Феодосия Эрнест

Введение. Зарождение сомнений

— Мама, а меня когда-нибудь крестили? — Вопрос задал светлоглазый смышленый мальчик лет тринадцати. Лицо его было необыкновенно серьезно, и взгляд, которым он смотрел на мать, был так напряженно-внимателен, что сразу становилось ясно: по крайней мере в эту минуту вопрос казался ему очень важным.

— Конечно, сынок. Вас с сестрой крестил преподобный доктор Фишер, когда я вступила в церковь. Сестра хорошо это помнит, ей тогда было шесть лет, а ты был слишком мал и ничего не помнишь. Твоя тетушка Джонс говорила, что более торжественного обряда она в жизни не видела, а уж какую молитву прочел над вами добрый старый доктор, такой я прежде никогда не слышала.

— Но, мама, — возразил мальчик, — мы с сестрой ходили на реку смотреть, как баптистский священник крестит одну женщину. Он приехал к нам в прошлом месяце и начал проповедовать в школе. Они вошли в реку, он окунул ее с головой и тут же вытащил из воды. И сестра говорит: если это крещение, то нас с ней не крестили, потому что мы стояли на сухом церковном полу, а священник обмакнул руку в чашу с водой и брызнул нам на лоб несколько капель. Она говорит, что и кузена Джона Джонса не крестили: священник взял маленький кувшин и тонкой струйкой полил ему голову. Сестра не понимает, как может быть три крещения, если в Писании сказано: «Один Господь, одна вера, одно крещение».

— Твоя сестра вечно размышляет о вещах, которые ей не по уму, сынок. Таким молодым людям, как вы, лучше не забивать себе голову этими мудреными богословскими вопросами.

— Но, мама, мне это совсем не кажется мудреным. Один священник уводит человека в воду и погружает его в нее; другой стоит на сухом церковном полу перед кафедрой и брызгает ему в лицо несколькими каплями; третий льет тонкую струйку на голову. Любой видит, что это три разные вещи, а если каждая из них — крещение, то выходит три крещения. Какое же тут богословие?

— Да, дитя мое, это богословский вопрос, и, наверное, очень трудный, раз я слышала, что даже самые добрые и мудрые люди расходятся в нем во мнениях.

— Но ведь все согласны, что крещение только одно? А если оно одно, почему бы просто не заглянуть в Завет и не посмотреть, какое именно? Если в Завете сказано «окроплять», значит, это окропление; если сказано «лить», значит, обливание; если «погружать», значит, погружение. Я собираюсь прочесть Завет и попробовать решить это для себя сам.

— Неужели ты думаешь, сынок, что сможешь знать об этом больше, чем твой дядя Джонс, или доктор Фишер, который тебя крестил, или доктор Барнс, по чьим комментариям ты учишь уроки в воскресной школе, и все благочестивые и ученые священнослужители нашей церкви, а также методистской и епископальной? Они изучили Завет вдоль и поперек, и все они согласны, что окропленный ребенок крещен как должно.

— Да, мама, но если крещения в Новом Завете были окроплением (а они, конечно, были им, иначе такие мудрые и добрые люди не стали бы так говорить), то почему я не могу найти это там не хуже других?

— Что ж, сынок, читай и смотри. Только если ты вдруг придешь к иному выводу, чем эти великие ученые мужи, не вздумай противопоставлять свое мальчишеское суждение мнению мудрейших богословов нашего века. Но вот идет твоя сестра. Хотела бы я знать, не станет ли и она теперь богословом!

Миссис Эрнест (так звали мать, о которой мы говорим) родилась в очень достойной семье: ее родители были усердными членами пресвитерианской церкви, и сама она выросла одним из «крещеных детей церкви». Поскольку она «казалась рассудительной и степенной и обладала достаточным знанием, чтобы разуметь Тело Господне», ей, без сомнения, было сказано, согласно наставлению Исповедания веры на странице 504, что «ее долг и ее право — приступать к Вечере Господней». Но желания сделать это у нее не возникало до самой смерти мужа. Лишь тогда, в день своей скорби, она подняла глаза к небу и почувствовала новый, хотя и не слишком сильный, интерес к вере. Она публично исповедала ее и попросила крестить двоих своих детей.

Мальчик тогда был еще младенцем, а его сестре было около шести лет. Это был живой, привлекательный ребенок: вьющиеся локоны, ямочка на подбородке, румяные щеки и сверкающие глаза восхищали всякого, кто на нее смотрел.

