, почему тот так его обличает. Вудман ответил: «Потому что вы богохульствуете на Бога»; и затем вызвал его доказать его учение из Писания, отчего тот побледнел и затрепетал.

Вудман затем стал показывать, что гибель угрожает не тем, кто не крещен, а тем, кто не верует, процитировав слова Иоанна: «тот, кто не верит, уже осужден, потому что не поверил в имя единственного порожденного Сына Божьего.». Он продолжал: «Я не смею сказать, за все блага под небом, что все, кто не получил материального крещения водою, будут осуждены, как вы сказали; но я не хотел бы, чтобы вы заключили из этих слов, что я отрицаю крещение, как вы собирались вменить мне в вину прежде, чем я наполовину досказал свою речь. Но я не хотел бы, чтобы вы или кто-либо были столь поспешны в суждении, чтобы осуждать то, что они не в состоянии доказать словом, и внушать простым, будто внешнее омовение водою было причиной веры». «Да как же? Разве не так? — спросил Лэнгдейл. — Станешь ли ты это отрицать? Что скажешь, станешь отрицать? Я говорю, что у ребенка нет веры до крещения; и потому крещение приносит веру. Что ты на это скажешь? Дай мне ясный ответ на вопрос».

«Теперь, — сказал Вудман, — я вижу, что вы ничем иным не заняты, как лишь пользуетесь моими словами. Но с помощью Божьей я отвечу вам так, что вы хорошо увидите неправду ваших речей. И я скажу не мои слова, а слова Святого Духа из уст пророков и апостолов; и тогда спрошу их, станут ли они отрицать это». Он затем спросил, где Иаков был крещен прежде, чем имел веру, приведя место, говорящее о его избрании до рождения; но Лэнгдейл отразил это тем, что это было до установления крещения. Он потребовал ответа на прежний вопрос, замечая, что Вудман отрицает первородный грех и свободную волю: «Ибо, — сказал он, — если дети могут быть спасены без крещения, то необходимо следует, что у детей нет первородного греха, который снимается в крещении. Но я думаю, что вы не знаете, что такое первородный грех, как и свободная воля». Вудман тогда сказал ему, что благодарит Бога: он думает, что мог бы сказать ему лучше, чем тот ему; и затем спросил его: «Какую свободную волю имеет человек делать добро сам по себе?» Лэнгдейл ответил: «Я говорю, что у человека столько же свободной воли, сколько было у Адама до падения». «Прошу вас, чем вы это докажете?» «Вот чем я это доказываю, — говорит доктор, — что как грех вошел в мир и по природе одного согрешившего все стали грешниками, что было через Адама, так и через послушание одного человека праведность пришла на всех людей, согрешивших, и поставила их столь же свободными, какими они были до падения, что было через Иисуса Христа. См. пятую главу послания к Римлянам».

Вудман воскликнул: «О, какое опровержение вы здесь себе нанесли в вопросе о первородном грехе, и все же не видите этого! Ибо, доказывая, что у нас есть свободная воля, вы совершенно отвергли первородный грех. Ведь вы здесь заявили, что мы поставлены смертью Христа так же свободно, как Адам был до падения; а я уверен, что у Адама не было первородного греха до падения. Если мы теперь так же свободны, как он был тогда, я удивляюсь, зачем Павел трижды молил Бога, чтобы отнял у него жало плоти; Бог же ответил ему и сказал: „Моей благодати достаточно для тебя“. Эти слова, с разными другими, доказывают первородный грех в нас; но не то, что он повредит избранному народу Божьему, ибо Его благодати достаточно для всех них. Но вы говорите в одном месте, что его нет без крещения; а в другом месте вы вовсе устраняете его смертью Христа; и в самом деле вы сказали об этом более верно, чем сами сознаете. Ибо все, верующие во Христа, крещены кровью Христа, которую Он пролил на кресте; и водою, которая вышла из Него в муке, и удалением наших грехов в Его смерти. И все же я говорю вместе с Давидом: „Вот, я в беззаконии сформирован; и во грехе зачала меня мать моя.“; но не в таком грехе, который будет вменен, потому что я рожден от Бога верою, как говорит Иоанн в третьей главе своего первого послания. Поэтому я блажен, как говорит тридцать вторый псалом, потому что Господь не вменяет мне греха, а не потому, что у меня нет греха; а потому что Бог не вменил моих грехов. Не по нашим заслугам, а по Своей свободной милости Он спас нас. Где же теперь ваша свободная воля, о которой вы говорите? Если у нас есть свободная воля, то наше спасение происходит от нас самих, а не от Бога; а это великое богохульство против Бога и Его слова». Он процитировал апостолов Иакова, Иоанна и Павла и продолжал применять эти Писания. «Так как всякое доброе даяние и всякий дар совершенный нисходит свыше и осеняет того, на кого Богу угодно, и так как Он производит в нас и хотение, и действие, мне кажется, что вся остальная наша воля стоит мало или вовсе ничего, если только она не есть зло».

Вудман затем попросил позволения ответить на вопрос о вере Иакова, которую Лэнгдейл отложил как не относящуюся к крещению. Доктор согласился, вероятно, как подозревал Вудман, надеясь поймать его на каких-либо словах; и тот продолжал: «Во-первых, вам можно напомнить, вы сказали, что если бы мой ребенок умер без крещения, если бы я был причиной того, что он не был крещен, то ребенок был бы осужден, и я тоже. Что вы на это скажете?» «Да, вы должны быть осуждены», — ответил доктор. Вудман ответил: «Это совершенно неверно; ибо пророк говорит, что отец не понесет вины сына, ни сын не понесет вины отца; но душа согрешающая умрет. Что же мог поделать ребенок, если бы он умер без крещения? Ребенка нельзя винить.

Что вы на это скажете? И я уверен, что то, что я привел из старого закона, чтобы доказать, что вера предшествует крещению, не противно слову. Ибо обрезание было прообразом крещения; и я могу привести его в доказательство крещения так же, как это сделал святой Петр; ибо он привел потоп Ноя, который был задолго до Иакова и Исава, чтобы доказать крещение, говоря: „Которые некогда были непослушны, когда однажды долготерпение Божье ждало во дни Ноя, пока готовился ковчег, в котором немногие, то есть восемь душ, спаслись водой. Подобный образ, к которому и крещение также ныне спасает нас (не удаление грязи плоти, но ответ доброй совести по отношению к Богу,) воскресением Иисуса Христа;“. Здесь Петр доказывает, что вода не спасла Ноя и остальных семерых, как не спасла всех прочих, если бы не их вера; ту веру, которая ныне спасает нас; не удаляя плотскую нечистоту омовением воды, но через добрую совесть, согласную с Богом.

Но вы говорите, что если их крестят водою, то, если они умрут до лет разумения, они все спасены; чему святой Петр совершенно противоречит, если только вы не согласитесь, что у детей есть вера до крещения. Теперь я спрашиваю вас: какое согласие совести имеют дети, будучи младенцами? Ибо вы говорите, что они не веруют до крещения; значит, они не соглашаются быть крещены, потому что не веруют. И отсюда следует, что никто не будет спасен, хотя они и крещены. Хотел бы я видеть, как вы можете на это ответить». Лэнгдейл ответил: «Вы самый упрямый человек, какого я когда-либо знал. Вы не знаете, что говорите. Дети крещены в вере своих крестных отцов и матерей, и это та добрая совесть, о которой говорит святой Петр; и крещение есть соблюдение закона, о котором говорит святой Павел: „Обрезание есть ничто, и необрезание есть ничто, но соблюдение заповедей Божьих.“. Как обрезание было соблюдением старого закона, так крещение есть соблюдение нового закона».

На все это Вудман ответил: «Ах! мне казалось, что если вы будете со мной говорить, вы будете вынуждены привести старый закон для поддержки ваших слов; хотя вы от него отказались, когда я его привел. Но все же он служит вашей цели не так, как вы думаете. Ибо здесь вы признали, что ни обрезание не имеет силы, ни необрезание; что вы связали с крещением, доказывая, что ни одно из них не имеет силы, а соблюдение закона — все. Закон же, говорите вы, соблюдается внешними знаками; что не так; ибо „Ибо что говорит писание? Поверил Авраам Богу, и это засчиталось ему за праведность.“, и это было прежде, чем он был обрезан».

Сказав еще немного об этом пункте, Вудман спросил: «Там, где вы сказали, что дети крещены в вере своих крестных отцов и матерей, будучи все неверующими, в какой же вере тогда крещен ребенок? Ни в какой, по вашим же словам». Это сильно возбудило доктора, который воскликнул: «Что! Значит, вы считаете, что верующих очень мало, если из трех нет и одного верующего. Вы выносите суд на народ. Вероятно, вы думаете, что нет таких, кто веровал бы правильно, если они не одного с вами мнения. В самом деле, тогда стадо Христово было бы очень малым стадом!» Вудман ответил: «В самом деле, это собственные слова Христа в двенадцатой главе Луки: „Не бойся, малая отара“, что, как мы видим, очень верно. Да, вы сказали, что если из трех нет одного, то это очень мало. Но среди трехсот нет, насколько я могу видеть; ибо если бы был, не было бы столько тех, кто ищет имущество и жизнь своих ближних, как их есть». Лэнгдейл хитро спросил его, сколько, по его мнению, в том малом стаде; но не получил желаемых сведений, ибо Вудман сказал ему, что отвечать на это было бы уравнять себя с Богом; затем он процитировал много мест Писания, чтобы показать, что большая масса человечества пребывает в заблуждении, а верующих Христовых людей малое число, закончив предложением привести дальнейшие свидетельства; а также показать, что доктор и его партия не в том малом числе.

Лэнгдейл тогда начал топать ногами по полу, показывая свою ярость, браня его долгое время. Когда он закончил, Вудман спросил его, почему он так сердится на то, что тот отвечает на предложенные вопросы. Лэнгдейл сказал, что тот не ответил ему о первородном грехе и что он отрицает первородный грех.

Прежде чем мученик смог ответить, вошел некий мистер Гейдж, который был добр к Вудману. Он выступил миротворцем и убедил разгневанного доктора возобновить допрос, предложив, чтобы тот спросил его о таинстве алтаря; и здесь прежнее обсуждение с Чичестером и священником было по существу повторено. Оно закончилось, разумеется, возвращением узника в Маршалси.

Здесь уместно заметить, что у Вудмана, по-видимому, были довольно своеобразные взгляды на смысл некоторых иносказательных мест Писания. Например, он полагал, что символ «живые камни» относится к кремням, из которых можно высечь огонь, чтобы просветить тьму других. Прекрасная мысль, хотя и своеобразная, и не смысл текста. Спасение благодатью, однако, было главным пунктом, который святые мученики той эпохи стремились защитить от системы спасения делами, которой учила гонящая церковь.

Следующий допрос Вудмана состоялся в церкви святого Георгия в Саутуорке перед епископами Уинчестерским и Рочестерским и другими. Уинчестер начал с длинного изложения истории его прежнего заключения и освобождения, его предполагаемых проступков с тех пор и его поимки. В этом он допустил столько же ошибок, сколько сделал утверждений; и в конце Вудман показал ему полную ложность сказанного. Все время было занято пересказом историй о якобы сказанных и содеянных Вудманом вещах, противных законам, ни одно из обвинений в которых они не смогли поддержать; и его отправили в тюрьму, тогда как казалось более вероятным, что они будут вынуждены освободить его. Но что может принести невинность агнца, когда голодный волк держит его под лапой? Спустя три недели его привели в церковь святой Марии в Саутуорке, где заседали епископ Уинчестерский, Харпсфилд, Лэнгдейл и другие уполномоченные в присутствии более трехсот человек. Уинчестер начал с упрека ему за то, что он так сильно защищался в прошлый раз, когда Вудман утверждал, что его посадили в тюрьму не за какую-либо ересь, а за нарушение статута — разговор со священником на кафедре. Епископ теперь пытался опровергнуть это; но Вудман сказал ему, что с тех пор, как он в тюрьме, купил книгу статутов и разобрал все дело, подтвердив то, что утверждал прежде, и доказав ложность обвинения епископа. Видя, что это не выйдет, Уинчестер тогда предъявил отчет, написанный рукой самого узника, о прежних допросах перед уполномоченными и стал спрашивать его о вере в таинство алтаря. Вудман, видя, что епископ только хочет заставить его высказать в речи что-нибудь, за что можно ухватиться, чтобы принять на себя роль его ординария, ответил: «Я не отвечу вам ни на что такое, ибо я не из вашей епархии; поэтому я не буду вам отвечать». Уинчестер сказал: «Ты находишься в моей епархии и согрешил в моей епархии; и потому я буду иметь с тобой дело». «Имейте со мной дело, если хотите, — ответил мученик, — но я не буду иметь с вами никакого дела, говорю вам прямо. Ибо хотя я теперь в вашей епархии, я не согрешал в вашей епархии, а если согрешал, покажите, в чем». Ему указали на его собственный почерк, находившийся тут же, в котором излагались его еретические мнения. Он признал, что это его, но сказал, что, будучи лишь рассказом о разговоре между ним и уполномоченными, это не преступление и не их дело. Епископ тогда приказал привести его к присяге, чтобы допросить, где он это написал и держится ли все еще тех же учений; но Вудман отказался приносить присягу ему, раз тот не его ординарий; и также заявил, что не написал ни слова этой бумаги в той епархии. Лэнгдейл тогда утверждал, что это было написано в тюрьме Королевской скамьи. Вудман заявил, что не писал ее там. Толстый гордый священник затем потребовал, где он ее написал. Тот ответил, что не обязан ему такой услугой, чтобы это говорить; они должны выяснить, как смогут, ибо они ищут только его жизни. Уинчестер тогда принялся читать из его бумаги ответы, которые тот прежде дал уполномоченным, и несколько раз пытался заманить его в ловушку, чтобы он высказал здесь свое мнение; но Вудман был слишком осторожен, чтобы попасться.

Когда епископ, прочитав его замечания о распространении ложного учения на кафедрах и в церквах, спросил его, где это происходит, он ответил: «В синагоге Сатаны, где Бог бесчестится ложным учением». «Прошу вас, где одна из них?» — спросил Уинчестер. «Нет, — ответил он, — судите сами; я пришел сюда не судить». Таким же образом сорвав все попытки заставить его выдать себя, он очень сурово ответил епископу на некоторые его бранные слова, процитировав книгу Откровения, а также апокрифическую книгу под названием Книга Премудрости. Когда он назвал ее, Уинчестер закричал: «Премудрость! Что ты говоришь о премудрости? Ее у тебя никогда не было; ибо ты такой же дурак, каких я только слышал». Вудман ответил: «Разве вы не знаете, что немудрое мира должно посрамить мудрое? Поэтому меня не огорчает, что вы называете меня дураком». «Нет, ты не из тех дураков, — возразил епископ, — ты упрямый дурак и еретик. Положи руку на книгу и отвечай на то, что я предъявлю тебе». Вудман отказался, повторив, что он не из той епархии. Уинчестер воскликнул: «Этот человек вне закона; ему нет дела ни до короля, ни до королевы, смею сказать, ибо он не хочет повиноваться их законам. Покажите мне королевскую грамоту. Я посмотрю, послушается ли он ее или нет». Мученик заметил: «Хотел бы я, чтобы вы любили величества короля и королевы не менее, чем я, если угодно Богу; вы бы не делали тогда того, что делаете теперь». «Подайте ему книгу, — повторил разгневанный епископ, — он закоренелый еретик. Ты будешь отвечать на то, что я от тебя потребую».

Вудман тогда сказал: «Призываю небо и землю в свидетели, что я не еретик; и не могу сказать, почему меня привели в тюрьму, как и никто здесь не может сказать». Он окинул взглядом людей и затем продолжал, обращаясь к епископу: «Если у вас есть какая-либо справедливая причина против меня, достойная смерти, предъявите ее мне и дайте мне ее получить; ибо я не отказываюсь умереть, хвалю Бога, за истину, будь у меня десять жизней. Если же причины у вас нет, отпустите меня домой, прошу вас, к моей жене и детям, чтобы я их содержал; и к другим бедным людям, которых я хотел бы занять работой с помощью Божьей. Я до того давал работу ста человекам круглый год и был несправедливо от них взят; но Бог да простит тех, кто это сделал, если на то Его воля!» Бесчеловечный епископ тогда сказал: «Видите, как он оглядывается в поисках помощи? Но я посмотрю, кто покажет тебе веселое лицо, и особенно вы, кто из моей епархии. Если кто-нибудь из вас скажет: „Да укрепит его Бог“, или возьмет его за руку, или обнимет его, или покажет ему веселое лицо, вы будете отлучены и не будете приняты обратно, пока не совершите публичное покаяние; и потому остерегайтесь этого». Мученик ответил: «Я не жду помощи от людей, ибо Бог на моей стороне, хвалю за то Его; и потому мне не нужно заботиться, кто против меня; да я и не забочусь». Судьи закричали: «Уведите его и приведите нам другого». Так его отнесли обратно в тюрьму.

Шестой и последний допрос этого смелого поборника проходил также в церкви святой Марии Овери, через два дня после предыдущего; присутствовали епископы Уинчестерский и Чичестерский, Харпсфилд, Лэнгдейл, Ропер и те же священники, которые прежде им помогали. Уинчестер сказал ему, что он утверждал некоторые ереси в прошлый раз перед ними; и спросил, держится ли он их еще или отречется. Он ответил, что не держится никаких ересей, что известно Господу. «Нет! — сказал епископ. — Разве ты не утверждал, что Иуда принял хлеб? Что есть ересь, если ты не скажешь, что-то большее, чем хлеб». Вудман ответил: «Разве ересь — сказать, что Иуда принял не более хлеба? Я сказал, что он принял больше, чем простой хлеб, ибо он принял то же таинство, которое было приготовлено, чтобы возвещать смерть Господню; и так как он дерзнул есть без веры, он съел дьявола со всем прочим, как показывают слова Христа: после того как он съел кусок, вошел в него сатана, чего вы не можете отрицать». «Подайте ему книгу, — сказал епископ, — я хочу, чтобы ты прямо ответил, ел ли Иуда тело или нет». Но Вудман отказался принести присягу, утверждая, что епископ Уинчестерский не имеет над ним юрисдикции в этом деле; и на этом он стоял непреклонно. Он также заявил, что епископ Лондонский освободил его от всех предъявленных ему дел и что незаконно, как и несправедливо, снова заключать его в тюрьму и судить по тем же обвинениям. Уинчестер сказал, что если его снова заподозрили в ереси, они имеют право вызвать его перед себя и допросить о его вере по подозрению. «В самом деле, — сказал Вудман, — святой Петр велит мне давать отчет в моей надежде, которую я имею в Боге; и я готов так сделать, если моему епископу угодно меня выслушать». «Да, прошу, давайте послушаем», — сказал епископ Чичестерский. «Я верую в Бога Отца Всемогущего, Творца неба и земли и всего видимого и невидимого; и во единого Господа Иисуса Христа, моего Спасителя, истинного Бога и истинного человека. Я верую в Бога Духа Святого, Утешителя всего избранного народа Божьего, и что Он равен Отцу и Сыну. Я верую в истинную Вселенскую церковь и во все таинства, принадлежащие ей. Так я дал отчет в моей надежде на мое спасение».

Уинчестер спросил: «А как ты веруешь в благословенное таинство алтаря?» И при этом слове они все сняли шапки в честь идола. Вудман ответил: «Прошу вас, довольствуйтесь, ибо я не буду отвечать ни на какие больше вопросы; ибо я вижу, что вы замышляете пролить мою кровь». «Нет! — сказал епископ. — Подайте ему книгу. Если он откажется присягнуть, он анабаптист и будет отлучен». Вудман твердо повторил: «Я не стану присягать для вас, отлучите меня, если хотите. Ибо вы не достойны принимать присягу; ведь вы вменили мне ереси с той кафедры, которых вы не можете доказать; потому вы не достойны принимать присягу ни от кого. А что до меня, я не из вашей епархии и не буду иметь с вами никакого дела». Уинчестер повторил, что будет иметь с ним дело и что тот сильный еретик. Вудман заметил, что для них всякая истина — ересь; но предложил показать им его веру о таинстве и затем повторил то, что прежде заявлял: что он приходит с верой, что Христос пострадал за его грехи и что он будет спасен Его кровопролитием; и так принимая всего Христа таинственно, верою. Когда он произнес последние слова, они все закричали; и толстый священник, назвав его дураком, потребовал, что он подразумевает под «таинственно». Он ответил: «Я понимаю „таинственно“ как веру, которая в нас, которую мир не видит, а лишь один Бог».

Здесь Уинчестер заметил, что тот не знает, что говорит; и еще раз потребовал прямого ответа о реальном присутствии в таинстве. Вудман ответил: «Я сказал столько, сколько скажу; отлучите меня, если хотите. Я не из вашей епархии. Епископ Чичестерский — мой ординарий. Пусть он это сделает, если вам непременно нужна моя кровь, чтобы она была потребована от его рук». Чичестер сказал: «Я еще не посвящен; я говорил вам об этом, когда вы были у меня». Мученик, кажется, проник в истинный характер этого человека, которого звали Кристоферсон и который после посвящения стал таким же яростным гонителем, как и любой из его собратьев. Вудман, вспомнив, что из Рима должна прийти булла, прежде чем тот сможет получить посвящение, причудливо заметил: «Нет, воистину, ваши коровы приносят только телочек, как это случается теперь». Это привело клир папы в ярость; и они все вместе стали бранить его, говоря, что он не в своем уме. «Так Фест сказал Павлу, когда тот говорил слова трезвости и истины, как научен Духом Божьим, как и я», — сказал Вудман. «Но как вы судили, так будете судимы сами. Вы пойдете в ад, и все подобные вам, если осудите меня и не покаетесь скоро в этом».

После некоторого шума Уинчестер и Харпсфилд сказали: «Мы не собираемся осудить тебя, а собираемся спасти твою душу, если ты захочешь быть управляем и делать то, что мы хотим». «Спасти мою душу! — повторил мученик. — Нет, вы не можете спасти мою душу. Моя душа уже спасена; хвалю за то Бога. Никто не может спасти мою душу, кроме Иисуса Христа; и Он тот, Кто спас мою душу прежде, чем были положены основания мира». На это один священник закричал: «Что за ересь, милорды! Он говорит, что его душа была спасена прежде, чем были положены основания мира». Затем, обратившись к Вудману: «Ты не можешь знать, что говоришь. Спасена ли твоя душа, прежде чем она существовала?» «Да, хвалю Бога, я могу сказать, что говорю, и говорю истину. Посмотрите в первую главу к Ефесянам, и там вы найдете это, где Павел говорит: „Благословен будь Бог и Отец нашего Господа Иисуса Христа, который благословил нас всеми духовными благословениями в небесных местах во Христе: Согласно тому, как он избрал нас в нем до основания мира, чтобы нам быть святыми и без порока пред ним в любви: Предопределив нас к усыновлению чрез Иисуса Христа себе, согласно доброму расположению воли своей,“. Это слова Павла, и я верю, что они совершенно истинны. И потому моя вера во Иисуса Христа и через Него спасает, а не вы и не кто-либо другой».

«Как! — сказал священник. — Вера без дел? Святой Иаков говорит: „вера без дел мертва.“, а у нас есть свободная воля, чтобы творить добрые дела». Вудман ответил: «Я не хочу, чтобы кто-нибудь из вас думал, будто я отвергаю добрые дела. Ибо добрая вера не может быть без добрых дел. Но не от нас самих, ибо это дар Божий, как говорит святой Павел филиппийцам: „Бог действует в вас, чтобы и желать и делать по его доброму расположению.“». Уинчестер, не в силах слушать столько здравого учения, вмешался: «Довольно; отвечай мне. Перед тобой твой ординарий, архидиакон Кентерберийский; его поставил твоим ординарием милорд кардинал, и он вправе допросить тебя о вере по книге, чтобы ты ответил на статьи, которые он тебе предъявит. Прошу тебя, не отказывайся, ибо если откажешься, опасность велика. Потому мы и желаем, чтобы ты показал себя в этом деле послушным подданным». Тут остальные, уже поняв, что с этой стойкой жертвой суровостью ничего не добиться, заговорили все разом: «Вот, милорд просит тебя отвечать ему благоразумно, и мы все просим того же. Ведь если ты откажешься принести присягу, он может отлучить тебя от церкви. Милорд кардинал вправе поставить на епископскую должность, кого пожелает, пока тот еще не рукоположен».

Но Вудмана так увлечь было нельзя. Он ответил: «Я не столь сведущ в этом. Если вы дадите мне время узнать, как обстоит дело, и если я найду, что все так, как вы говорите, то я скажу, что думаю, обо всем, о чем он ни спросит меня, без всякой лести». Священник сказал: «Милорд и все мы говорим тебе, что это истина, а потому отвечай ему». «Я никому из вас не поверю, — отозвался Вудман, — ибо вы перебежчики и оборотни, люди двоедушные, как говорит святой Иаков; вы ни холодны, ни горячи, как говорит святой Иоанн, а потому Бог извергнет вас из уст Своих. Оттого я и не могу верить никому из вас; говорю вам правду». «Что! — воскликнул Уинчестер. — Мы перебежчики и оборотни? Что ты хочешь этим сказать?» «Я хочу сказать, — ответил прямодушный узник, — что в дни короля Эдуарда каждый из вас учил тому учению, которое тогда было установлено, а теперь вы учите противоположному; потому я и называю вас перебежчиками и оборотнями, и вполне справедливо».

От этих слов они содрогнулись, а Уинчестер сказал: «Нет, не все, как случилось». «Нет? Скажите же, где вы были тогда?» — спросил Вудман. Епископ ответил: «Я был в Тауэре, о чем засвидетельствует комендант». «Если вы были в Тауэре, — сказал Вудман, — то, смею сказать, не за это, а за какое-то другое дело». Тогда остальные осмелели и сказали: «Милорд, мы думаем, он пришел сюда, чтобы допрашивать вас; если он не станет отвечать на статьи, вам лучше отлучить его». Епископ заявил: «Это самый негодный и бесстыдный еретик из всех, каких я знал; я прочитаю над ним приговор».

Последовали еще гневные речи; Вудман снова сказал, что, если его осудят, судящих постигнет вечная кара, и заверил, что сам он не боится умереть за Бога, даже будь у него сто жизней. Епископ повторил: «За Бога? Нет, за дьявола. Ты говоришь, что не боишься умереть; не боялся и Иуда, который повесился, как и ты умышленно погубишь себя, потому что не желаешь покориться». Вудман сказал: «Нет, я отрекаюсь от дьявола, от Иуды и от всех их сообщников. Плоть Иуды не боялась, а дух его и совесть боялись, и оттого он отчаялся и повесился. Я же, хвалю Бога, не чувствую в плоти своей нежелания умереть, но имею радостную совесть и готовую к тому волю. Плоть моя покорена этому, слава Богу, и потому я не боюсь смерти».

Тогда епископ Чичестерский сказал: «Вудман, ради Бога, смирись. Ты знаешь, что говорил в моем доме. Я мог бы сказать и больше, если бы захотел». «Говорите, что можете, — ответил неустрашимый мученик. — Главная вина, которую вы нашли во мне, в том, что я славил живого Бога и сказал: „Хвалю Бога и Господа“; за это вам следовало бы устыдиться, будь в вас хоть какая-то благодать, ибо я указал вам, где написаны эти слова».

Следующим заговорил Уинчестер: «Ну что же, а ты как скажешь? Признаешь ли ты, что Иуда принял тело Христово недостойно? Скажи прямо». «Милорд, — ответил Вудман, — если вы или кто-нибудь из вас докажет перед всем этим собранием по всей Библии, что кто-либо когда-либо ел тело Христово недостойно, то я соглашусь с вами во всем, чего вы от меня потребуете; в этом деле прошу всех этих людей быть свидетелями». «Вот как? — сказал священник. — Тогда мы легко сойдемся. Так говорит святой Павел». Вудман спросил: «Прошу вас, где он так говорит? Повторите слова». Священник ответил: «В одиннадцатой главе первого послания к Коринфянам он говорит: „Ибо кто ест и пьет недостойно, тот ест и пьет осуждение себе, не распознавая тела Господнего.“».

Вудман спросил: «Доказывают ли эти слова, что Иуда ел тело Христово недостойно? Прошу вас, дайте мне их увидеть». Ему подали книгу, и он продолжал: «Вот слова, те самые, что вы сказали; добрые люди, слушайте их хорошенько. „Ибо кто ест и пьет недостойно“; он не говорит: кто ест это тело недостойно или пьет эту кровь недостойно, но говорит: „Ибо кто ест и пьет недостойно“ (то есть таинство), „тот ест и пьет осуждение себе“, потому что не отличает таинство, изображающее Тело Господне, от обычного хлеба и питья. Вот, добрые люди, вы все можете видеть, что они не в силах доказать истинность своих слов. Потому я и не могу верить им ни в чем, что они делают».

Тогда Уинчестер воскликнул: «Да ты и впрямь закоренелый еретик! Ты что, толкователь Писания? Сейчас я прочитаю над тобой приговор». «НЕ судите, чтобы вам не быть судимыми. Ибо каким судом вы судите, [таким! вы будете судимы: и какой мерой вы мерите, [такой] будет отмерено и вам.». Уинчестер начал читать, а Вудман спросил: «Почему вы читаете надо мной приговор, а сказать, за что, не можете?» «Ты еретик, — ответил злобный прелат, — и потому будешь отлучен». «Я не еретик, призываю небо и землю в свидетели; я отвергаю всех еретиков, а если вы осудите меня, то сами будете осуждены навеки, если не покаетесь. Но дай вам Бог благодати покаяться, если на то Его воля».

«Так, — пишет Вудман, заканчивая свой рассказ, — он прочитал приговор по-латыни, но что он говорил, ведает Бог, а не я. Да судит Бог между ними и мной. Когда он кончил, я хотел высказать им свои мысли, но они закричали: „Прочь, прочь его!“ И меня снова отвели в Маршалси, где я нахожусь теперь и буду находиться, пока будет угодно Богу. И от всего сердца хвалю Бога, что Он избрал и предопределил меня к столь высокому достоинству — нести поношение ради имени Его; да будет за то хвала имени Его во веки веков. Аминь».

Вудман был сожжен не один. Он был одним из десяти, погибших в одном костре. Джордж Стивенс тоже некоторое время сидел в тюрьме за истину, но остальных восьмерых схватили всего за два, самое большее за три дня до того, как им вынесли приговор те гонители, что называли себя служителями кроткого и смиренного Иисуса. В. Мейнард и его слуга А. Хосман; Дж. Моррис с престарелой матерью Маргери Моррис; Томазин Вуд, служанка мистера Мейнарда; Деннис Берджесс и две замужние женщины, Эшдаун и Гроув, — все они были на свободе, как говорят некоторые, еще накануне того дня, когда их предали огню. Времени, чтобы из Лондона в Льюис, что в графстве Суссекс, где они приняли смерть, пришел судебный приказ, им не дали. О таких законных процедурах тогда почти и не думали. Расправа убийц была подобна расправе вавилонского тирана на поле Деир: каждого, кто не хотел поклоняться идолам, хватали, связывали и бросали в огонь.

Ян Питерс и его друзья

Есть важный смысл, в котором можно сказать, что развитие истории идет вперед. В последнее время историю изучают внимательнее; вымысел отделен от факта; частные документы привлечены, чтобы подтвердить или поправить официальные утверждения; и мы уже не так склонны, как прежде, пугаться одних названий. Мы вполне убедились, что «анабаптист» может быть прозвищем воистину выдающегося христианина.

Добрые мужчины и женщины, о которых мы теперь пишем, бежали в Лондон из Нидерландов, спасаясь от страданий, которым их подвергали баптистские убеждения. «Нам пришлось оставить наших друзей, — говорит один из страдальцев, — нашу страну, наше имущество из-за тирании и бежать, как агнцам от волка, — только ради чистой евангельской истины Христа, а не ради мятежей и распрей, как мюнстерцы, чьи взгляды мерзость для нас, хотя нас клеветнически в них обвиняли».

Англичане часто хвастаются своей доброй королевой Елизаветой, но следующий случай, как и многие другие подобные, показывает, что гордиться ей, по справедливости, почти нечем. В ее дни свирепость церковной нетерпимости ощущалась жестоко.

Еще в 1568 году баптисты привлекли внимание епископов, и те добились от королевы указа, предписывавшего провести по всему Лондону строгое расследование и повелевавшего всем лицам, «которые усвоили какие-либо еретические мнения, подобные мнениям анабаптистов, и не намерены примириться путем доброго наставления, покинуть это королевство в течение двадцати дней под страхом конфискации всего имущества, а также тюремного заключения и дальнейшего наказания». Этот указ, по-видимому, не достиг своей цели, ибо сектанты быстро умножались. Незадолго до смерти архиепископа Паркера в Олдгейте, в Лондоне, была обнаружена их община, и двадцать семь ее членов были отправлены в тюрьму.

Эти люди бежали от убийств и опустошений, учиненных герцогом Альбой во Фландрии, и надеялись, что в ставшей протестантской Англии избавятся от гонений, которым прежде подвергались. Но мир и безопасность их продлились недолго. Папизм ушел лишь по названию, а дух его по-прежнему жил во всей силе в королеве и правительстве, и эти простодушные христиане вскоре ощутили его власть.

Наступило утро воскресенья, 3 апреля 1575 года. Господствующая партия считала это время святым — день Пасхи, великий праздник в память воскресения Иисуса Христа из мертвых. Тридцать учеников Господа, мужчин и женщин, собрались для богослужения в горнице близ Олдгейта, одних из ворот города Лондона. Сколь чиста, сколь нежна, но и сколь не от мира сего была молитва такого собрания! Изгнанники и чужеземцы, они искали небесного гражданства и в своем странствии сходились, чтобы утешать друг друга и соединять молитвы у престола благодати. Какую силу убеждений они являли! Здесь виделось все достоинство христианского мужества! Они знали силу страдания и были готовы вновь встретить его ярость, если понадобится, ради торжества истины. Воображение рисует и больше, когда пытается сродниться с этой небольшой группой христианских учеников.

Их собрание, хотя и проходило тихо, было обнаружено соседями, и вскоре на месте появился констебль с помощником или двумя, от которых они все без труда могли бы уйти. Назвав их дьяволами, этот так называемый служитель правосудия потребовал, чтобы ему указали их учителя. Двадцать семь имен были у него записаны; взяв с остальных обещание не расходиться, он отправился с семерыми из них к судье. Вскоре он вернулся и, осыпая остальных бранью и жестокими словами, погнал их перед собой в тюрьму. Двое бежали по дороге; остальных вели «как овец на заклание». На третий день их выпустили под большой залог, с обязательством явиться тогда и туда, куда будет угодно назначить властям.

Весть об аресте дошла до королевского совета, и по предложению архиепископа Паркера 27 апреля была выдана комиссия Сэндису, епископу Лондонскому, с участием нескольких гражданских лиц и судей, — «побеседовать с обвиняемыми и действовать судебным порядком, если дело того потребует». Через несколько дней были разосланы повестки, и этим беднякам пришлось предстать перед судом как преступникам за то, что они поклонялись Богу согласно своим убеждениям. Суд собрался в консистории собора святого Павла, так как это было дело о ереси. Заявленной целью этой грозной процедуры было воссоединение подсудимых с голландской церковью. Сначала испробовали епископскую улыбку, затем явилась грозная хмурость. Этих стойких исповедников уверяли, что отречение принесет величайшую пользу их душам и будет встречено как особый знак великой благости Божьей ко всей церкви, тогда как в противном случае их ждут изгнание или смерть в этом мире и безнадежные муки в будущем.

Следующий яркий рассказ принадлежит перу фон Байлера, одного из узников; он покажет нам, в чем состояло обвинение, по которому судили этих святых людей, и бросит луч света на ход разбирательства:

«Когда мы предстали перед епископом, там присутствовали мастер Йорис [служитель голландской церкви], Джеймс де Конинк, Джон де Кодемакер, двое членов совета и французский священник. Нас поставили перед этими господами и их слугами, которые задали нам четыре вопроса, на которые следовало ответить „да“ или „нет“.

1. Не принял ли Христос Свою плоть от тела Марии?

Мы ответили: „Что Он — Сын Бога живого“.

2. Не следует ли крестить младенцев?

„Мы не можем понимать это так, ибо ничего об этом не читаем в Писании“.

3. Законно ли христианину занимать должность магистрата и исполнять ее обязанности?

Мы ответили: „Что наша совесть не позволила бы нам этого, но мы считаем магистрата служителем Божьим для защиты слуг Божьих“.

4. Дозволено ли христианину приносить присягу?»

«Мы снова ответили, что наша совесть не позволяет нам этого, ибо Христос сказал: „Но пусть будет слово ваше, Да, да; Нет, нет: ибо все, что больше этого, исходит от зла.“. После этого мы замолчали. Епископ сказал, что наши беззакония очень тяжки и что мы не можем наследовать Царство Божье. О Господи, не мсти!