С тех пор прошло двенадцать лет. Милая девочка превратилась в красивую и необыкновенно умную молодую девушку. Маленький младенец вырос в статного светлоглазого мальчика, крепкого и мужественного на вид, с лицом и лбом, обещавшими ум и самостоятельность мысли, какие редко встретишь среди его сверстников.

Феодосия и Эдвин! Как они любили друг друга! Она — с нежной привязанностью старшей и единственной сестры, наблюдавшей за первыми проблесками его разума и с самого младенчества бывшей ему и подругой, и наставницей; он — с доверчивой, почтительной и в то же время простой любовью доброго, порывистого мальчика к той, что была для него образцом и женской красоты, и женских достоинств.

Феодосия вошла не той легкой, упругой походкой и не с тем веселым видом, что были ей привычны, а медленно и торжественно. Она едва подняла глаза навстречу вопрошающему взгляду матери, молча прошла в свою комнату и закрыла за собой дверь.

Мать была поражена глубокой, неподдельной серьезностью ее лица и всего ее облика. Что бы это могло значить? Что же могло огорчить ее дитя?

— Эдвин, сынок, что с твоей сестрой?

— Право, мама, я ничего не знаю. Мы вместе стояли на берегу и разговаривали, а перед самым уходом подошел мистер Перси, чтобы проводить ее домой. Наверное, что-то случилось по дороге.

На душе у матери полегчало. Уже много месяцев мистер Перси был частым и желанным гостем в их хорошеньком коттедже и не скрывал своего восхищения ее прекрасной, образованной дочерью, хотя в любви ей объяснился по всей форме лишь несколько недель назад. Миссис Эрнест не сомневалась, что по дороге между влюбленными вышла ссора, и тень от нее легла на всегда ясное лицо Феодосии. Она с некоторым нетерпением ждала, когда дочь выйдет и подтвердит ее догадки. Но та не выходила, и наконец мать встала, тихонько приоткрыла дверь и заглянула в комнату. Феодосия стояла на коленях. Она не слышала, как открылась дверь, и не заметила присутствия матери. Прерывистым шепотом, сквозь рыдания, она молилась: «О Господи, просвети мой разум. Научи меня пути Твоему. Не дай мне ошибиться в понимании слова Твоего, и дай мне, молю Тебя, силы исполнить все, что я признаю своим долгом. Я не хочу идти неверной дорогой. Помоги, о, помоги мне идти по верной!»

Потрясенная и растерянная, миссис Эрнест отступила и, дрожа, стала ждать объяснения, которого так жаждала.

Когда наконец девушка вышла, на лице ее по-прежнему лежала печать той же глубокой серьезности, но грусти в нем стало меньше, и появилось то полное спокойствие, что рождается из недавно принятого, но твердого решения.

Миссис Эрнест глядела на нее и недоумевала все больше. Однако она решила немедленно разгадать эту загадку.

— Мистер Перси проводил тебя домой, не так ли, дочка?

— Да, мама.

— Он был по-прежнему интересен? О чем вы говорили?

— О крещении на реке.

— И ни о чем другом?

— Нет, мама, это заняло все время.

— И о себе он ничего не говорил?

— Ни слова, мама, кроме вопроса о том, крещен ли он сам.

— Да что же это на вас на всех нашло? Твой брат прибегает домой и спрашивает, крестили ли его, мистер Перси рассуждает, крещен ли он. Уж не начинаешь ли ты и сама воображать, что тебя никогда не крестили?

— Я и в самом деле начинаю в этом сомневаться, мама. Если то, что мы видели сегодня вечером на реке, было крещением, то меня, я почти уверена, никогда не крестили.

— Ну, я просто не сомневаюсь, что этот баптистский проповедник свел вас всех с ума. Скажи на милость, что он такого сделал или сказал, отчего у тебя такое серьезное лицо и откуда у тебя в голове эти новые причуды?

— Ничего особенного, мама. Он просто прочел из Нового Завета рассказ о крещении Иисуса и евнуха. Потом взял того, кого крестил, и они вдвоем вошли в воду, он совершил крещение, и они вышли из воды. Я не могла не заметить, что это в точности то, что записано об Иисусе и евнухе. А если так, это и есть крещение по Писанию, и оно, конечно, совсем не то, что совершил надо мной доктор Фишер, когда брызнул мне в лицо несколькими каплями воды.

— Разумеется, это было иначе, моя дорогая, но я не думаю, что количество воды влияет на действительность крещения. В самой воде нет никакой силы, и несколько капель так же хороши, как все воды Иордана.

— Но, мама, разница не в количестве воды, а в самом действии. Один брызгает немного воды в лицо, другой льет немного воды на голову, третий погребает все тело под водой и поднимает его из воды. В двух первых случаях воду подносят к человеку, в третьем человека погружают в воду. Это ведь совершенно разные действия. И если то, что я видела сегодня вечером, было крещением по Писанию, то совершенно ясно, что меня никогда не крестили.

— Ну хорошо, дитя мое, сейчас спорить не будем. Но я надеюсь, ты не думаешь покинуть свою церковь, ту самую церковь, в которой жили и умерли твои дед и бабушка и к которой с гордостью принадлежат столько самых талантливых и влиятельных семей нашего края, ради того чтобы присоединиться к этой горстке невежественных, дурно воспитанных ремесленников и простонародья, которые вдруг выросли здесь из ничего.

— Ты знаешь, мама, что около года назад я исповедала свою веру. Надеюсь, что прежде чем сделать это, я предала себя воле моего Небесного Отца. С тех пор я чувствую, что не принадлежу себе. Я куплена дорогой ценой. Для меня и радость, и долг — повиноваться моему Спасителю. Я спрашиваю, как Павел: «Господь, что повелишь мне делать?» Ты сама научила меня этому послушанию и, конечно, ни за что не захотела бы, чтобы я пренебрегла повелением Спасителя или отказалась исполнить его. Если Он повелел мне креститься, а повеление мое не исполнено, мне придется это сделать. И я надеюсь, что мама поддержит меня в послушании тому драгоценному Искупителю, любить Которого она меня научила.

Тот, кто в эту минуту заглянул бы матери в лицо, мог бы прочесть на нем «скрижаль несказанных мыслей». Она не пыталась высказать их, и мы не станем пытаться их записать. Она сидела молча, глубоко и тяжело вздохнула, затем поспешно встала и отправилась искать что-то в комнате дочери.

Феодосия была не только огорчена, но и удивлена тем, как явно расстроила мать. Стоя на коленях в молитве после возвращения с реки, она решила исполнить свой долг и повиноваться заповеди Иисуса Христа, ее благословенного Спасителя, какой бы та ни оказалась. Но решения принять погружение она не принимала. Крещение на реке, да еще прочитанные при этом места из Писания лишь наполнили ее душу сомнениями; им еще предстояло превратиться в убеждения. Исследование еще не было проведено. Вопрос «Крещена ли я?» был задан в молитве. Теперь ему предстояло получить добросовестный ответ. Но если уже самое сомнение так огорчало мать и казалось таким нелепым мистеру Перси (о чем свидетельствовали его замечания по дороге с реки), то как отзовется на них окончательное решение, если оно будет в пользу погружения! И все же, укрепленная помощью свыше, она чувствовала, что ее решимость угодить Богу, а не тем, кого она любила больше всего на свете, становится только тверже. И она обрела мир, близкий к радости.

Когда мать вернулась, Феодосия заметила, что та плакала, но о крещении больше не было сказано ни слова, пока после ужина не пришел мистер Перси.

Этот молодой человек был адвокатом. Он вступил в пресвитерианское общество, к которому принадлежали миссис Эрнест с дочерью, во время большого религиозного пробуждения, когда был еще совсем мальчиком. Достигнув зрелых лет, он постоянно сомневался, обращен ли он на самом деле, и нередко с досадой думал о том, что связан обязательством публично признавать притязания личной веры. Ему часто удавалось отлучиться как раз тогда, когда в церкви совершалась Вечеря: в глубине души он чувствовал, что недостоин причастия. Внешне, однако, его поведение было безупречно, и собратья считали его превосходным членом церкви, чьи способности и познания однажды позволят ему принести большую честь своей конфессии.

Он уже занял видное место среди людей своей профессии и пришел к мудрому выводу, что для полноты земного счастья ему недостает лишь сердца и руки очаровательной Феодосии. Случайно услышав, как она говорила брату, что если виденное ими было крещением, то они никогда не были крещены, он поспешил к ней и всю дорогу домой употреблял весь свой дар насмешки, чтобы прогнать из ее головы эту новую мысль.