Затем епископ отослал нас обратно в тюрьму. Один молодой брат, которого допрашивали первым, смело исповедал истину; за это его тяжко обвинили и увели в Вестминстер, где заключили одного. Это причинило нам великую скорбь».

Дополнительные сведения можно почерпнуть из любопытного письма, которое один из соотечественников этих гонимых святых написал своей матери, жившей тогда в Генте. Она была женщиной великого благочестия и просила сына сообщить ей все сведения, какие только он сможет раздобыть. Его звали Сомерс; он жил в Лондоне и был членом тамошней голландской церкви, а впоследствии, вернувшись на родину, был возведен на высшие государственные должности.

«Вероятно, — пишет он, — я осведомлен об этих обстоятельствах лучше, чем большинство людей, поскольку я часто общался с ними и получил сведения от каждого из них, а потому не могу не изложить дело в той мере, в какой мне оно известно. К этому прилагаю вам копию их исповедания, из-за которого одни погибли, а другие остаются в тюрьме».

По словам г-на Сомерса, по возвращении с допроса в место заключения «человек десять или двенадцать из них бежали, сознавая грозящую им опасность и видя, какая прекрасная представилась возможность: стражу составляли всего двое или трое. Однако в течение двух-трех дней все они вернулись в тюрьму — отчасти чтобы освободить своих поручителей, обязавшихся уплатить 100 фунтов, отчасти потому, что епископ, как человек чести, под присягой обещал выпустить их всех на свободу в течение пяти-шести дней, если они вернутся; в противном же случае остальные просидят в тюрьме до Сретения».

Тоскливое уединение их темницы вскоре было нарушено усердием противников. Снова и снова их навещали многие нидерландцы, и дважды их вызывали в грозное присутствие лондонского первосвященника. К одному из таких посещений относится следующий отрывок: «Когда мы все были заключены в тюрьму, пришел мастер Йорис и сказал, что если мы присоединимся к церкви, то он нас освободит — таково повеление епископа. Но мы доблестно стояли за истину во Христе Иисусе, ибо Он наш Вождь, и никто иной; на Него мы возлагаем все наше упование». Эти способы обращения рано или поздно в какой-то мере достигли цели. Вскоре «после этого пятеро мужчин обратились (после многих споров с нидерландцами, принадлежавшими к церкви) еще до того, как их осудили как еретиков; тем не менее их поставили перед помостом на кладбище собора святого Павла среди огромного собрания в несколько тысяч англичан, и на плечо каждому положили вязанку хвороста в знак того, что они заслуживают сожжения.* Кроме того, им причинили много других обид и унижений, хотя епископ обещал освободить их без всяких стеснений, если они лишь подпишут четыре статьи; но события показали обратное. Это произошло 25 мая 1575 года».

* Форма отречения, принесенного этими людьми, — любопытный документ, ибо показывает, как далеко хотели зайти прелатисты, требуя от людей, исповедующих такие взгляды. Отречение было принесено перед доктором де Лоном в голландской церкви Остин-Фрайарс, где доктор был служителем. Оно гласит: «Поскольку мы, соблазненные дьяволом, духом заблуждения, и лжеучителями, впали в самые проклятые заблуждения — что Христос не принял плоть от существа Девы Марии, что младенцев верных не следует крестить, что христианин не может быть магистратом, носить меч и должность власти и что христианину не позволено приносить присягу, — то ныне, по благодати Божьей и с помощью добрых и ученых служителей церкви Христовой, мы понимаем, что все это есть самые проклятые и отвратительные ереси; и просим у Бога перед Его церковью милости за указанные прежние заблуждения; и отрекаемся от них, отвергаем и отказываемся, и клятвенно отрекаемся от них от всего сердца, заявляя, что твердо верим в противоположное. Кроме того, мы исповедуем, что все учение, установленное и опубликованное в Англиканской церкви, а также принятое голландской церковью в Лондоне, истинно согласно слову Божьему. Ему мы во всем покоряемся и с величайшей радостью станем членами названной голландской церкви, отныне полностью оставляя и отвергая всякое и каждое анабаптистское заблуждение».

В четвертый раз этих достойных христиан вызвали перед священнический трибунал. «Это было, — говорит фон Байлер, — утром в Пятидесятницу: нас сковали попарно и повели к лордам. Когда нас привели к ним, они предложили те же четыре вопроса, настаивая, чтобы мы „подписали их“; но мы сказали им, что будем держаться Слова Господня. Тогда нас отправили обратно в тюрьму и заковали в кандалы, как прежде; женщин заключили в Ньюгейт вместе с одним молодым братом, но потом их освободили и отправили за море. Юношу же привязали к повозке, высекли и затем выгнали плетьми из города».

Рассказ г-на Сомерса несколько полнее и порой позволяет увидеть, с какой нежностью епископские руки обходились с заблудшими братьями. «Через несколько дней епископ, видя, что остальные не отступятся от своей веры, приговорил их всех к смерти в церковном суде в соборе святого Павла (как было принято у папистских епископов во времена королевы Марии, которые обычно осуждали христиан на смерть) и передал их в руки гражданского судьи; затем они связали женщин рука к руке и отвели в Ньюгейт — тюрьму для осужденных на смерть — вместе с одним из мужчин, который считался самым молодым и самым невинным среди них; остальных же мужчин отвели в их прежнюю епископскую тюрьму, и поэтому полагали, что женщин казнят первыми, тем более что к ним ежедневно приходили с угрозами и сулили им смерть, если они не отступятся. Оттого они претерпевали великие муки и искушение пять или шесть дней, думая каждый день, что их сожгут; больше того, в самый день, когда из суда пришел приговор об изгнании, в десять часов вечера в тюрьму пришел пристав со слугой, чтобы сделать опись всего их имущества, и сообщил им, кроме того, что им следует приготовиться к смерти на следующий день. Он сделал это, чтобы посмотреть, не отступится ли кто-нибудь из страха; но видя, что все остаются непоколебимыми, он сообщил им, что королеве угодно явить к ним милость и всего лишь изгнать их из страны, а молодого человека высечь у повозки. Соответственно, через пять или шесть дней около четырнадцати женщин были выведены приставами из тюрьмы, находящейся на пространстве между церквами святого Мартина и святой Екатерины, и доставлены на корабль; молодого же человека секли, привязав к повозке, которая двигалась впереди него. Так все они были изгнаны из страны под страхом тюремного заключения и ныне живут в Голландии и Зеландии!

Несколько дней спустя пятеро мужчин, оставшихся в епископской тюрьме, были так же приговорены епископом к смерти и доставлены в Ньюгейт, где один из них умер от нужды и тяжести цепей; остальные же опасались, что и к женщинам применят крайнее наказание. Им также сообщили, что королева и весь ее совет так сильно на них разгневаны, что никто не решится подать за них прошение, ибо пошел дурной слух, будто они отрицают Бога и Христа и отвергают всякую власть и всякое уважение к магистрату и гражданскому управлению как нечестивые и нехристианские».

Предпринимались усилия, чтобы выхлопотать этим христианам жизнь и свободу. Королеве были поданы прошение и исповедание их веры; но жестокая и надменная государыня отказалась слушать и с негодованием выбранила тех, чьим влиянием оно было ей представлено. Потерпев неудачу, они подали их епископу через одного знатного лорда. Он милостиво соизволил сказать, как огорчен их участью, но надежды на снисхождение нет, пока они не подпишут четыре статьи и не отрекутся от своей ереси.

К бессмертной чести Джона Фокса, мартиролога, которого Елизавета, несмотря на его пуританство, называла «мой отец Фокс», принадлежит то, что он тогда заступился за этих презираемых и ненавидимых сектантов. Он написал королеве красноречивое письмо, в котором ходатайствует о их жизни в тоне горячей и страстной мольбы. «Жарить живые тела несчастных людей, — пишет он, — заблуждающихся скорее по слепоте суждения, чем по извращенности воли, в огне и пламени, бушующем от смолы и серы, — жестоко, и это более сообразно обычаю римлян, чем нравам евангелистов. Я говорю это не потому, что мне нравится их нечестие, и не потому, что я так благоволю к заблуждениям каких-либо людей; но, будучи сам человеком, я должен благоволить к жизни человека — не для того, чтобы он заблуждался, а чтобы он мог покаяться. Потому, если смею быть столь дерзким, я смиренно прошу Ваше королевское высочество, ради Христа, посвященного на страдание за жизнь многих, оказать мне эту милость по моей просьбе, к которой вас побудила бы и сама божественная милость: чтобы, если возможно (а чего не может сделать ваша власть в таких случаях?), этим несчастным людям была сохранена жизнь. Есть отлучения и тюремное заключение; есть узы; есть вечное изгнание; клеймение руки; бичевание; или даже рабство.

«Об одном лишь я прошу всеми силами: чтобы костры и пламя Смитфилда, так давно погашенные вашим благословенным правлением, не были разожжены вновь. Но если я не смогу этого добиться, то со всей возможной горячностью молю, чтобы из великого вашего сострадания вы даровали нам месяц-другой, в течение которых мы могли бы испытать, не даст ли Господь им отвратиться от своих опасных заблуждений, дабы вместе с гибелью тел не подверглись опасности вечной погибели и их души». Но королева была неумолима, и они должны были умереть.

Из Исповедания веры, о котором мы упоминали и которое эти люди отправили королеве, мы выбираем несколько предложений, чтобы наши читатели увидели, что его милость лондонский осудил как ересь и за защиту чего авторы были сожжены на костре:

«Мы, бедные и презираемые чужеземцы, гонимые за свидетельство об Иисусе, желаем, чтобы Бог даровал всему человечеству мир, дабы все могли жить вместе во всяком благочестии, к хвале Господней и ко спасению своих душ. Так как многие, и в писаниях, и в устных речах, причиняют нам великую несправедливость, обвиняя нас и возводя на нас ложь, мы вынуждены очень кратко изложить нашу веру. Они не говорят с нами и не расспрашивают нас кротко о наших религиозных взглядах, как учит Писание, а говорят о нас всяческое зло, умножая наши беды и страдания; и, кроме того, они не жалеют ни наших несчастных жен, ни беспомощных детей.

«Мы не ищем спасения в наших делах, как о нас говорят, но надеемся спастись единственно заслугами Господа нашего Иисуса Христа. Мы и не хвалимся тем, что безгрешны, но всегда исповедуем себя перед Богом грешниками. Но мы должны воздерживаться от добровольных грехов, если хотим спастись, как то: от прелюбодеяния, блуда, чародейства, мятежа, кровопролития, проклятий и божбы, лжи и обмана, гордости, пьянства, зависти; это те грехи, о которых Писание заявляет, что делающие такое Царства Божия не наследуют.

«Говорят также, будто мы отказываемся слушать Слово Божье, потому что не ходим слушать проповедников церкви. На это обвинение мы скажем, что мы не слушаем проповедников, потому что слово Божье побуждает нас этого не делать, ведь это люди, не пригодные к священному призванию проповедника Евангелия. Ибо Павел учит Тимофея и говорит: „И что слышал от меня среди многих свидетелей, то передай верным людям“ и так далее. Если бы проповедники были такими, каких требовали апостолы, мы бы охотно слушали их — мы были бы в церкви первыми и последними…

«Нас обвиняют также в том, что мы не подчиняемся магистратам, потому что не крестим младенцев. На это мы отвечаем: мы желаем подчиняться магистратам во всем, что не противоречит слову Божьему. Что мы не позволяем священникам крестить наших детей, делается не по дерзости, а из страха Божьего, потому что Христос повелевает крестить верующих; ибо апостолы Христовы не крестили младенцев, а только взрослых, и притом по их вере и исповеданию их грехов… Если бы Богу было угодно, чтобы младенцев крестили, Он повелел бы это делать. Христос был бы крещен в младенчестве, как был и обрезан; но так как это не воля Божья, то Он учил иначе и Сам принял крещение иначе».

Четырнадцать женщин и юноша в конце концов получили, как мы уже видели, более мягкий приговор — изгнание. Шерифы отвели их к воде и посадили на корабль у святой Екатерины. Юноша шел следом, привязанный к повозке, и его секли до самого места посадки. Так были разорваны узы природы: некоторым несчастным изгнанницам пришлось в муках оплакивать мужей и отцов, оставленных в руках гонителей, для которых были припасены еще более жестокие расправы.

На следующий день, 2 июня, пятерых мужчин, оставшихся от этой группы, снова связанными привели в консисторию. Им живо представили ужасы костра; единственным спасением была подпись под статьями. Их уговаривали, им грозили, но тщетно. «Умереть так — небольшое дело», — сказал Ян Питерс с мужественной душой. Епископ резко спросил: «Что он говорит?» Питерс ответил, как прежде. Епископ выслушал это с некоторой сдержанностью, а затем твердо сказал: «Таких еретиков надо остричь и отсечь от церкви как нечто злое». Хендрик Тервоорт сказал: «Как ты можешь отсечь нас от вашей церкви, если мы не принадлежим к ней?» Епископ сказал, что это все равно: в Англии нет никого, кто не был бы членом церкви Божьей. И вот этих друзей Христа несправедливо осудили и отвели в Ньюгейт ожидать дня смерти.

Здесь их крепко заперли, тяжело заковали и бросили в глубокую зловонную яму, кишевшую мерзкой и отвратительной нечистью. «Тогда мы думали, — говорит Байлер, — что до конца нам остался день или два, и мы страстно его желали, ибо тюрьма была мучительна; но Господу еще не было угодно. Через восемь дней один из наших братьев был освобожден смертью, уповая на Бога; его предсмертное свидетельство наполнило нас радостью». Даже общество воров и злодеев считали для них слишком чистым: и епископ, и один проповедник говорили, что надо следить, как бы преступники не были развращены таким общением. Велик, должно быть, был ужас, внушенный их взглядами, если английский проповедник, порой навещавший их темницы, возлагал на них руки и, падая на колени, громко восклицал: «Господа, обратитесь!» — а затем, изгоняя из них беса, кричал: «Изыди, лукавый дух!»

Месяц отсрочки от смерти — вот все, что позволило милосердие королевы. Как говорит г-н Андерхилл: «Месяц истек, а решимость этих слуг Божьих и их верность принятым истинам нисколько не изменились. В начале июля двоим из них было объявлено, что им предстоит умереть. Заключенные в отдельных камерах, они не могли наслаждаться обществом друг друга и словами любви. 15-го королева подписала в Горхемберри приказ и предписание о приведении казни в исполнение. Были избраны Ян Питерс и Хендрик Тервоорт.

«Ян Питерс был стариком, бедным, с девятью детьми. Его первая жена несколько лет назад была сожжена за свою веру в Генте, во Фландрии, а вторая жена лишилась первого мужа, замученного за истину. Они бежали в Англию, надеясь поклоняться здесь без опасности. Его обстоятельства были доложены епископу, и он горячо просил позволения покинуть страну вместе с женой и детьми, но епископ был неумолим.

«Хендрик Тервоорт был человеком состоятельным, двадцати пяти или двадцати шести лет, золотых дел мастером. Он женился примерно за восемь или десять недель до заключения. Но ни семейная привязанность, ни уговоры друзей, ни страх смерти не ослабили его решимости.

«В воскресенье, 17-го, им принесли весть, что через три дня их сожгут, если только они не пожелают отсрочки. На это Тервоорт ответил: „Раз ваш замысел должен исполниться, мы хотим, чтобы вы поспешили с делом, ибо мы скорее предпочли бы умереть, чем жить, чтобы освободиться из этой ужасной ямы“. Тем не менее он попросил подождать до пятницы. Мы снова цитируем трогательный рассказ их товарища по скорби. „Во вторник в Смитфилде поставили столб, но в тот день казни не было. В среду собралось много народа посмотреть на смерть наших двух друзей, но ее снова отложили. Это делалось, чтобы устрашить нас и отвратить наших друзей и нас от веры. Но в пятницу наших двух друзей, Хендрика Тервоорта и Яна Питерса, вывели из тюрьмы и повели на жертву. Когда они выходили, Ян Питерс сказал: «Святые пророки и Христос, наш Спаситель, шли этим путем перед нами с самого начала, от Авеля и до сего дня»“.

«Было раннее утро, когда они пришли к месту своего торжества. Их привязали к одному столбу; ни удушения, ни пороха, чтобы сократить их мучения, не применяли. Как беззащитные овцы Христовы, идя по стопам своего Учителя, они мужественно шли умирать за имя Христа. Присутствовал английский проповедник, чтобы, если возможно, ожесточить своими жестокими насмешками последние минуты их мученической жизни и мученической смерти. Перед всем народом он воскликнул: „Эти люди не веруют в Бога“. Ян Питерс сказал: „Мы веруем в единого Бога, Отца нашего небесного Вседержителя, и в Иисуса Христа, Его Сына“. Пока они стояли связанными у столба, им снова, в последний раз, предложили статьи и обещали прощение за подпись. Питерс снова сказал: „Вы усердно трудились, чтобы привлечь нас к себе, но теперь, когда мы поставлены у столба, этот труд напрасен“. Один из проповедников попытался оправдаться: „Что все подобные дела решаются советом и что королева намерена, чтобы они умерли“. „Но, — сказал Питерс, — вы наставники королевы, которую вам надлежит наставлять лучше, а потому наша кровь взыщется от ваших рук“.

«И вот они мужественно вступили в борьбу и прошли сквозь испытание посреди пылающего пламени — жертва Господу, которую они живыми принесли Ему, „не приняв освобождения“. Ради истины они не дорожили своей жизнью, чтобы с радостью закончить свое поприще.

«Где, смерть, твои ужасы были тогда?
И где, о могила, триумф твой,
Когда белая риза и лавр, что венчает победу,
Достались рабу и презренному?»

«Нам нет нужды комментировать эту мучительную сцену. Все писатели, всех направлений, единодушны в осуждении ее безрассудства и преступности. „Как совершенно нелепыми и нехристианскими, — говорит наш голландский мартиролог, — кажутся все такие жестокие действия и приговоры, какие мы здесь видим, в сравнении с Духом Христовым! Христово воинство изображено овцами и агнцами, посланными среди жестоких и хищных волков: кто сможет с чистой совестью поверить, что эти английские проповедники были истинными овцами Христовыми, когда в этом деле они столь явно принесли плод волков?“»

Эдвард Уайтмен

В начале царствования Иакова I число английских баптистов значительно возросло, и они осмелели настолько, что решили, чтобы смягчить общественные предубеждения и распространить истины божественного откровения, опубликовать исповедание своей веры. Но, увы, это скорее усилило зло, чем уменьшило его: нашлись епископы, решившиеся преследовать баптистов даже до смерти.