Сам он ни разу всерьез не задумывался об этом вопросе. Ему сказали, что его крестили в младенчестве, и он принимал это на веру, не сомневаясь, что все в порядке. Он очень сомневался, обращен ли он когда-либо, но ни тени сомнения не было у него в том, что он крещен. Когда он слушал религиозные беседы некоторых друзей, и особенно молодой особы, о которой идет речь, то слышал немало выражений, которые казались ему бессмысленными и почти фанатичными. Они говорили о горестях, которых он никогда не испытывал, о радостях, источника которых не мог понять, а страннее всего ему казалась их привычная покорность воле Учителя, из-за которой они так упорно и так серьезно спрашивали не о том, что желательно им самим или приятно окружающим, а о том, чего требует повеление Христа.

Что человек делает то или другое в убеждении, что отказ или небрежение подвергли бы опасности спасение его души, это он понимал без труда; но как можно придавать большое значение поступку, не необходимому для получения вечной жизни, оставалось для его ума неразрешимой загадкой. Он и сам решил добиться спасения своей души любой ценой, и если бы он верил, что погружение обеспечит спасение, то погрузился бы хоть сто раз, понадобись столько. Но поскольку, по его мнению, попасть на небо можно и без него так же легко, как и с ним, то все дело о крещении казалось ему вопросом ничтожнейшей важности.

— Какая вам разница, мисс Эрнест, — сказал он, — крещены вы или нет? Для спасения крещение не необходимо.

— Верно, — ответила она, — но если мой Спаситель повелел мне креститься, а я этого не сделала, то я не повиновалась Ему. Я должна, насколько это в моих силах, исполнять все Его заповеди.

— Но кто из нас это делает? Я, во всяком случае, не исполнил всех. Я даже не уверен, что знаю, каковы они все. Если бы наше спасение зависело от совершенного послушания всем Его заповедям, сомневаюсь, что спасся бы кто-нибудь, кроме вас. Вы единственная известная мне особа, у которой нет недостатков.

— Ах, мистер Перси, не шутите такими вещами! Это не предмет для насмешек. Я не повинуюсь совершенно. Как бы я хотела этого! Меня день за днем огорчает, насколько я не дотягиваю до Его требований. Нет, я не надеюсь и не ищу спасения в своем послушании. Если мне и суждено спастись, то лишь по безмерному милосердию, которое прощает меня даром. Но если я люблю моего Спасителя, как же я могу упрямо отказываться повиноваться Его требованиям? Я повинуюсь не затем, чтобы заслужить небо своим послушанием, а затем, чтобы угодить Тому, Кто умер, дабы даже такой бедный заблудший грешник, как я, мог когда-нибудь войти в рай. Мне кажется, я старалась бы исполнять Его волю, даже если бы не было ни рая, ни ада.

Мистер Перси этого не понимал. Будь он убежден, что нет ни рая, ни ада, он был совершенно уверен, что все обряды, правила и церемонии религии доставляли бы ему очень мало хлопот. Он вообще связывался с религией только затем, чтобы спасти свою душу, а все, без чего можно обойтись, не рискуя собственным спасением, считал делом совершенно ничтожным. Он читал Писание почти каждый день (если дела не были слишком срочными). Он повторял положенную молитву и порой приступал к причастию, потому что считал все это религиозным долгом, исполняя который и ведя нравственную жизнь, он смутно полагал, будто совершает свое вечное спасение. Уберите эту единственную цель, и религия с ее установлениями стала бы ему не нужна.

— Я знаю, — сказал он, — что вы христианка более преданная, чем я когда-либо надеюсь стать, но вы ведь не можете считать крещение частью религии. Это одна форма. Простая церемония. Всего лишь внешнее действие тела, которое не затрагивает ни сердца, ни разума. Даже сами баптисты, хотя и много об этом говорят и придают ему такое значение, признают, что истинно верующие могут спастись и без него.

— Вопрос не в этом, мистер Перси. Я не спрашиваю, необходимо ли оно для спасения, я спрашиваю, повелено ли оно в Слове Божием. Я не чувствую за собой права грешить сколько вздумается, лишь бы не терять надежды, что Бог в конце концов простит меня. Я не могу представить, чтобы я следовала за Спасителем как можно дальше от Него, не отказываясь при этом от надежды на небо. Зачем мне подходить как можно ближе к краю ада, лишь бы не упасть? Мой Спаситель умер на кресте ради моего спасения. Я уповаю на Него, что Он спасет меня. Но Он говорит: «Если любите меня, соблюдайте мои заповеди.», — не одну или две, а все Его заповеди. Как я могу уверять, что люблю, если не повинуюсь Ему? Если Он повелевает мне креститься, а я не крестилась, я должна это сделать. А если то, что мы видели на реке, было крещением, то я никогда не была крещена.

— Значит, вы полагаете, что весь ученый мир ошибается, а прав этот сапожник, ставший проповедником; что наши родители не лучше язычников, а восемнадцатилетней барышне надлежит научить их долгу и подать им хороший пример. Вот будет праздник бедным баптистам, когда они узнают, какую победу одержали. Теперь погружаться в воду будет считаться вполне респектабельным, раз туда вошла мисс Феодосия Эрнест.

— Ах, мистер Перси, — сказала девушка (и глаза ее наполнились слезами), — как вы можете так легкомысленно говорить об установлении Иисуса Христа? Разве было нереспектабельно погружаться в воду после того, как в нее вошел славный Сын Божий? Если мой дорогой Искупитель был погружен в воду и требует того же от меня, то мне, конечно, не следует колебаться и сторониться тех, кто следует Его примеру и исполняет Его заповеди, пусть даже они бедны, невежественны и не обладают светскими манерами.

— Простите меня, мисс Эрнест, я не хотел вас обидеть, но мысль эта показалась мне до крайности смешной: молодая дама, ни единого месяца не посвятившая исключительно богословию, вдруг выставляет себя наставницей докторов богословия. Если бы окропление не было крещением, то в нашей церкви, несомненно, достаточно талантов, благочестия и учености, чтобы давным-давно обнаружить ошибку и отказаться от обычая. Но простите. Я не скажу ни слова, чтобы отговорить вас от исследования. И я совершенно убежден, что, изучив вопрос внимательно, вы станете еще тверже верить в истинность нашего учения и правильность нашей практики. Если позволите, я помогу вам в этой работе: мне самому хочется немного разобраться в предмете, чтобы вооружить свой ум некоторыми доводами против этих новоприбывших. Как я слышал, есть и несколько других членов нашей церкви, которые почти так же склоняются к мысли, что их никогда не крестили, как и вы, и я ожидаю, что мне придется время от времени вести спор, по-тихому.

— Ах, да. Я буду так счастлива вашей помощи. Вы гораздо лучше меня умеете добираться до истины. Когда мы начнем?

— Сегодня вечером, если угодно. Я зайду после ужина, и мы прочтем свидетельства.

Они расстались у дверей ее дома. Он отправился в контору, обдумывая доводы, которые скорее всего рассеют ее сомнения. Она удалилась в свою комнату и излила душу перед Богом в горячей молитве о мудрости, чтобы знать, и о силе, чтобы исполнить всю волю ее Небесного Господина, какова бы она ни была. И прежде чем встать с колен, она смогла с полной решимостью положить, что исполнит заповедь, пусть даже это будет стоить ей потери всего ради Христа. Единственный вопрос, оставшийся в ее сердце, был: «Господь, что повелишь мне делать?»

Верный обещанию, мистер Перси пришел вскоре после ужина в расчете на легкую победу над сомнениями и затруднениями, столь внезапно возникшими в уме его будущей невесты. Он не мог не восхищаться ею еще больше и не любить ее еще сильнее за ту независимость мысли и совестливую верность тому, что она считала правильным, которые и делали этот спор необходимым. Его тщеславию льстило, что теперь у него будет прекрасное поле, на котором он сможет блеснуть искусством доказательства, старательно развитым им ради профессиональных успехов.

Как ему это удалось, мы узнаем из следующей главы.

Первый вечер занятий

Книга свидетельств.

Постановка вопроса.

Значение слова «крестить», установленное самим Христом.

Ценность лексиконов.

Доводы матери.

Ответ дочери.

— Итак, мисс Феодосия, — сказал он, — начнем с допроса свидетелей. Когда мы соберем все показания, мы подведем итог по делу, а приговор вынесете вы.

— Прекрасно, — ответила она с улыбкой, первой, что осветила ее лицо с той минуты, как она стояла у воды. — «К закону и свидетельству: если они не говорят согласно слову этому, то это потому, что нет в них никакого света». Вот (с позволения суда) и протокол, — и она протянула ему порядком потрепанный экземпляр Нового Завета.

— Хорошо, но как нам добраться до предмета нашего спора? Мы ведь согласны, что Иисус Христос повелел своим ученикам всех времен креститься?

— Да, сэр, я так понимаю.