В 1611 году, в тот самый год, когда вышел общепринятый перевод Библии, Бартоломью Легейт, обвиненный в арианстве, был сожжен в Смитфилде, а 11 апреля 1612 года Эдвард Уайтмен из Бертон-на-Тренте, в Стаффордшире, был призван на огонь мученичества в Личфилде. Среди прочих обвинений ему вменялись такие: «Что крещение младенцев есть мерзкий обычай; что вечерю Господню и крещение следует совершать не так, как это ныне принято в англиканской церкви; и что христианство в англиканской церкви исповедуется и проповедуется не полностью, а лишь отчасти». Кто бы мог подумать, что человека сожгут протестанты за такие мнения! Слава Богу, надеемся, что эти дни фанатизма миновали навсегда.

Прим. пер.: по другим источникам, Бартоломью Легейт был сожжен в Смитфилде 18 марта 1612 года, примерно за месяц до казни Эдварда Уайтмена (11 апреля 1612 года).

Айвими и другие полагали, что Уильям Сотри, священник-лолард, первый человек, сожженный в Англии за религию, был баптистом. Несомненно, Эдвард Уайтмен, баптист, был последним человеком, сожженным в этой стране открыто за религиозные взгляды, хотя нам еще предстоит рассказать мучительную повесть о некоторых из тех, кто был принесен в жертву на алтарях гонения за свои усилия добиться религиозной свободы. Во дни Иакова стало распространяться сильное общественное мнение против этих религиозных сожжений, так что упорствовать в такой практике оказалось небезопасно. Кроме того, очень скоро после этого, уже в 1614 году, христиане Англии и Уэльса начали переселяться в эту страну.

Дух правителей того времени ясно покажет приказ, посланный от «Грозного Государя» шерифу Личфилда, чтобы исполнить желание епископа, осудившего бедного Уайтмена, и дающий названному шерифу полномочие предать его смерти. Вот этот документ:

«Король шерифу нашего города Личфилда — привет.

Поскольку преподобный отец во Христе Ричард, милостью Божьего промысла епископ Ковентри и Личфилда, уведомил нас, что он, действуя судебным порядком в соответствии с требованиями церковных канонов и законов и обычаев нашего королевства Англии, против некоего Эдварда Уайтмена из прихода Бертон-на-Тренте в епархии Ковентри и Личфилда, по поводу нечестивых ересей Эбиона, Керинфа, Валентина, Ария, Македония, Симона Волхва, Мани, манихеев, Фотина, анабаптистов и других архиеретиков, а также других проклятых мнений, измышленных по наущению Сатаны и ранее неслыханных; названный Эдвард Уайтмен, явившись перед названным преподобным отцом и другими богословами, сведущими в законе, помогавшими ему в суде, упорно и упрямо, сознательно, злонамеренно и с ожесточенным сердцем опубликовал, защищал и распространял названные нечестивые злодеяния, ереси и другие отвратительные хулы и заблуждения; окончательным приговором названного преподобного отца, с согласия названных богословов, сведущих в законе, справедливо, законно и канонически вынесенным против названного Эдварда Уайтмена в этой части, он признан и объявлен еретиком; и потому, как больная овца из стада Господня, чтобы он не заразил наших подданных своей заразой, он постановил изгнать его и отсечь.

Поскольку, таким образом, святая матерь Церковь в этой части не имеет более того, что ей надлежит делать и совершать, названный преподобный отец оставил названного Эдварда Уайтмена, как хульника и осужденного еретика, нашей светской власти для наказания достойным наказанием, как удостоверяется нам в нашей Канцелярии патентными грамотами названного преподобного отца, епископа Ковентри и Личфилда, составленными в этом отношении.

Мы, следовательно, как ревнитель правосудия и защитник вере католической, желая сохранять и защищать святую церковь, ее права и вольности и католическую веру, искоренять и истреблять повсюду, насколько в нашей власти, подобные ереси и заблуждения и наказывать осужденных еретиков достойным наказанием, полагая, что такой еретик, осужденный и приговоренный в вышеупомянутых формах, согласно законам и обычаям нашего королевства Англии, принятым в этой части, должен быть сожжен огнем,

повелеваем тебе, чтобы ты названного Эдварда Уайтмена, находящегося под твоей стражей, предал огню в каком-нибудь общественном и открытом месте под названным городом, по названной причине, перед народом; и названного Эдварда Уайтмена в том же огне повелел действительно сжечь в знак отвращения к названному преступлению и в явный пример прочим христианам, чтобы они не впали в то же преступление. И этого никоим образом не упусти под страхом последствий. Свидетель и т. д.».

Если из столь разнообразных и столь неопределенных обвинений можно сделать какой-либо вывод, то Уайтмен был неправ в своих взглядах на Личность Христа. Хотя это должно серьезно уменьшить наше уважение к нему как к мученику в собственном смысле этого слова, все же при отсутствии более ясных свидетельств мы не можем целиком отказать ему в этой чести.

Бенджамин и Уильям Хьюлинг

Хорошо известно, что к концу семнадцатого века Англией правил жестокий тиран Иаков II, которого в конце концов свергнул с престола возмущенный народ, и ему наследовал Вильгельм III. Перед революцией герцог Монмут и его партия упорно, но безуспешно боролись за свободу, гражданскую и религиозную. Очень многие лучшие христиане той поры, из всех частей церкви, объединились с герцогом, и на них ляжет не больше позора, чем лег бы на принца Оранского и его друзей, будь они так же неудачливы.

Среди тех, чья жизнь была принесена в жертву этому делу, были двое молодых людей, внуки почтенного Уильяма Киффина. Эти молодые люди были братьями, и их характер и трагическая кончина произвели очень сильное впечатление на умы англичан. Ноубл в своей «Истории протекторского дома Кромвелей» говорит о них так: «Эти два любезных, но несчастных джентльмена были единственными сыновьями г-на Бенджамина Хьюлинга, богатого лондонского купца, торговавшего с Турцией, который, к счастью для себя, умер раньше них. После смерти отца их самым заботливым образом воспитывали нежная мать и дед по матери, г-н Уильям Киффин, который, хотя был очень стар, как и его жена, пережил их обоих».

Превосходный г-н Киффин, о котором здесь упомянуто, был одним из богатейших людей и одним из виднейших проповедников среди баптистов того времени. Он оставил рукописный рассказ о своей жизни, написанный на семьдесят седьмом году для пользы потомков и несколько лет назад напечатанный в Лондоне. Он рассказывает следующее:

«Вскоре после того умер король, и на престол взошел Иаков II; летом после его воцарения герцог Монмут с отрядом, состоявшим из немногих вооруженных людей, высадился в Лайме, и так как у меня был юный внук, Уильям Хьюлинг, жил и учился на пансионе в Голландии, то герцог приехал оттуда с ним, хотя ни мне, ни его друзьям это не было известно; ему было около девятнадцати лет. А его старший брат, Бенджамин Хьюлинг, общаясь с теми, кто был глубоко недоволен, видя, что папизм поощряется, а религия и свобода, вероятно, будут попраны, вооружился и пошел к названному герцогу, и в первом же сражении оба они были взяты в плен и доставлены в Ньюгейт, что было для меня немалым горем. И так как пошли слухи, что король сделает примером лишь немногих из взятых, остальных же оставит своим офицерам, чтобы те выторговали им жизнь, то я старался вместе с их матерью вести переговоры с одним важным лицом и согласился дать три тысячи фунтов за их жизнь.

«Но положение вскоре изменилось, так что ждать можно было лишь суровости, и в самом деле мы обратились не в ту дверь: ибо лорд главный судья [Джеффрис], видя, что договоренности заключены с другими, а с ним самим так мало, пришел в тем большее раздражение и стал употреблять всякого рода жестокости к бедным узникам, так что спаслись немногие. Среди прочих были казнены и эти двое юношей. Но как милостиво Господь явил Себя им, и в их поведении до суда, и в их кончине, — размышление об этом для тех, кто пожелает его прочесть, думаю, может принести пользу, и я оставляю его вам и вашим детям и тем, кто будет это читать; оно таково.

«Милостивые деяния Божьи, явленные некоторым в часы смерти, были великой пользой для живых, слышавших о них, давая им повод задуматься о собственном состоянии и позаботиться о том, что служит их миру, пока это не сокрыто от глаз их; а также великим ободрением, укрепляющим веру тех, кто испытал на себе благодать Божью.

«С этой целью считается необходимым, особенно для родителей, сохранить для оставшихся детей те благословенные опыты, которые пережили взятые Богом к Себе.

«Вот, итак, правдивый рассказ о дивных явлениях Бога двум юношам: г-ну Бенджамину Хьюлингу, умершему примерно в двадцать два года, и г-ну Уильяму Хьюлингу, умершему, не достигнув двадцати лет. Они примкнули к герцогу Монмуту, по собственным их словам, ради английских вольностей и протестантской религии, и за это г-н Уильям Хьюлинг был казнен в Лайме 12 сентября 1685 года, а г-н Бенджамин Хьюлинг — в Тонтоне 30-го того же месяца; и как ни суровы были к ним люди, однако благословенное смотрение Божье о них было таково, что подтвердило Его слово: „Из уст младенцев и грудных детей ты уготовил силу из-за врагов твоих, чтобы сделать безмолвным врага и мстителя.“.

«После разгрома войска герцога они бежали и вышли в море, но были отброшены назад и с опасностью для жизни выбрались на берег по опасным скалам, где увидели страну, полную солдат; не желая попасть в руки черни и не имея ни средств защиты, ни возможности бежать, они сдались как пленники одному джентльмену, дом которого стоял близ места их высадки, а оттуда 12 июля были отправлены в эксетерскую тюрьму. Пробыв там некоторое время, они вели себя так, что многие, посещавшие их, питали к ним великое уважение, даже из тех, кто был враждебен делу, за которое они выступили. А 27 июля их посадили на фрегат „Суон“, чтобы доставить в Лондон, и их обхождение [поведение] было таково, что снискало им большое расположение командира и всех прочих офицеров корабля. Когда их ввели в реку [Темзу], капитан Ричардсон явился, взял их под стражу и препроводил в Ньюгейт, надев на них тяжелые кандалы. Он разлучил их друг с другом и не позволил даже ближайшим родственникам видеть их, несмотря на все старания и просьбы, хотя бы в присутствии надзирателя; и хотя это сильно умножило скорбь родных, Бог, который премудро устрояет все ко благу тем, кому намерен явить благодать и милость, обратил самое это стеснение и суровое обращение в благословенную пользу для их душ, как видно из их собственных слов, когда после больших настояний и платы некоторым из близких родственников разрешили сказать им несколько слов в присутствии надзирателя; они ответили, что довольны волей Божьей, какова бы она ни была.

«Пробыв в Ньюгейте три недели, они получили приказ отправиться на запад для суда; когда им об этом сказали, они ответили, что рады; и когда они выходили из Ньюгейта, несколько человек, видя их такими бодрыми, говорили, что, должно быть, они получили помилование, иначе не могли бы держаться с такой отвагой и бодростью. Следует, однако, заметить, что от начала до конца, какие бы надежды они ни получали от друзей, они все равно думали противоположное, никогда не слишком тронутые надеждой и не падая духом, не смущаясь ни в малейшей мере худшим, что могли им сделать люди. Во время путешествия в Дорчестер сопровождавшие их стражи рассказывали, „что их обхождение было столь серьезным, строгим и христианским, что они удивлялись, видя и слыша от таких молодых людей то, что видели и слышали“. Близкая родственница [сестра], отправившаяся на запад, чтобы увидеть исход дела и сделать все, что для них понадобится, рассказывает следующее: „В Солсбери, 30 августа, мне впервые представилась возможность поговорить с ними. Я нашла их в весьма превосходном расположении духа; они говорили о том, что испытали благодать и благость Божью во всех своих страданиях, как Он поддерживал и укреплял их и заботился о них, обращая сердца всех, в чьих руках они были, и в Эксетере, и на корабле, к жалости и благосклонности к ним; хотя с тех пор, как они попали в Ньюгейт, с ними обращались сурово, а теперь, в пути, на них надели тяжелые кандалы и обходились еще бесчеловечнее. Они с великой бодростью заявили, что чувствуют себя лучше и счастливее, чем когда-либо в жизни, ощущая прощающую любовь Божью во Иисусе Христе к своим душам и всецело предоставляя себя Своему премудрому и милостивому Богу, чтобы Он избрал за них жизнь или смерть; они говорили: «Что угодно Богу, что Он видит лучшим, да будет так. Мы знаем, что Он может избавить; но если нет, благословенно имя Его; смерть теперь не страшна, а желанна». Г-н Бенджамин Хьюлинг особо добавил: «Что до мира, то в нем нет ничего, ради чего стоило бы жить, разве что мы сможем служить в нем Богу». Позже он сказал: «О, Бог — крепкое убежище: я и впрямь нашел Его таким!»

„Следующая возможность представилась мне в Дорчестере, куда их обоих привезли и где они пробыли вместе четыре дня. Из-за строгого заключения наша беседа часто прерывалась; но было видно, что с ними по-прежнему то же присутствие и та же поддержка Бога, и они ничуть не падали духом при приближении суда и перед его исходом, каков бы он ни был. 6 сентября г-н Бенджамин Хьюлинг был отправлен в Тонтон, чтобы его судили там. Прощаясь со мной, он сказал: «О, благословен Бог за скорби. Я бы не отказался от них ни за что на свете».

„Я осталась в Дорчестере дожидаться исхода дела г-на Уильяма Хьюлинга, к которому после суда я имела свободный доступ, и его беседы были полны удивления благодати Божьей, явленной ему в призвании его из естественного состояния. Он говорил, что Бог Своим Святым Духом внезапно овладел его сердцем, когда он о том не думал, в уединенном жилище в Голландии, словно тайно шепча в его сердце: «Ищите лица моего», дав ему возможность ответить на Его милостивый зов и обратиться к своей душе, показав ему зло греха и нужду во Христе; с того времени Он вел его к осознанному прилепленню ко Христу для оправдания и жизни вечной. Отсюда он обрел источник радости и сладости, превосходящих утехи всей земли. Он сказал также, что не может не дивиться чудесной благости Божьей, так приготовившей его к тому, к чему Он его вел, о чем он тогда не думал; Бог дал ему надежду вечной жизни прежде, чем призвал его взглянуть смерти в лицо, так что он радостно отдал свою жизнь Богу прежде, чем это случилось, испросив Его руководства в этом; и что и тогда, и теперь дело казалось ему весьма славным, несмотря на все, что он в нем претерпел и что еще мог бы претерпеть; хотя за наши грехи Бог и отнял у нас эти блага. Но он сказал, что Бог продолжал Свое благословенное дело в его душе во всех его страданиях и через них; и какова бы ни была воля Божья, жизнь или смерть, он знал, что для него это будет лучше.

„После того как ему вынесли приговор, вернувшись в тюрьму, он сказал: «Мне кажется, мои духовные утешения растут с тех пор, как мне вынесли приговор. НЕТ поэтому теперь никакого осуждения тем, кто во Христе Иисусе, которые ходят не по плоти, но по Духу.. Кто выдвинет что-нибудь в обвинение избранным Божьим? Это Бог, который оправдывает. Кто тот, который осуждает? Это Христос, который умер, и более того, который воскрес, кто и по правую руку Бога, кто и ходатайствует за нас.» Когда я пришла к нему на следующее утро, когда он получил известие, что умрет на следующий день и для этого в тот же день должен быть отвезен в Лайм, я нашла его в более превосходном, возвышенном и духовном состоянии, чем прежде. Он был удовлетворен, сказал он, что Бог избрал для него лучшее. «Он знает, каковы могли быть искушения жизни. Я мог бы жить и забыть Бога; но теперь я иду туда, где больше не буду грешить. О, какое благо — быть свободным от греха и быть со Христом! О, как велики были страдания Христа за меня, превыше всего, что я могу вынести! Как велика та слава, к которой я иду; она скоро поглотит все наши здешние страдания!»

„За обедом, незадолго до отправления в Лайм, он обронил много отрывистых выражений внутренней радости, например: «О, благодать Божья; любовь Христова! О, эта блаженная вечеря Агнца; быть вовеки с Господом!» Он сказал далее: «Когда я уезжал в Голландию, вы не знали, в какие грехи, сети и беды я мог впасть и увидимся ли мы когда-нибудь; теперь же вы знаете, куда я иду, и что мы непременно будем иметь радостную встречу». Он сказал: «Прошу, передайте мой особый привет всем моим друзьям с благодарностью за всю их доброту. Я советую всем им удостовериться в своей причастности ко Христу, ибо Он — единственное утешение, когда придет время умирать».

„Один из узников, казалось, был обеспокоен тем, как им предстоит умереть; ему он сказал: «Благословляю Бога, что я со всем этим примирен». Перед самым отъездом в Лайм, когда ему едва позволили задержаться, он написал другу такие несколько строк: «Я иду пуститься в вечность, надеюсь и верю, в объятия моего благословенного Искупителя; Ему поручаю вас и всех моих дорогих родных. Мой сыновний долг дорогой матери и любовь всем моим сестрам и остальным друзьям.

Уильям Хьюлинг“».

«Когда они проезжали через город Дорчестер на пути в Лайм, множество людей смотрело на них с великим плачем, дивясь его поведению при прощании с сестрой. В дороге его речь была в высшей степени духовной, и он по любому поводу говорил о славе, к которой они шли. Глядя на местность, мимо которой они проезжали, он сказал: „Это славное творение; но каков же тогда рай Божий, к которому мы идем! Всего несколько часов, и мы будем там и будем вовеки с Господом!“

«В Лайме, незадолго до того, как им идти на смерть, читая Иоанна, глава 14, стих 18, он сказал одному из своих товарищей по страданию: „Вот сладостное обетование для нас: Я не оставлю вас безутешными: я приду к вам. Христос будет с нами до конца“. Когда один друг прощался с ним, он сказал: „Прощай до встречи на небесах. Вскоре я буду со Христом. О, я бы не променял своего положения ни на чье в этом мире! Я бы не остался здесь и за десять тысяч миров!“

«Другому, спросившему, как он себя чувствует, он сказал: „Очень хорошо, благословен Бог“. И когда тот спросил далее, может ли он смотреть смерти в лицо с утешением теперь, когда она так близка, он сказал: „Да, благословляю Бога, могу, и с великим утешением. Бог сделал эту ночь для меня доброй: мои утешения весьма умножились с тех пор, как я покинул Дорчестер“. Затем, прощаясь с ним, тот сказал: „Прощай, я больше тебя не увижу“. На что он ответил: „Как, больше не увидишь? Нет, надеюсь встретить тебя во славе“. Другому, бывшему с ним до конца, он сказал: „Прошу, помни мою горячую любовь к моему брату и сестре и скажи им, что я желаю, чтобы они утешались тем, что я ушел ко Христу и мы скоро встретимся в небесном Сионе“.

«После этого он молился около трех четвертей часа с величайшим жаром, чрезвычайно благословляя Бога за Иисуса Христа, прославляя богатство Его благодати в Нем, во всех славных плодах ее к нему, и молясь о мире Церкви Божьей и особенно этих народов; и все это с такой явной помощью Духа Божьего, что убедило, поразило и растрогало до жалости сердца всех присутствовавших, даже самых злобных противников, исторгая из них слезы и слова; некоторые говорили, что не знают, что будет с ними после смерти, но очевидно, что он идет к великому блаженству.

«Когда он уже покидал мир, с радостным лицом он сказал: „О, теперь моя радость и утешение в том, что у меня есть Христос, к Которому я иду“; и так сладостно предал свой дух Христу 12 сентября 1685 года.

«Один офицер, проявивший такое злобное настроение, что называл узников дьяволами, когда вел их вниз, был теперь так убежден, что впоследствии сказал одному знатному лицу, что никогда не был так тронут, как его бодрым поведением и горячей молитвой, какой, по его убеждению, никогда не слышали, особенно от столь молодого; и добавил: „Я верю, что если бы лорд главный судья был здесь, он не дал бы ему умереть“. Шериф отдал тело для погребения; хотя его привезли с места казни без всякого оповещения, очень многие жители города, до двухсот человек, пришли проводить его; и несколько юных женщин лучшего круга города опустили его в могилу на лаймском кладбище 18 сентября 1685 года».

«После этого события его сестра написала матери: „Хотя мне нечем уведомить мою дорогую мать, кроме того, что для чувств наиболее горестно — и в отношении определения воли Божьей, и в моем нынешнем беспокойстве о брате Бенджамине, который еще остается, — однако в обоих случаях с этим соединено столь обильное утешение, что мне недоставало лишь случая исполнить этот долг; ибо Бог совершил столь славное дело в их душах, явив в них Христа, что смерть стала их другом. Мой брат Уильям с величайшей радостью заявил тем, кто был с ним до конца, что не променяет своего положения ни на чье из остающихся в этом мире, и пожелал, чтобы родные утешались тем, что он ушел ко Христу. Мой брат Бенджамин не ожидает долго оставаться в этом мире и вполне готов покинуть его, когда Бог призовет, будучи вполне уверен, что Бог изберет лучшее для него и для всех нас. Этим Бог сильно поддерживает меня, и надеюсь, что и вас, моя дорогая мать, — таково было и есть великое желание моего брата. Еще есть повод молиться об одном; а так как Бог уже ответил, хотя и не таким образом, мы имеем ободрение и впредь уповать на Него.

Почтенная матушка,

Ваша послушная дочь“.

«Когда я приехала в Тонтон к г-ну Бенджамину Хьюлингу, он уже получил весть о том, что его брат пошел на смерть с таким утешением и радостью, а потом — о том, что благость Божья не оставляла его и умножала их до конца; и он выразился об этом примерно так: „Нам нет причины бояться смерти, если с нами присутствие Божье: в ней нет зла, ибо жало отнято. Лишь наше неведение славы, в которую святые переходят через смерть, делает ее темной для нас самих или для наших родных. Если мы во Христе, что такое этот мир, чтобы мы желали в нем пребывать? Он весь суета и неудовлетворение, полон греха и бедствий“. Он дал понять и о собственном радостном ожидании скоро последовать за ним, обнаруживая тогда и все время великую серьезность и чуткость к духовному и вечному, не жалуясь ни на что в своем нынешнем положении, кроме отсутствия уединенного места, чтобы беседовать более непрерывно с Богом и со своей душой; говорил, что его одинокое время в Ньюгейте было сладчайшим во всей его жизни. Он говорил, что Бог некоторое время назад, когда он думал об опасности для своей жизни, поразил его сердце серьезным чувством его прошлой жизни и великих последствий смерти и вечности, показав ему, что счастливы лишь те, кто обеспечил свое вечное состояние, показав безумие и помешательство путей греха и его собственное рабство в нем, с полной неспособностью освободиться самому, а также необходимость Христа для спасения. Он говорил, что некоторое время не был свободен от ужаса и изумления, когда видел перед собой непрощенный грех и вечность. Но Бог чудесно открыл ему богатство даровой благодати во Христе Иисусе, к которой бедные грешники могут прибегнуть, дав ему возможность взирать на одного лишь распятого Христа для спасения. Он говорил, что это благословенное дело в какой-то мере совершалось в его душе посреди всех его занятий и суеты в армии, но никогда не прорастало столь полно и сладостно, как в тесном заключении в Ньюгейте. Там он яснее увидел Христа и все духовные предметы и крепче обнял их; там он испытал блаженство примиренного состояния, превосходство пути святости, сладость общения с Богом, что осталось с глубокими и явными впечатлениями в его собственной душе, о чем он часто говорил с удивлением перед благодатью Божьей к нему.

«„Быть может, мои друзья, — сказал он, — подумают, что это было самое печальное лето моей жизни; но, благодарю Бога, оно было самым сладостным и счастливым из всех; больше того, нет ничего другого, что заслуживало бы называться счастьем. Я искал удовлетворения в вещах этого мира, но так и не нашел его. Теперь же я обрел покой моей души в одном лишь Боге.

О, как велика наша слепота от природы; пока Бог не откроет нам глаз, мы не можем видеть никакого достоинства в духовных вещах, а тратим драгоценное время на погоню за тенями и глухи ко всем призывам благодати и славным предложениям Евангелия. Как справедлив Бог, лишая нас того, что мы так пренебрегали и злоупотребляли! О, Его бесконечное терпение и благость, что после всего Он освящает какие-либо средства, чтобы привести грешника к Себе! О, любовь избирающая! благодать различающая! Как велика у меня причина дивиться ей и поклоняться! Какое изумительное размышление — страдание Христа за грех, чтобы привести нас к Богу! Его страдание от злых людей было чрезвычайно велико; но увы, что это было по сравнению со скорбями Его души под бесконечным гневом Божьим! Этой тайны благодати и любви довольно, чтобы поглотить наши мысли на всю вечность.

«„Что до собственной смерти, он часто говорил, что не видит оснований ждать иного. Я знаю, что Бог бесконечно может избавить, и уверен, что Он сделает это, если это для Его славы и моего блага. В чем, благодарю Бога, я вполне удовлетворен. Все мое желание, чтобы Он избрал за меня, и тогда, я уверен, будет лучше, что бы это ни было. Ибо поистине, если у Бога нет для меня какого-либо дела в мире на Его служение и славу, я не вижу ничего, что делало бы жизнь желанной. При нынешнем положении дел не на что обратить взор, кроме греха, скорби и бедствий; и будь все хоть как угодно по нашим желаниям, это все равно лишь мир, который никогда не будет местом покоя. Небо — единственное состояние покоя и счастья: там мы будем вполне свободны от греха и искушения и будем наслаждаться Богом без перерыва вовеки“.

«Говоря о том, что ожидания их в предпринятом деле не сбылись, он сказал: „В отношении славы Божьей, преуспеяния Евангелия и избавления народа Божьего у нас есть великая причина сожалеть об этом; но что до того внешнего благополучия, которое бы это сопровождало, то оно само по себе невелико. Как оно не могло бы удовлетворить, так и не могло бы быть прочным; ведь в конечном счете смерть положила бы конец всему этому“. Он добавил также: „Нет, быть может, мы были бы настолько глупы, что увлеклись бы частью этого в ущерб нашим вечным заботам; а тогда, я уверен, наше нынешнее положение несравненно лучше“.

«Он часто выражал великую заботу о славе Божьей и привязанность к Его народу, говоря: „Если моя смерть может содействовать славе Божьей и ускорить избавление Его народа, этого довольно“. Говорил, что для него великое утешение думать о таком великом преимуществе, как участие во всех их молитвах. В беседе он особенно радовался тем людям, в которых видел сиявшую более всего святость; а также великая жалость к душам других; он говорил, что память о нашем прежнем тщеславии вполне может вызывать сострадание к другим, находящимся в таком состоянии. В беседе он побуждал их к серьезности, говоря, что смерть и вечность — столь важные дела, что заслуживают предельного внимания нашего ума; ибо путь к радостному приятию смерти — серьезно приготовиться к ней; а если Богу будет угодно сохранить наши жизни, то, конечно, у нас та же причина быть серьезными и проводить остаток дней в страхе Его и на Его служении. Он также очень заботился о том, чтобы богослужение, которое они могли там совершать, велось должным образом: чтение, молитва и пение псалмов, в чем он явно находил великую радость.

«За те три или четыре дня до их смерти, когда ходила общая молва, что больше никого не казнят, он сказал: „Не знаю, что Бог сделал вопреки нашим ожиданиям. Если Он продлит мою жизнь, то, уверен, она вся Его, и по Его благодати я всецело посвящу ее Ему“. Но 29 сентября, около десяти или одиннадцати часов вечера, мы убедились в обманчивости этой молвы: им тогда сказали, что они должны умереть наутро, что было весьма неожиданно по своей внезапности. Но в этом Бог прославил Свою силу, благодать и верность, дав подобающую поддержку и утешение Своим благословенным присутствием, которое явилось, когда я пришла к нему в то время и нашла его в великом спокойствии. Он сказал: „Хотя люди задумали захватить врасплох, Бог исполняет и исполнит Свое слово — быть скорым помощником в бедах“.

«Наутро, когда я снова увидела его, его бодрость и утешение сильно возросли; он ожидал шерифа с величайшей кротостью и ясностью духа и говорил: „Теперь воля Божья определена, Ему я ее предоставил, и Он наверное избрал лучшее!“ Потом с улыбкой на лице он рассуждал о славе небес, с большой радостью отмечая третий, четвертый и пятый стихи двадцать второй главы Откровения: „И уже не будет проклятия: но престол Бога и Ягненка будет в нем; и его слуги будут служить ему: И они будут видеть лицо его; и имя его будет в челах их. И ночи не будет там; и не нужна им свеча, ни свет солнца; ибо Господь Бог дает свет им: и они будут царствовать во веки вечные.“. Затем он сказал: „О, какое это счастливое состояние! Неужели мы будем неохотно идти, чтобы наслаждаться этим?“

«Затем он попросил, чтобы ему прочитали 2 Кор. 5:1, 2: „ИБО знаем, что если земной дом скинии этой будет разрушен, мы имеем здание от Бога, дом, сделанный не руками, вечный на небесах.“ и так далее. Его надежда и утешение все возрастали, с уверенностью в причастности к тому славному наследию, овладеть которым он теперь шел, и он сказал, что смерть желаннее жизни и что он скорее умрет, чем будет жить здесь долее.

«О способе своей смерти он сказал: „Когда я думал о других в таких обстоятельствах, мне это казалось ужасным; но теперь, когда Бог призвал меня к этому, я благословляю Его за то, что у меня совсем иные мысли об этом. Теперь я могу радостно принять это как легкий переход к славе; и хотя смерть разлучает с взаимным общением здесь, это будет лишь на очень короткое время, а затем мы встретимся в таких радостях, которых теперь не можем себе представить, и будем вовеки радоваться счастью друг друга“.

«Затем, читая Писание и размышляя про себя, он дал понять, какое великое утешение Бог вносил в его душу этим; говоря: „О, какое бесценное сокровище это благословенное слово Божье! В любых обстоятельствах здесь запас сильного утешения!“ Когда один друг попросил у него его Библию, он сказал: „Нет: она будет моей спутницей до последней минуты моей жизни“.

«Так, молясь вместе, читая, размышляя и беседуя о небесном, они ожидали шерифа, который, придя, без всякой жалости и вежливости поторопил их, едва позволив им проститься с друзьями. Несмотря на это и на горькие рыдания всех вокруг, радость на его лице возросла. Так он вышел из тюрьмы и так явился на салазках, где они просидели около получаса, прежде чем офицеры смогли заставить лошадей тянуть; из-за чего те были в великой ярости, ибо видимой помехи ни от тяжести, ни от дороги не было. Наконец мэр и шериф сами потащили их вперед, подобно Валааму погоняя лошадей.

«Когда они пришли к месту казни, окруженному зрителями, многие из ожидавших их прихода говорили, что, когда они увидели его и остальных, идущих с такой бодростью и радостью и с явными признаками присутствия Божьего с ними, смерть предстала им в другом виде. Они сначала обнялись с величайшей любовью; затем двое старших вслух помолились, и они присоединились к ним с великой серьезностью. Потом он попросил у шерифа позволения помолиться особо, но тот не разрешил и только спросил, станет ли он молиться за короля. Он ответил: „Я молюсь за всех людей“. Тогда он попросил, чтобы им позволили спеть гимн. Шериф сказал, что это придется делать с веревкой на шее; они радостно согласились и пели с такой небесной радостью и сладостью, что многие присутствовавшие говорили: это и разрывало, и радовало их сердца. Так, испытав сладость хвалы Богу на земле, он охотно закрыл глаза на суетный мир, чтобы перейти к вечному блаженству, 30 сентября 1685 года.

«Все присутствовавшие, всякого звания, были чрезвычайно тронуты и изумлены. Некоторые офицеры, прежде насмешливо говорившие: „Конечно, эти люди не думают о смерти, но будут застигнуты ею врасплох“, теперь признали, что видят: у него и у них внутри нечто необыкновенное, что проводит их через это с такой радостью. Другие говорили, что так убеждены в их счастье, что охотно поменялись бы с ними положением. Солдаты в целом и все остальные чрезвычайно скорбели, говоря, что смотреть, как их так обрывают, столь печально, что едва знают, как вынести это. Некоторые из самых злобных в этом месте, от которых ожидали только брани, сказали, когда их несли к могиле в церкви Тонтона: „Эти люди оставили достаточное свидетельство, что теперь они — прославленные духи на небесах“. Один важный офицер королевской армии тоже не раз говорил: „Если хотите научиться умирать, идите к молодым людям из Тонтона“. Много большего было произнесено этими добрыми людьми, что показывало благословенное устроение их сердец ко славе Божьей благодати. Но это лишь то, что приходит на память.

«Г-н Бенджамин Хьюлинг примерно за два часа до смерти написал следующее письмо, показывающее великое спокойствие его духа:

„Почтенная матушка,

Ту весть, которую, я знаю, вы долго страшились, а мы ожидали, я должен теперь сообщить вам: несмотря на надежды, которые вы подавали в двух последних письмах, пришли предписания о моей казни, и в течение этих немногих часов я ожидаю, что она будет совершена.

„Да будет благословен Всемогущий Бог, дающий утешение и поддержку в такой день! Как должны мы величать Его святое имя за все Его милости: когда мы мчались по пути греха, Он остановил нас на полном скаку и показал нам Спасителя, Которого мы пронзили, и по Своей даровой благодати дал нам взирать на Него оком веры, веря, что Он может спасти до конца всех приходящих к Нему! О, дивное долготерпение Божье: когда мы бесчестили Его имя, Он не воспользовался тем временем, чтобы принести Себе честь нашей погибелью! Но Он не хочет смерти грешника, а желает, чтобы тот обратился к Нему и жил; и у Него много способов привести Своих к Себе. Да будет благословенно Его святое имя: Он научил мое сердце в некоторой мере быть согласным с Его волей, которая производит терпение, терпение — опытность, опытность — надежду, а надежда не постыжает.

Благодарю Бога, что я не стыжусь дела, за которое отдаю жизнь; и как я вступил в него и сражался за него, так теперь иду запечатлеть его своей кровью. Господь по-прежнему будет продолжать то же дело, которое давно начато; и хотя мы умираем в нем и за него, я не сомневаюсь, что в Свое время Он воздвигнет других, более достойных орудий, чтобы вести его дальше ко славе Его имени и к преуспеянию Его церкви и народа.

Почтенная матушка, я знаю, что вы и мои друзья сделали все возможное для спасения моей жизни, за что приношу многие сердечные благодарности вам и всем им; и мой предсмертный завет вам и им — простить всякое непослушание и недоброту во всех отношениях. Прошу вас передать мой почтительный привет дедушке и бабушке; поклон моим дядям и тетям; и мою горячую любовь всем моим сестрам; каждому родственнику и другу — особый привет. Прошу вас, скажите им всем, сколь драгоценна причастность ко Христу, когда приходит время умирать; и посоветуйте им никогда не успокаиваться, пока они без Христа. Ибо если мы Его, то неважно, что делает с нами мир: они могут лишь убить тело, и благословен Бог, душа вне их досягаемости. Не сомневаюсь, что их злоба желает погибели и ей, как и разрушения тела, что слишком явно обнаружилось в их лживых льстивых обещаниях.

Поручаю всех вас заботе и защите Бога, Который обещал быть Отцом сиротам и мужем вдовам и восполнить нужду в любом родственнике. Да будет Господь Бог небесный вашим утешением в этих скорбях и вашим прибежищем от тех бедствий, которые, как легко предвидеть, обрушатся на бедную Англию и на бедный страждущий народ Божий в ней. Да проведет вас Господь через эту юдоль слез со смиренным покорным духом и наконец приведет вас к Себе во славе, где, не сомневаюсь, вы встретите вашего умирающего сына

Бенджамина Хьюлинга“».

К этому рассказу г-н Киффин добавляет: «Лишь для меня самого было и остается великим утешением видеть, какое свидетельство оставили они о той благословенной причастности, какую имели к Господу Иисусу, и о своей смиренной и святой уверенности в вечном блаженстве.

Одно, думаю, необходимо отметить: на суде над Уильямом Хьюлингом лорд главный судья Джеффрис соизволил сказать ему в открытом заседании, что его дед так же заслужил ту смерть, какую он, вероятно, примет, как и они. Упоминаю это для того, чтобы стало видно, как они метили в меня, чтобы погубить, если бы не помешал Господь, Который бодрствовал надо мной во благо».

Родственницей, о которой говорилось как о сопровождавшей этих прекрасных юношей на западе и от которой г-н Киффин получил свой рассказ, была их сестра Ханна Хьюлинг, вышедшая примерно через год замуж за майора Генри Кромвеля и умершая в 1731 году. Когда все другие средства были исчерпаны, она решила подать прошение королю. Для этого ее представил лорд Черчилль, впоследствии герцог Мальборо. Пока они ждали в приемной разрешения войти, стоя возле камина, лорд Черчилль заверил ее в своих сердечнейших пожеланиях успеха ее прошению. «Но, — добавил он, — сударыня, я не смею льстить вам подобными надеждами, ибо этот мрамор так же способен чувствовать сострадание, как сердце короля».

Ноубл говорит: «В большинстве опубликованных рассказов утверждается, что лорд главный судья Джеффрис всегда обходился с Ханной Хьюлинг, по своему обыкновению, с величайшей грубостью; но это неправда: Джеффрис всегда обращался с ней с величайшей учтивостью и уважением. Этот факт, впрочем, мало смягчает ужас его общего облика. У Джеффриса был родственник, от состояния которого он ожидал многого; а так как этот родственник был близким знакомым Хьюлингов, он очень горячо хлопотал перед Джеффрисом за них. Он неоднократно заявлял главному судье, что продолжение его дружбы и всякая польза, на которую тот мог бы от нее надеяться, целиком зависят от того, приложит ли он все усилия, чтобы спасти Хьюлингов. Джеффрис утверждал, что так и делает; но всегда говорил, что король неумолим.

По многим причинам, — добавляет Ноубл, — было бы неуместно не привести то, что г-н Хьюлинг Льюсон сказал об этих двух молодых людях: „Двое несчастных братьев, Бенджамин и Уильям Хьюлинг, были единственными мужчинами их имени и их семьи, которая пользовалась величайшим уважением и популярностью среди стойких вигов и протестантов-диссентеров, в то время столь многочисленных и почтенных в городе. Их способности были превосходны, образование — лучшее, какое только можно было им дать; их нравственность была безупречна, благочестие — образцово; их рвение против папизма, пыл их мужества на поле боя, мужественная кротость и благочестивая покорность их поведения до самого конца в страданиях — все это вместе с их юностью (одному было двадцать один год, другому не было и двадцати) и необычайной красотой и грацией их облика поставило их первыми в списке, который тогда назывался „Западным мартирологом“, и сделало суровость их участи самой жалкой из всех, кто пал жертвой папистской мстительности Иакова, хотя были и другие приговоры, гораздо более несправедливые“».

Мы не можем охотно завершить этот рассказ, не приведя трогательного случая с г-ном Киффином, почтенным дедом этих превосходных молодых людей. Незадолго до своего отречения Иаков, самовластно лишив город Лондон его хартий, решил сменить его магистратуру и поставить на должности некоторых диссентеров. Он тайно послал за Киффином, чтобы тот явился к нему ко двору. Когда тот прибыл, он застал там много лордов и дворян. Король тотчас подошел и обратился к нему со всей любезностью, на какую был способен. Он говорил о своей благосклонности к диссентерам придворным слогом того времени и закончил тем, что сказал старику, что внес его в свою новую хартию олдерменом. «Государь, — ответил Киффин, — я очень старый человек и уже несколько лет как отошел от всяких дел и неспособен оказать вашему величеству какую-либо услугу в таком деле в городе. К тому же, государь, — продолжал старик, пристально глядя на короля, меж тем как слезы текли по его щекам, — смерть моих внуков нанесла моему сердцу рану, которая все еще кровоточит и затянется только в могиле». Король был глубоко поражен манерой, духом и откровенностью этого упрека, столь неожиданного, но столь справедливого. Наступило полное молчание, и король, раздосадованный и пристыженный, как было видно по его лицу, показал, что содрогается от ужасного воспоминания. Однако вскоре он овладел собой настолько, чтобы сказать: «Мистер Киффин, я найду бальзам для этой раны», — и тут же обернулся к одному из придворных лордов. Разумеется, г-н Киффин больше никогда не слышал о короле.

Глава V. Христианские женщины-мученицы в Англии

Энн Аскью

Г-н О. Б. Тейлор весьма справедливо говорит, что эта выдающаяся дама была самой трогательной жертвой смитфилдских костров. И в самом деле, нам предстоит рассказать печальную повесть об этой кроткой и нежной женщине. Она была близким другом и спутницей прелестной королевы Екатерины Парр, и коварный епископ Гардинер и другие, а также папистские дамы двора избрали ее мишенью, надеясь найти через нее повод обвинить королеву в приверженности вере и принципам Реформации.

Энн Аскью, как мы узнаем из второго тома «Иллюстрированной истории Англии» гг. Крейка и Макфарлейна, вместе с Джоан Бочер, о которой мы расскажем в следующей статье, участвовала в благом деле распространения книг и брошюр при дворе Генриха VIII. Джоан избежала сожжения до следующего царствования, но, как и ее подруга Энн Аскью, подвергалась гонениям и заключению со стороны тираничного и лицемерного монарха. Вероятность того, что эти две подруги придерживались одних взглядов на крещение, подтверждается неопровергнутым преданием и тем, что ни одно другое сообщество христиан, по-видимому, не заявляло прав ни на ту, ни на другую. Поэтому нам нетрудно поместить Энн Аскью среди так называемых «фанатичных анабаптистов», на чьи религиозные воззрения жаловалась государю нижняя палата конвокации как на «распространенные заблуждения, требующие исправления».

Энн была младшей дочерью сэра Уильяма Аскью из Келси в Линкольншире; ее старшая сестра была обручена с неким джентльменом по фамилии Кайм, жестоким и фанатичным католиком; но сестра умерла, и отец принудил Энн занять ее место и стать женой этого джентльмена. Для Энн это был воистину самый несчастный брак. Ее образование было лучше того, какое обычно давали в те дни даже знати, и она обладала сильным и просвещенным умом; она являла яркий контраст со своим угрюмым и ограниченным мужем.

Она, по-видимому, с самых ранних лет отличалась благочестием, искала и ценила Святое Писание, которое умудрило ее во спасение. Ее любовь к истине, как она находится в чистоте и свежести в слове вдохновения, весьма не нравилась мужу, который жестоко прогнал ее из дома. Одно из обвинений против нее гласило: «Что она самая набожная женщина, какую он знал, ибо всегда начинала молиться в полночь и продолжала это занятие несколько часов».

Отправившись в Лондон, чтобы добиваться развода с тираничным мужем, она оказалась преследуема им и папистскими священниками и вскоре попала в расставленные ими сети. Полная благочестия и христианской простоты, она не помышляла о зле в тех кругах, где вращалась. Энн Аскью (ибо она снова взяла девичью фамилию) была преисполнена благочестия, внушенного Святым Духом. Ее основательное знание Священного Писания, овладевшая им власть над ее сердцем, влияние его на ее поведение, сладость, которую оно придавало ее обхождению, — все это вместе завоевало ей привязанность тех знатных и благочестивых дам, что составляли круг общества королевы; о самой королеве говорили, что она была ее другом, получала от нее книги и не раз отвечала добрыми поручениями. Говорят, что, вероятно, не было в этой кроткой и нежной даме более бесхитростного и бесстрашного духа, чем у любой другой последовательницы Христа ее пола, положения и эпохи.

Однако вскоре она убедилась, что всякому святому и дружескому общению, какое она в разных случаях имела с благочестивыми дамами двора, должен быть положен конец, и что ее привязанность к сочинениям и памяти святых мужей должна быть заперта как нерушимая тайна в ее собственной груди; ибо она была схвачена по обвинению в еретических мнениях против шести статей, главным образом о таинстве вечери Господней, и заключена в тюрьму. С тех пор ее поведение являло замечательное сочетание высокого самообладания и трогательной простоты и кротости, твердости, постоянства и находчивого ума в истинном смысле этого слова; и все эти качества были в совершенной гармонии со всем ее характером и поведением и делали ее вместе с тем одной из самых женственных и самых мужественных женщин.

Со стороны ее врагов во всех допросах, которым они ее подвергали, ясно проявлялись две цели: первая — заставить ее обвинить саму себя; вторая — подвести ее к обвинению королевы и тех ее дам, которых подозревали в приверженности «новому учению», как католики называли вечные истины Евангелия.

Немногие женщины так дорого и так по праву заслужили звание героини в высшем смысле этого слова, как бедная гонимая мученица Энн Аскью. Немногие обладали таким присутствием духа, столь не опиравшимся на человеческую силу и столь мало ободряемым человеческими друзьями, как эта молодая дама. Мудрость и благоразумие, какие она проявляла, отвечая на коварные вопросы и расстраивая хитрые замыслы своих врагов, были не менее замечательны, чем ее ясное и точное знание слова Божьего и ее решимость держаться его. Так она встречала и преодолевала все трудности, которым подвергалась в одной беседе за другой с самыми искусными и тонкими людьми папистской партии; и каждый, кто вступал с ней в состязание, был полностью побежден ее правдой, простотой ее мудрости, ее терпением и спокойным упованием на Бога.

Ее жалостная повесть способна растрогать до слез самого сурового человека, если бы сердце не должно было трепетать, а щеки гореть от постыдного сознания, что нашлись англичане и английские прелаты, достаточно низкие и злые, чтобы сделать эту кроткую даму жертвой своей дьявольской злобы.

Ее допрашивали о ее мнениях Кристофер Дэр и сэр Мартин Боус, тогдашний лорд-мэр Лондона, и другие члены их комиссии. С какой неподражаемой простотой отвечала она в беседе, которая, как говорят, состоялась между лорд-мэром и ею! «А что, если мышь съест освященный хлеб после освящения? — таков был нелепый вопрос. — Что станется с мышью, что скажешь, глупая женщина?» «А что, по-вашему, милорд, станется с ней?» «Я говорю, что эта мышь проклята!» «Увы, бедная мышь», — спокойно ответила она, и тут же все его богословие было посрамлено. На одном из допросов ее спросили, говорила ли она, что священники не могут сотворить тело Христово. «Я читала, — ответила она, — что Бог сотворил человека, но чтобы человек мог сотворить Бога, этого я еще не читала и, думаю, никогда не прочту».

Сама она в самых безыскусных выражениях рассказывает о своих различных допросах. Сначала ее вызвали в инквизицию в Седлерс-холле, где Кристофер Дэр спросил, не верит ли она, что причастие, висящее над алтарем, есть подлинная кровь Христова. Она ответила, спросив его, за что побили камнями Стефана. Он сказал, что не может сказать. «Тогда и я, — сказала она, — не стану отвечать на ваш праздный вопрос». Когда ее обвинили в том, что она читала по книге, будто Бог не живет в рукотворных храмах, она показала им седьмую и семнадцатую главы Деяний апостолов. Ее спросили, почему она сказала, что лучше прочтет пять строк в Библии, чем услышит пять месс. Она призналась, что сказала так, потому что одно весьма назидало ее, а другое совсем нет, и привела текст из четырнадцатой главы первого послания к Коринфянам: «Ибо если труба издает неопределенный звук, кто станет готовиться к битве?»

О следующем допросе перед лорд-мэром она рассказывает: «Тогда канцлер епископа упрекнул меня и сказал, что я очень виновата, произнося Писание, ибо святой Павел, сказал он, запретил женщинам говорить и рассуждать о слове Божьем. Я ответила ему, что смысл слов Павла знаю не хуже него: женщине не подобает говорить в собрании в порядке учительства. И тогда я спросила его, сколько женщин он видел восходящими на кафедру и проповедующими. Он сказал, что не видел ни одной. Тогда я сказала, что ему не следует упрекать бедных женщин, если только они не нарушают закон». В беседе со священником она попросила его ответить на некоторые из его же вопросов, на что он сказал ей, «что против порядка школ требовать, чтобы тот, кто задает вопрос, сам на него отвечал»; она тотчас сказала ему, что она всего лишь женщина и не знает порядков школ.

Но мы пропускаем эти и многие другие допросы, в которых истощилось терпение ее противников, не сумевших ее одолеть. Эти смелые и коварные люди решили не щадить ни угроз, ни насилия, чтобы вырвать у нее хоть какое-нибудь слово как основание для обвинения леди Герберт, сестры королевы, или герцогини Саффолк, а там и самой королевы Екатерины. До сих пор они ничего не выяснили. Рич и еще один из членов совета пришли к ней в Тауэр, где она тогда содержалась, и потребовали, чтобы она сделала признания, какие они хотели получить о ее единомышленниках и друзьях. Она ничего им не сказала. «Тогда, — говорит она, — они положили меня на дыбу за то, что я не назвала ни одной дамы или господина, разделяющих мое мнение; и долго держали меня на ней, и так как я лежала молча и не кричала, милорд канцлер и г-н Рич потрудились растягивать меня на дыбе собственными руками, пока я не оказалась на пороге смерти». Эти бесчеловечные существа, как записано, раздраженные ее святой стойкостью, приказали коменданту Тауэра снова поставить ее на дыбу. Он, сэр Энтони Невет, «щадя слабость женщины», решительно отказался. Тогда Ризли и Рич сбросили мантии и, пригрозив коменданту пожаловаться королю на его неповиновение, «сами завертели дыбу, пока ее кости и суставы едва не были вырваны». Когда комендант велел снять ее с дыбы, она тотчас лишилась чувств. «Потом, — пишет она, — меня привели в чувство. После этого я просидела два долгих часа на голом полу, беседуя с милордом канцлером, который многими льстивыми словами убеждал меня отказаться от моего мнения; но Господь мой Бог — благодарю Его вечную благость — дал мне благодать устоять и, надеюсь, будет давать до самого конца». И она заканчивает этот рассказ другу словами: «Прощай, дорогой друг, и молись, молись, молись».

Комендант Тауэра, опасаясь угроз Ризли, тайно взял лодку и поспешил к королю, чтобы рассказать ему о том, чему был свидетелем. Генрих, казалось, был недоволен чрезмерной жестокостью, но отпустил человеколюбивого офицера с заверениями в прощении, велев вернуться и заняться своими обязанностями в Тауэре. Там все стражи и служащие тревожно ожидали исхода и возблагодарили Бога за успех его посольства.

Ласселс, один из соузников Энн по мученичеству, спросив, правда ли, что она отреклась, получил от нее такой ответ: «О друг, возлюбленный в Боге, я немало удивляюсь, что побудило тебя судить обо мне как о столь слабой в вере, чтобы бояться смерти, которая есть конец всех бедствий. Во Господе прошу тебя не думать обо мне такой слабости. Ибо я не сомневаюсь, что Бог совершит Свои дела во мне, как начал. Я понимаю, что совет немало недоволен тем, что разнесся слух, будто меня пытали на дыбе в Тауэре. Они говорят теперь, что то, что они там делали, было лишь чтобы напугать меня; из чего я вижу, что они стыдятся своих неподобающих деяний и очень боятся, как бы о них не узнал его величество король; потому они хотели бы, чтобы никто о том не шумел. Что ж, за их жестокость да простит их Бог!»

Последние ее часы были заняты написанием решительного опровержения слуха, распространявшегося, будто она отреклась и отступила от истины, и она заканчивает свой рассказ этой прекрасной молитвой: «О Господи, у меня теперь больше врагов, чем волос на моей голове! Но, Господи, не дай им никогда одолеть меня пустыми словами, а сражайся Ты, Господи, вместо меня: ибо на Тебя возлагаю я свою заботу! Со всей злобой, какую только могут придумать, они обрушиваются на меня, Твое бедное создание. Но, сладчайший Господь, не дай мне заботиться о тех, кто против меня, ибо в Тебе вся моя радость. И, Господи, я от всего сердца желаю от Тебя, чтобы Ты по Своей милосерднейшей благости простил им то насилие, которое они чинят и учинили надо мной; открой также их слепые сердца, чтобы они впредь делали пред очами Твоими то, что одно приемлемо пред Тобой, и правильно возвещали Твою истину, без всяких пустых выдумок грешных людей. Да будет так, о Господи, да будет так».

Не в силах ходить и стоять после перенесенных пыток, Энн Аскью была принесена в кресле в Смитфилд, а когда ее привели к столбу, ее прикрепили к нему цепью, которая удерживала ее тело, и один из видевших ее там описывает ее как «имеющую лик ангела и улыбающееся лицо». С ней в последних муках были три товарища, соучастники ее мученичества: Джон Ласселс, дворянин из двора и свиты короля Генриха, Джон Адамс, портной, и Николас Беленян, священник из Шропшира. Отступник-священник Шекстон произнес проповедь, к которой Энн Аскью прислушивалась с усердием, соглашаясь, когда он говорил истину, а когда он ошибался, замечая и обличая это. Толпа зрителей была так велика, что пришлось огородить пространство, чтобы сдержать давку. Трое Трокмортонов, близкие родственники королевы и члены ее двора, подошли, чтобы утешить Энн и ее трех товарищей, но их предупредили, что они на примете, и упросили удалиться.

Пока все это происходило, поодаль, на высоком судейском месте, как раз под церковью святого Варфоломея, сидели Ризли, мучивший ее лорд-канцлер Англии, старый герцог Норфолк, старый граф Бедфорд, лорд-мэр и еще несколько человек. Вина всегда делает людей боязливыми, и когда эти люди услышали, что на тела мучеников бросили немного пороха, они выказали немалую тревогу, как бы вязанки хвороста не отбросило в их сторону. Наконец, однако, когда граф Бедфорд полностью выяснил, как обстоит дело, их тревога улеглась.

В самый последний миг Энн Аскью было предложено письменное помилование от короля при условии отречения. Бесстрашная дама отвела глаза и не захотела на него смотреть. Она сказала им, что пришла сюда не для того, чтобы отречься от своего Господа и Учителя. Лорд-мэр приказал разложить огонь под ней и под ее товарищами, которые тоже по очереди отказались от помилования; «и так, — по словам Джона Фокса, — добрая Энн Аскью с этими блаженными мучениками, пройдя через столько мук, завершив ныне долгий путь своих страданий, окруженная пламенем огня, как благословенная жертва Богу, почила о Господе в 1546 году, оставив после себя исключительный пример христианской стойкости, которому должны следовать все люди». Ее преступлением было отрицание мессы. «Вот это, — писала она, — та ересь, которой я держусь и за которую должна претерпеть смерть». Она сохранила верность Богу, она сохранила верность друзьям, ибо никого не предала, перенося позор и муку с кроткой непоколебимой твердостью. О, никто, кроме Христа, никто, кроме Христа, не мог сделать слабость нежной женщины столь сильной, а немощь смертного создания столь торжествующей! И так площадь Смитфилда, которая во времена Генриха I была устроена как «свалка всякого навоза и нечистот» и место казни преступников и других виновных, стала не только пропитана кровью мучеников, но и освящена верой и терпением святых, свидетельством их добрых исповеданий и дыханием их предсмертных молитв и славословий.

Джоан Бочер

Джоан Бочер, или, как ее чаще называют, Джоан Кентская, из знатной семьи, находившаяся при дворе Генриха VIII, была, несомненно, баптисткой. Непрерывное и неопровергнутое предание называет ее членом баптистской церкви, собиравшейся тогда в Кентербери и Эйторне и до сих пор процветающей в последней деревне, близ юго-восточной оконечности Англии, в нескольких милях от Дувра и в шестнадцати милях от Кентербери, где немало ее друзей претерпело огонь мученичества.

Как это ни странно может показаться некоторым нашим читателям, в 1547 году была учреждена протестантская инквизиция, членами комиссии которой были Кранмер и Латимер, сами впоследствии ставшие мучениками, и другие выдающиеся люди. Всего через восемнадцать дней после выдачи комиссии Джоан Бочер была привлечена к суду за ересь перед этим собранием, и приговор ей был формально объявлен. Из собственного архиепископского реестра Кранмера мы узнаем, что он сам заседал в этом печальном случае главным судьей, а ему помогали Латимер и трое других как королевские «прокторы, инквизиторы, судьи и комиссары».

Прим. пер.: комиссия по делам ереси была учреждена в 1549 году; тогда же, в апреле 1549 года, Джоан Бочер была осуждена, а сожжена она была 2 мая 1550 года.

Джоан Бочер была деятельной распространительницей запрещенного перевода Нового Завета, сделанного Тиндейлом. Двор Генриха был сценой ее ревностных трудов: она часто проносила священные книги незамеченными, привязывая их, как сообщает нам Страйп, шнурками к своей одежде. Хотя она хорошо знала Писание, сама она не умела его читать — несчастье, не редкое в те дни даже среди людей высокого положения. Как сообщает нам Фокс, много времени она тратила на посещение тюрем, в которых томились ее соучастники по скорби и которым она имела обыкновение постоянно и щедро помогать.

Но было одно предполагаемое заблуждение, достаточное, чтобы подвергнуть ее ядовитому дыханию клеветы и жгучему огню. Из-за него ей пришлось предстать перед инквизиторами «в часовне Пресвятой Марии в соборе святого Павла». Допросы были долгими, судьи — учеными и, по-видимому, желали спасти ее от костра; но она не могла, не хотела признать, что придерживается какой-либо ереси или чего-либо, противного истине. Ни угрозы, ни просьбы не трогали ее; добрая совесть делала ее смелой. Наконец она произнесла слова, которые судьям было больно слушать, но которые поразили их совесть своей разящей правдой. «Приятно, — сказала она, — рассмотреть ваше невежество. Не так давно вы сожгли Энн Аскью за кусок хлеба, а вскоре сами пришли к тому, чтобы верить и исповедовать то самое учение, за которое ее сожгли. А теперь вы, право же, сожжете меня за кусок плоти и в конце концов дойдете и до того, чтобы поверить этому, когда прочтете Писание и поймете его».

Заявляя, что имеет «страх Божий пред очами», и призвав имя Христово, «преподобный отец во Христе Фома, архиепископ Кентерберийский», с полного одобрения своих коллег приступил к провозглашению ее участи. Приговор содержал ее преступление и наказание за него. «Ты веришь, что Слово стало плотью в деве, но что Христос принял плоть от девы, ты не веришь; ибо плоть девы, будучи внешним человеком, греховно зачатым и рожденным во грехе, Слово же по согласию внутреннего человека девы стало плотью. Эту догму ты упорным, ожесточенным и упрямым умом утверждаешь, и не без большого высокомерия во взоре. С удивительной слепотой сердца ты держишься ее; потому за твои вины, упорство и непокорность, отягченные злым и проклятым упрямством, а также за нежелание вернуться к вере церкви ты осуждена как еретичка, чтобы быть переданной светской власти и претерпеть наказание в должном порядке закона, и наконец на тебя налагается запрещение великого отлучения». Инквизиторы завершили труды дня, объявив через своего председателя юному государю Эдуарду, что они постановили отделить ее от стада Господня как больную овцу. «И так как, — сказали они, — наша святая мать церковь не имеет в этом деле ничего другого, что она могла бы сделать, мы оставляем названную еретичку вашему королевскому высочеству и светской руке, чтобы она претерпела заслуженное наказание».

Однако до исполнения приговора прошла значительная задержка. Мы можем отдать реформаторам должное за искреннее желание привести Джоан Бочер к более правильным взглядам, но не должны скрывать выражения справедливого отвращения к кровавому делу и к ненавистному принципу, которым они руководствовались. Они приняли для своей реформации неверное основание, и ее неизбежным следствием стало угнетение совести. Свобода мысли и суждения об истинах Писания была невозможна. Ридли Лондонский и Гудрич Илийский особенно усердствовали в стараниях вернуть ее; к ним надо добавить Кранмера, Латимера, Левера, Уайтхеда и Хатчинсона.

Год без трех дней прошел в этих тщетных усилиях. Ее твердость оставалась непоколебимой. 27 апреля совет выдал лорд-канцлеру предписание составить приказ о ее казни; и Кранмер, по свидетельству Фокса, особенно настойчиво уговаривал юного короля поставить свою подпись под жестоким документом. Юный король колебался. Кранмер приводил доводы из закона Моисея, по которому хулителей следовало побивать камнями; эта женщина, говорил он, виновна в нечестии пред Богом, а государь, как наместник Божий, должен такое наказывать. Юный король сказал Кранмеру: «Милорд, неужели вы пошлете ее душу в ад?» Но его величество вынужден был уступить и сказал: «Если это ошибка, то вы, милорд, ответите за нее перед Богом». Со слезами королевская подпись была поставлена. Роджерс, первый мученик царствования Марии, тоже считал, что ее следует предать смерти, и, когда ему указывали на жестокость этого дела, отвечал, «что сожжение заживо — не жестокая смерть, а довольно легкая». Он был первым человеком, призванным в царствование Марии проверить истинность собственных слов.

Епископы решили, что Джоан Бочер должна умереть, и 2 мая 1550 года она предстала у столба в Смитфилде. Здесь были предприняты новые усилия поколебать ее уверенность. Епископу Скори поручили обратиться с проповедью к страдалице и к народу. «Он пытался обратить ее, — говорит Страйп, — она издевалась и сказала, что он лжет, как негодяй, и велела ему: „Иди читай Писание“». В этих словах мы видим негодующее отвержение позорных искажений ее веры, допущенных в тот час испытания. Она твердо держалась тех слов истины, что были ее радостью и силой в мгновения предсмертной муки. Она любила и боготворила святого и непорочного Агнца Божьего.

Если бы это было желательно, легко можно было бы показать, что Джоан Бочер не верила и не учила тем заблуждениям, которые ей вменялись. Она отличалась от католиков главным образом тем, что считала Матерь Иисуса, как и всех прочих просто человеческих существ, запятнанной грехом.

Миссис Прест

Мало что труднее при чтении «Мартиролога» Джона Фокса, чем отличить баптистов от других. Не было ничего более обычного, чем клеймить как «анабаптистские заблуждения» обращение к Писанию как единственному безошибочному мерилу истины, или утверждение полных прав совести, или прочее подобное, безотносительно к взглядам и поведению в отношении обряда крещения. И опять же, Джон Фокс вполне разделял предубеждения добрых людей своего времени против баптистов и всюду в своем труде, где мог, защищал мучеников от предполагаемого преступления. Так как он не оправдал добрую женщину, о которой мы теперь говорим, от этого обвинения, а сообщает нам, что на нескольких допросах ее называли «анабаптисткой», нет сомнения, что мы можем внести ее в наш список.

Эта бедная женщина жила близ Лонсестона, в Корнуолле. «Она была, — говорит Фокс, — на вид столь простой женщиной, какую только можно увидеть; очень малого и невысокого роста; несколько полная; и почти пятидесяти лет. У нее было веселое и живое лицо; она была весьма терпелива в словах и ответах; скромна в одежде, еде и питье; никогда не сидела без дела; великое утешение для тех, кто с ней общался; добра к бедным; и даже в своих бедах никогда не принимала ни от кого денег; „ибо“, говорила она, „я иду в город, где деньги не имеют власти; а пока я здесь, Бог обещал кормить меня“». Усердно внимая проповедям благочестивых служителей, вероятно, во дни короля Эдуарда, и слушая чтение добрых книг (ибо сама она читать не умела), она приобрела такое знакомство с Писанием, что могла сразу сказать, где найти любое упомянутое место; и очень сильно ощущала истину в сердце.

Муж и дети были крепко привязаны к суевериям папизма и часто принуждали ее ходить к мессе, посещать исповедальню и участвовать в процессиях. Некоторое время она подчинялась этим принуждениям; но по мере того как росло ее убеждение в их греховности, бремя обличающей совести становилось невыносимым. Она горячо молилась о божественном руководстве и поддержке и в конце концов решила пожертвовать всеми земными удобствами, но не подчиняться обрядам, которые теперь считала антихристианскими и идолопоклоннической. Она сообщила о своем решении семье, «и стала, — как выражается Фокс, — предметом презрения для мужа и детей». Тогда она сочла своим долгом, чтобы сохранить чистую совесть, отделиться от семьи и поручить себя попечению Провидения. Соответственно она покинула дом и, переходя с места на место, добывала пропитание прядением. Она не упускала случая высказать свои взгляды на религиозные предметы, особенно на папистское учение о пресуществлении.

Через некоторое время ее снова привели к мужу; убеждением или силой, остается неизвестным. Но она недолго пробыла дома, как соседи, донеся епископу Эксетерскому, доставили ее к нему на допрос. При этом состоялась следующая беседа, подробности которой были сообщены историку теми, кто ее слышал.

Епископ. Глупая женщина, я слышу, что ты говорила некие слова против преблагословенного таинства алтаря, тела Христова. Стыд и срам! Ты необразованная и к тому же женщина. Ты берешься за такие высокие предметы, которых не могут определить все доктора? Ты станешь рассуждать о столь высоких тайнах? Занимайся своим делом и своими заботами. Это не женское дело, чтобы болтать о нем за чесанием и прядением. Если все так, как мне донесли, ты достойна сожжения.

Миссис Прест. Милорд, надеюсь, ваша милость выслушает меня.

Епископ. Да, конечно: для того я за тобой и послал.

Миссис Прест. Я бедная женщина и живу трудами рук своих; честно зарабатываю пенни, и из того, что зарабатываю, часть отдаю бедным.

Епископ. Это хорошо. А разве ты не замужем?

Миссис Прест. У меня есть муж и дети, и все же их у меня нет. Пока я была на свободе, я не отказывалась ни от мужа, ни от детей. Но теперь, стоя, как я стою, за дело Христа и Его истину, когда я должна оставить либо Христа, либо мужа, я согласна прилепиться только ко Христу, моему небесному Жениху, и отречься от другого. Ибо мой Спаситель сказал: «Если кто приходит ко мне, и не ненавидит отца своего, и матери, и жены, и детей, и братьев, и сестер, да и также собственной жизни своей, тот не может быть моим учеником.».

Епископ. Христос говорил это о святых мучениках, которые умирали за то, что не хотели приносить жертвы ложным богам.

Миссис Прест. Конечно, сэр; и я скорее умру, чем стану поклоняться тому мерзкому идолу, которого вы со своей мессой делаете богом.

Епископ. Смеешь ли ты говорить, что таинство алтаря есть мерзкий идол?

Миссис Прест. Да, истинно: никогда не было такого идола, каким ваши священники делают ваше таинство, повелевая всем людям поклоняться ему с множеством причудливых глупостей, тогда как Христос повелел вкушать и пить его в память Его преблагословенной смерти за наше искупление.

Епископ. Увы! бедная женщина, ты обманута.

Миссис Прест. Если вы позволите, я изложу причину, почему не стану поклоняться таинству.

Епископ. Ну что же, говори. Уверен, это будет славная вещь.

Миссис Прест. Воистину такая вещь, ради которой я потеряю свою бедную жизнь.

Епископ. Значит, ты умрешь мученицей, голубушка?

Миссис Прест. Да, если отказ поклоняться этому хлебному богу будет моим мученичеством, то я претерплю его от всего сердца.

Епископ. Говори, что думаешь.

Миссис Прест. Я спрошу вас, можете ли вы отвергнуть ваш собственный символ веры, который гласит, что Христос вечно сидит одесную Отца Своего, телом и душой, пока не придет снова? Или что Он там как наш Ходатай и заступается за нас перед Богом, Своим Отцом? Если это так, то Его нет здесь, на земле, в куске хлеба. Если Его нет здесь и если Он не живет в рукотворных храмах, то зачем мы ищем Его здесь? Если Он принес Свое тело один раз навсегда, зачем вы делаете новое жертвоприношение? Если одним приношением Он сделал всех совершенными, зачем вы ложным приношением делаете всех несовершенными? Если Ему надо поклоняться в духе и истине, зачем вы поклоняетесь куску хлеба? Если Его вкушают и пьют в вере и истине, и если плоть Его не полезна, чтобы быть среди нас, то зачем вы говорите, что ищете Его тело и плоть и что это полезно телу и душе? Увы! я бедная женщина! но лучше бы мне не жить дольше, чем делать то, что делаете вы. Я сказала, сэр.

Епископ. Обещаю вам, вы веселая протестантка. Прошу вас, в каких школах вы воспитывались?

Миссис Прест. По воскресеньям я посещала проповеди и там научилась таким вещам, которые так укрепились в моей груди, что смерть не разлучит их со мной.

Епископ. О, глупая женщина! Кто станет тратить дыхание на тебя или на такую женщину, как ты? Но как случилось, что ты ушла от мужа? Если бы ты была честной женщиной, ты не оставила бы мужа и детей и не бегала бы по стране как беглянка.

Миссис Прест. Сэр, я трудилась ради пропитания; и, как наставляет меня мой Учитель Христос, когда меня гнали в одном городе, я бежала в другой.

Епископ. Кто гнал тебя?

Миссис Прест. Мой муж и мои дети. Ибо когда я хотела, чтобы они оставили идолопоклонство и поклонялись Богу на небесах, они не слушали, а бранили и дурно обращались со мной. Я бежала не из-за распутства или воровства, а потому что не желала быть соучастницей его и его детей в служении мерзкому идолу мессе. И где бы я ни была, при всякой возможности по воскресеньям и в праздники я находила предлоги не ходить в папистскую церковь, а ходить в истинную церковь.

Епископ. В истинную церковь! Что ты имеешь в виду?

Миссис Прест. Не вашу папистскую церковь, полную идолов и мерзостей, а ту, где двое или трое собраны во имя Божье; в эту церковь я буду ходить, пока жива.

Епископ. Выходит, у вас, видно, своя собственная церковь. Ну что ж; пусть эту сумасшедшую посадят в тюрьму, пока мы не пошлем за ее мужем.

Миссис Прест. Нет. У меня только один муж, который уже здесь, в этом городе и в тюрьме; от него я никогда не отойду.

Убедительные и разумные ответы этой простой женщины привели в замешательство епископа и его чиновников, которые, казалось, сначала не хотели доходить до крайностей. Они сделали вид, будто считают ее лишившейся рассудка, хотя на ее допросах, разумеется, нельзя обнаружить никаких признаков помешательства. Поэтому они велели тюремщику разрешить ей ходить по городу как она пожелает — в надежде, вероятно, что она либо скроется, либо совершит какую-нибудь выходку, которая оправдала бы более суровые меры. Но их ждало разочарование. Она усердно проводила время в тюрьме, исполняя работу служанки и занимаясь прядением, но продолжала нести свое неизменное свидетельство против католиков, особенно против их излюбленного учения о мессе.

Вскоре после этого за ее мужем послали, и он предложил забрать ее домой, если она откажется от своих еретических мнений; но она неуклонно отказывалась, заявляя, что не может предать дело своего Спасителя, за которое теперь стоит перед епископом и его священниками. Несколько римских священнослужителей взялись убедить ее признать действительное присутствие тела Христова в таинстве; но на все их доводы она отвечала: «Это не что иное, как самый обыкновенный хлеб и вино; и вам следовало бы стыдиться говорить, что кусок хлеба, который киснет и плесневеет и который могут съесть мыши или сжечь огонь, превращается человеком в природное тело Христово. Тело самого Бога не должно так обращаться, не должно сидеть в тюрьме в ларцах и чашах. Пусть это будет вашим богом; моим оно не будет. Мой Спаситель сидит одесную Бога и молится за меня». Ей сказали, что дьявол обманул ее; «Нет, — сказала она, — я верю, что живой Бог открыл мне глаза и дал мне уразуметь правильное употребление благословенного таинства, которое истинная церковь применяет, а ложная церковь употребляет во зло».

На этом месте спора выступил вперед старый монах и спросил ее: «Что ты скажешь о святом папе?» Она ответила: «Я говорю, что он антихрист и дьявол». Услышав это, все от души рассмеялись. «Нет, — продолжала она, — вам нужнее плакать, чем смеяться, и сожалеть, что вы вообще родились, чтобы стать капелланами этой вавилонской блудницы. Я отрекаюсь от него и от всей его лжи. Уйдите от меня, вы только тревожите мою совесть. Вы хотели бы, чтобы я следовала вашим делам; я скорее потеряю жизнь. Прошу вас, уходите». После многих бесплодных разговоров, найдя ее непреклонной, священники оставили ее.

Во время одной из своих прогулок, которые, как мы уже сказали, ей разрешали по городу, она зашла в церковь и, увидев голландского скульптора, усердно занятого подгонкой новых носов к некоторым из резных изображений, обезображенных во дни короля Эдуарда, сказала ему, что он занимается безумным делом. В великой ярости он назвал ее блудницей. «Нет, — возразила она, — блудницы — твои идолы, а ты — их последователь; ибо разве не говорит Бог: „И сказал ГОСПОДЬ Моисею, Вот, ты почиешь с отцами твоими; и встанет народ этот, и пойдет блудить вслед богов чужих той земли, куда они идут, чтобы быть среди них, и оставят меня, и нарушат завет мой, который я заключил с ними.“?» Этот разговор был тотчас передан епископу, который немедленно послал за ней и заключил ее под строгую стражу.

Во время заключения ее навещало множество уважаемых и благочестивых лиц. Среди прочих пришла одна богатая и благочестивая дама, весьма образованная и сильно расположенная к истине. Ей миссис Прест прочла символ веры, и когда дошла до слов «вознесся на небеса», остановилась и велела посетительнице искать Его тело на небесах, а не на земле, прямо сказав ей, что Бог не живет в рукотворных храмах и что таинство предназначено лишь для воспоминания о страданиях и смерти Христа, тогда как в том употреблении, какое придают ему священники, оно есть лишь идол, и совсем далеко от какого-либо воспоминания о теле Христовом. Вернувшись к мужу, эта дама сказала, что за всю жизнь не слышала, чтобы женщина такой простоты и такой неприметной наружности «говорила так благочестиво, так совершенно, так искренне и так горячо», и добавила: «До того, что, не будь с ней Бога, она не могла бы говорить такого, чему я не в силах ответить, хотя я умею читать, а она нет».

Наконец гонители, исчерпав все доводы, чтобы поколебать ее твердость, и не добившись успеха, привели ее в суд и, браня ее анабаптисткой, передали гражданскому судье, который переводил ее из одной тюрьмы в другую и пытался убедить отречься, говоря ей, среди прочего, что она всего лишь необразованная женщина и не может понимать эти высокие предметы. «Я и есть не более того, — был ее ответ, — но своей смертью я довольна быть свидетельницей смерти Христа. Прошу вас, не медлите со мной; мое сердце тверже, и я никогда не обращусь к их суевериям». Епископ сказал, что ею руководит дьявол, и всеми возможными способами они пытались раздражить ее и взять над ней верх, но все было совершенно напрасно.

Затем ей зачитали приговор: сжечь ее в пламени до тех пор, пока она не будет истреблена. Как только она его услышала, она подняла глаза и голос к небу и сказала: «Благодарю Тебя, мой Господь и Бог. В этот день я нашла то, что давно искала». За этим последовали общие насмешки и издевательства всего суда; но стойкая мученица стояла непоколебимо и бодро. Суд вновь сказал ей, что если она отречется и обратится от своих заблуждений, то ей сохранят жизнь. Ее быстрый и решительный ответ был: «Нет, этого я никогда не сделаю; Боже упаси меня потерять жизнь вечную ради этой плотской и короткой жизни. Я никогда не отвернусь от моего небесного Мужа к земному, от общения с ангелами к смертным детям. Если мой муж и дети верны, то я по-прежнему их. Бог — мой отец, моя мать, мой брат, моя сестра, мой самый верный друг».

Затем ее передали шерифу, и посреди огромной толпы зрителей ее повели к месту казни за стенами города Эксетера. Здесь римские священники снова напали на нее, но она отказалась слушать что-либо из того, что они хотели сказать, и просила их больше не тревожить ее. Пока ее привязывали к столбу и пока вокруг нее было пламя, она явила святое и бодрое мужество. Ее последней молитвой было: «Бог, будь милостив ко мне грешнику.». Так умерла она, явив благороднейший пример веры и стойкости, соединенных с христианской простотой и смирением. Ее святой Искупитель был с ней, пока она славила Его в огне мученичества, и перенес ее бессмертный дух к Своему престолу, чтобы вечно участвовать в Его радости.

Миссис Элизабет Гонт

Так называемый заговор в Рай-хаусе связан в английской истории с актами чудовищной жестокости, совершенными под видом отправления правосудия. Говорили, что он предполагал убийство Карла II; но доказательств этому нет. Воспользуемся словами достопочтенного Чарльза Джеймса Фокса: «Всего достовернее в этом деле то, что обвиняемые не совершили никакого явного действия, указывавшего на замысел смерти короля, даже по самому натянутому толкованию статута Эдуарда III, а тем более не было законно доказано против них ничего подобного. А заговор с целью начать войну не был изменой, кроме как по недавнему статуту Карла II, судебное преследование по которому ограничивалось определенным сроком, который в этих случаях истек; так что нельзя не согласиться с мнением тех, кто всегда клеймил осуждение и казнь лорда Уильяма Рассела как самое вопиющее нарушение закона и справедливости. Разбирательство по делу Сидни было еще более грубо несправедливым. Так пали Рассел и Сидни, два имени, которые, как надеемся, будут вечно дороги каждому патриотическому английскому [и американскому] сердцу. Когда память о них перестанет быть предметом уважения и почитания, не нужно духа пророчества, чтобы предсказать, что свобода быстро приближается к своему окончательному концу».

Ореол славы, лежащий на именах этих выдающихся людей, сделал менее заметными некоторых, все еще достойных благодарной памяти. Это были времена — как и некоторые предшествовавшие им, — когда гнали людей незаурядного достоинства.

«…Что жили безвестно,

Пока гонение не вытащило их к славе

И не погнало их на небо».

Такова была Элизабет Гонт, баптистка скромного положения, обвиненная в том, что укрывала человека по фамилии Бертон вместе с его семьей, подозреваемого в причастности к заговору в Рай-хаусе. Есть все основания полагать, что он был подлым негодяем, надевшим ради собственных злых целей плащ нонконформиста; достаточное доказательство этому — то, что он стал свидетелем короны против женщины, давшей ему приют и дважды спасшей ему жизнь.

Вопрос в том, была ли она в чем-либо виновна. Она могла быть невиновна, хотя множество людей и нарушило действующие законы. Но из таких простых фактов ее судья, бесславный Джеффрис, совершенно выпустил из виду, и он присвоил себе не только власть судьи-тирана, но и права покорного и униженного жюри. Он видел, что нет доказательств, будто Элизабет Гонт что-либо знала об участии Бертона в так называемом заговоре или хотя бы знала, что его имя значится в каком-либо объявлении. Поэтому единственным правильным путем для него было сказать это жюри и предоставить ему вынести оправдательный вердикт. Но что значил для него правильный путь — человека с неистовыми страстями, раздраженного привычным невоздержанием, человека, упивавшегося жестокостью и находившего дьявольскую радость в провозглашении смертного приговора? Хотя в глазах закона эта женщина была невинна и хотя свидетели были готовы засвидетельствовать ее добродетели, он запретил их вызывать, велел жюри признать ее виновной, а затем обрек ее на муки костра. Но мы выслушаем изложение всего дела, данное епископом Бернетом:

«В Лондоне жила некая Гонт, женщина-анабаптистка, которая значительную часть жизни посвящала делам милосердия, посещая тюрьмы и заботясь о бедных, какого бы вероисповедания они ни были. Один из мятежников разыскал ее, и она укрыла его в своем доме и искала случая отправить его из королевства. Он ходил по ночам и узнал, что сказал король [а именно, что скорее простит мятежников, чем тех, кто их укрывает]. Тогда он с неслыханной низостью пошел и выдал себя и обвинил ту, что его укрывала. Ее схватили и судили. Не было свидетеля, который доказал бы, что она знала, что человек, которого она укрывала, мятежник, кроме него самого. Ее служанка засвидетельствовала лишь, что он принят в ее доме; но хотя ее преступлением было укрывательство изменника, и оно было доказано лишь этим бесчестным свидетелем, судья все же велел жюри признать ее виновной, делая вид, будто служанка есть второй свидетель, хотя та ничего не знала о преступной части дела.

Ее осудили и сожгли, как предписывает закон в случае женщин, осужденных за измену. Она умерла с твердостью, доходившей до бодрости, которая поразила всех, кто это видел. Она сказала, что милосердие было частью ее религии, как и вера; в худшем случае это было кормление врага. Так что она надеялась получить награду от Того, ради Кого она оказала эту услугу, как бы недостоин ни был человек, так дурно отплативший за нее. Она радовалась, что Бог удостоил ее быть первой, пострадавшей огнем в это царствование, и что ее страдание было мученичеством за ту религию, которая вся есть любовь. Пенн, квакер, рассказывал мне, что видел ее смерть. Она сама разложила вокруг себя солому, чтобы скорее сгореть, и вела себя так, что все зрители растаяли в слезах».

Она была казнена, согласно приговору, в Тайберне близ Лондона 23 октября 1685 года и оставила бумагу с описанием всего дела, которую передала в руки капитана Ричардсона, тогдашнего смотрителя Ньюгейтской тюрьмы, где она содержалась. Она не может быть неинтересной читателю:

«Не зная, позволят ли мне и смогу ли я из-за слабости, которая на мне от тяжкого и строгого заключения, говорить на месте казни, я написала эти несколько строк, чтобы засвидетельствовать, что примирена с путями моего Бога ко мне; хотя это пути, каких я не ожидала, и посредством страшных вещей, но по правде; ибо, дав мне жизнь, Он вправе распоряжаться ею, когда и где пожелает востребовать ее. И я желаю принести Ему все свое, ибо это мое разумное служение и также первое условие, которое ставит Христос: тот, кто хочет быть Его учеником, должен оставить все и следовать за Ним. Потому пусть никто не ропщет и не унывает из-за того, что случилось со мной; ибо Он ничего не сделал без причины во всем, что сделал со мной; Он свят во всех путях Своих и праведен во всех делах Своих, и это лишь моя доля вместе с бедным опустошенным Сионом в этот день.

Я не нахожу в сердце своем ни малейшего сожаления о чем-либо, что я сделала на служении моему Господу и Учителю Иисусу Христу, укрывая и поддерживая кого-либо из Его бедных страдальцев, оказавших, как я думала, милость Его праведному делу; которое дело, хотя ныне оно пало и попрано, все же может возродиться, и Бог может в другое время вступиться за него сильнее, чем когда-либо, против всех его противников и злобных ненавистников. И потому пусть все, кто любит Его и боится, не упускают ни малейшего долга, какой попадается им или лежит перед ними, зная, что ныне Христос нуждается в них и ждет, что они будут служить Ему. И я желаю благословить Его святое имя за то, что Он сделал меня полезной в мое поколение, к утешению и облегчению многих скорбящих; что благословение многих, готовых погибнуть, пришло на меня, и я помогала заставить радостно трепетать сердце вдовы.

И я благословляю Его святое имя, что во всем этом, вместе с тем, в чем меня обвиняли, я могу одобрить свое сердце пред Ним, что исполняла Его волю, хотя она и может противоречить воле человеческой. Писания, которые меня успокаивают, таковы: „Составь совет, соверши суд; сделай тень твою как ночь посреди полудня; укрой изгнанников; не выдай скитающегося. Пусть поживут у тебя мои изгнанники, Моав; будь им покровом от лица грабителя: ибо вымогатель при конце, грабитель исчезает, притеснители истребляются с этой земли. Также не следовало бы тебе стоять на перекрестном пути, чтобы истреблять бежавших его; также не следовало бы тебе выдавать оставшихся его в день несчастья.“. Ис. 16:3, 4; Авд. 1:12–14. Но люди говорят, что вы должны выдать их или умереть за это. Судите же, кому повиноваться. Так что у меня есть причина радоваться и веселиться, что я „страдаю за правду“ и что меня сочли достойной страдать „за добрые дела“; и что Бог принял какое-либо служение от меня, совершенное искренне, хотя и смешанное с многообразными немощами, которые Ему угодно было ради Христа покрыть и простить.

«А что до моего преступления, как его теперь называют, — увы, оно было малым и таким, какое вполне пристало бы государю простить. Но кто не являет милости, тот и не найдет ее; и я могу сказать об этом словами Ионафана: „Тогда Саул сказал Ионафану, Расскажи мне, что ты сделал. И рассказал ему Ионафан, и сказал, Я всего лишь попробовал концом палки, которая была в руке моей, немного меда, и, вот, я должен умереть.“ — я лишь помогла бедной, недостойной, несчастной семье, и вот, я должна умереть за это. Что ж, я желаю в агнчей кротости Евангелия простить тех, кто к этому причастен, и сказать: „Господь, не вмени им греха этого.“ Но боюсь, что Он не простит; больше того, я верю, что когда Он будет взыскивать за кровь, она найдется у дверей неистового судьи, который, когда я не могла вспомнить вещей из-за своей оробелости [замешательства] перед свидетельством жены и дочери Бертона и из-за моего неведения, воспользовался этим и не стал слушать меня, когда я припомнила то, что, я уверена, опровергло бы свидетельство. И хотя он разрешил нечто подобное другому, мне он в этом отказал. В тот день моя кровь найдется и у дверей неправедных присяжных, признавших меня виновной по единственной присяге человека, объявленного вне закона; ибо не было ничего, кроме его присяги, о деньгах, а он не законный свидетель, хотя и помилован: его объявление вне закона не отменено, а закон требует двух свидетелей по делу об измене. Что до моей поездки с ним в упомянутое место, а именно в Хоуп, это было по его собственному слову еще до того, как он был объявлен вне закона, ибо это было примерно через два месяца после его побега. Так что хотя он значился в объявлении, но не за государственную измену, как мне сообщают; а значит, я явно убита. Также и кровожадный г-н Аттербери, так ненасытно охотившийся за моей жизнью, хотя это ему никакой выгоды не приносило, из-за недоброжелательства ко мне не оставил, как у меня есть основание думать, камня на камне, пока не довел дело до этого, и оказал милость Бертону, который должен был умереть за свою собственную вину, а не покупать свою жизнь ценой моей. Капитан Ричардсон, жестокий и суровый ко всем в моем положении, тогда без всякой милости и жалости ускорил мой приговор и поднял мою руку, чтобы его вынесли. Всех их вместе с величайшим из всех [Иаковом II, только что вступившим на престол и продолжающим дела своего брата], чьей властью совершаются все эти и множество других жестокостей, я от всего сердца и свободно прощаю, поскольку это направлено против меня; но поскольку это совершается с непримиримым умыслом против Господа Иисуса Христа, Его праведного дела и последователей, я оставляю это Тому, Кто есть мститель за все подобные обиды и „Я воздвиг мужа от севера, и он придет: от восхода солнца будет призывать имя мое: и найдет он на князей, как на строительный раствор, и как горшечник топчет глину. Он истребит дух князей: он ужасен для царей земли.“.

Знайте также, что хотя вы, по видимости, незыблемы и по причине власти в ваших руках отмеряете свое насилие и поступаете со злобным умом из-за старой и новой ненависти, разоряя и всячески притесняя тех, кого взяли под свою руку, однако если вы не сможете обезопасить себя от Иисуса Христа и Его святых ангелов, то никогда не завершите своего дела, и рука ваша не доведет до конца вашего предприятия. Он будет над вами прежде, чем вы заметите; а потому пусть вы станете мудры, научены и вразумлены — таково желание той, что не находит от вас милости!

Элизабет Гонт

P.S. Каково оно ни есть, вы получаете это от руки той, что сделала что могла и сожалеет, что не может лучше; надеется, что вы пожалеете, примете во внимание и покроете слабости, краткость и все, чего не хватает; и просит, чтобы никто не ослабел и не споткнулся из-за моего упадка духа; ибо замысел Бога — смирить и унизить, чтобы в тот день возвеличен был лишь Он один. И надеюсь, что Он явится в нужное время и час, и, может быть, Он приберегает лучшее вино напоследок, как делал для некоторых до меня. Никто не воюет на свой счет, и Дух веет только где и когда хочет; и мне, столь часто огорчавшей Его и угашавшей Его, подобает ждать Его движений и уповать на них и не роптать; но я могу скорбеть, потому что за недостатком Его я не прославляю моего Бога и Его благословенное дело, которому так долго любила и радовалась служить; и ни о чем не сожалею, кроме того, что служила Ему и Его делу не лучше».

В анонимном сочинении, опубликованном в то время и названном «Картина тирании», есть замечания о суде над этой воистину достойной женщиной, весьма почетные для ее характера. «Если бы мое перо, — говорит автор, — было способно изобразить должный облик этой превосходной женщины, то охотно признали бы, что она по праву заслуживает вечного памятника чести в сердцах всех искренних любителей реформатской религии. Все истинные христиане, хотя в некоторых вещах и расходившиеся с ней в убеждениях, находили в ней всеобщее милосердие и искреннюю дружбу, как хорошо известно многим здесь, а также множеству шотландцев, служителей и других, изгнанных по совести от прелатской ярости. Они находили в ней самое освежающее убежище. Она с неутомимым усердием посвящала себя тому, чтобы снабжать и поддерживать их, и в этом я склонен думать, она превзошла каждого отдельного человека, если не все тело протестантов в этом городе. Тем самым она оказалась подвержена неумолимой ярости папистов и тех слепых орудий, что содействовали осуществлению их проклятых замыслов; и потому не представило большого труда найти жюри, как нашлись и хорошо подготовленные судьи, чтобы принести ее в жертву как изменницу „святой церкви“».

Заключение

Закрывая том, интерес к которому у его автора возрастал по мере роста труда, затраченного на его создание, будет уместно привести слова красноречивого Роберта Холла. Вот что он пишет:

«Пример этих святых людей должен служить укором для равнодушия многих исповедующих христиан. Можем ли мы предполагать, что христианство в первые времена было в таком же низком состоянии, как ныне? Если бы эти мученики вернулись и увидели общее состояние религии — обычай некоторых посещать театр, где играют именем Божьим и святостью религии, — если бы они увидели жадность богатых или яд партийного духа, который господствует, они бы спросили: „Где следы мученичества? Таковы ли преемники тех, кто верил, что от мира надо отречься и что Царство Небесное надо брать силой? Вы рассуждаете о дозволенности развлечений, пока не сохраните все, кроме своей религии; они изумляли мир своими страданиями, вы — чудовищным размером своих пороков; они искали благосклонности Божественного Промысла и ничего не брали силой, кроме Царства Небесного; вы упускаете бессмертие ради богатства и оставляете большие наследства детям или друзьям ценой того, что в будущем мире поднимете очи свои, будучи в муках“.

Не были бы таковы чувства первых христиан? Что же остается, как не проверить наши шаги? Хотя мы не достигаем столь высоко, как они, мы можем достичь даже выше. Мученичество можно считать выражением тех принципов, которые по своему духу обязательны и общи для всех христиан. Если мы находимся под влиянием мира, то этот дух приведет нас к отречению от христианства, если оно еще не совершилось; и если мы не отреклись от любви к миру, то очевидно, что наши ноги никогда не станут на том блаженном месте, где поют песнь Моисея и Агнца.

Не будем ленивы, но станем подражателями тех, кто верой и терпением ныне наследует обетования. Зажжем наши угасающие светильники от этих небесных огней. Иисус Христос, великий первомученик, говорит: „Если кто хочет идти за мной, пусть он отречется себя, и возьмет крест свой, и следует за мной.“. Как мы ожидаем вечного блаженства, будем искать его этим путем, ибо Он проложил путь».

Закончим наш том, позаимствовав у одного старого писателя

Гроздь сравнений.

Как звезды, дети Божьи ярче всего светят,
Когда враги гонят их сквозь самую темную ночь;
Как факелы, будучи бьемы, они блестят ярче;
Как виноград под прессом, они дают обильное вино;
Как пряности, истолченные, пахнут всего слаще;
Как деревья, что их трясут, они качаются, но не отступают;
Как лозы, что от кровоточения растут лучше;
Как золото, что огонь заставляет сиять ярче;
Как светляки, что лучше всего светят в темном наряде;
Как листья кедра, чей аромат усиливается от огня;
Как пальма, чьи соки отнимает сила;
Как ромашка, которой от топтания лучше;
Как все, что способно выдержать испытание,
Таковы те, кого любит Бог и кто любит Бога лучше всех.