— Тогда наш вопрос, по-видимому, очень прост. Вопрос в том, были ли вы и я и другие, кого, как и нас, окропили в младенчестве, когда-нибудь крещены? Иначе говоря: то ли окропление младенцев во имя Отца, и Сына, и Святого Духа есть то крещение, которого требует эта книга?

— Вот именно, — ответила она. — Я всего лишь хочу знать, крестили ли меня. Меня окропили в церкви. Ту женщину сегодня погрузили в реку. Если крещена она, то я нет. В этом все дело. Крещение только одно. Какое же? Окропление или погружение?

— О, если дело только в этом, мы скоро все решим. Окропление, обливание и погружение — все это крещение. Крещение есть применение воды как религиозного установления. Способ применения не имеет значения. Можно так, можно эдак, лишь бы совершалось оно с правильным намерением. Теперь я вижу, откуда у вас затруднение. Вы неверно поняли природу слова «крестить». Вы сочли его словом конкретным, а не родовым.

— Не знаю, мистер Перси, вполне ли я вас понимаю. Мое затруднение возникло из убеждения, что крещение, которое мы видели сегодня, в точности такое, как описано в Писании, где сошли в воду и вышли из воды, тогда как в моем крещении не было ничего, хоть сколько-нибудь схожего с образцом Писания. Пожалуйста, не затуманивайте вопрос, а давайте посмотрим, какое из них настоящее крещение.

— Я не намерен был затуманивать вопрос, напротив, я хочу пролить на него более ясный свет. Смысл иных слов выражает скорее результат, нежели действие. Если я скажу слуге: «Отправляйся в контору», он может туда бежать, идти или ехать, и во всех случаях он исполнит мой приказ: лишь бы он оказался там, большего я от него не требую. Значит, «отправляйся» слово родовое, общее, допускающее разные действия. Если же я скажу ему: «Беги в контору», он не исполнит приказа, пока не пойдет именно так. Такое слово мы называем видовым. Это совершенно ясно, не правда ли?

— Конечно, мистер Перси, я это понимаю.

— Так вот, я утверждаю, что «крестить» слово родовое. Иисус Христос сказал: крестите все народы. Он не говорит, окроплением, обливанием или погружением; лишь бы достигалась поставленная цель, делайте как угодно. Если бы Он сказал: «Окропляйте все народы», это было бы указание на конкретное действие, и Его служители обязаны были бы окроплять. Если бы Он сказал: «Лейте на них воду», это действие определенное, и все они обязаны были бы лить. Если бы Он сказал: «Погружайте их в воду», все они должны были бы погружать. Слово требовало бы этого. Но Он употребил родовое слово «крестить», которое означает любое применение воды как религиозного установления, и потому, конечно, способ не имеет значения. Выбирайте сами.

— Но даже в таком случае, — сказала она, — мне хотелось бы выбрать тот же способ, что и Он, и каким пользовались первые ученики. У Него должна была быть причина для такого предпочтения. Но как вы определяете, что слово «крестить» родовое, как вы выражаетесь, и имеет три или четыре разных значения?

— Очень просто, по словарю. Посмотрите у Уэбстера. Он хороший авторитет, не так ли? Крещение он определяет как применение воды в качестве религиозного установления. Чего вам еще?

— Но, мистер Перси, — вмешался Эдвин, до сих пор молчаливо, но очень внимательно слушавший, — баптистский священник говорил на днях мистеру Тревожному, что «крестить» и «крещение» вообще не английские слова, а греческие баптидзо и баптисмос, перенесенные в английскую Библию без перевода. Он говорил, что король Яков не позволил переводчикам переводить все слова из опасения смутить веру и обычаи англиканской церкви, и они просто оставили греческое слово. А если бы они его вообще перевели, то там было бы «погружать» или «окунать», а не «крестить».

— Очень хорошо, Эдвин, но вряд ли баптистский священник намного мудрее пресвитерианских, методистских или епископальных. Если бы «погружать» было необходимым или хотя бы обычным значением слова, было бы крайне невероятно, чтобы открыть это довелось именно этой безвестной и неученой секте. Подобные утверждения годятся, чтобы вводить в заблуждение простодушных их последователей, но навязать их образованному миру они вряд ли сумеют.

— Но, мистер Перси, я посмотрел эти слова в своем греческом лексиконе и нашел, что все так, как он сказал: «баптидзо» действительно означает «погружать». «Баптисмос» действительно означает «погружение».

— О, насчет этого, полагаю, тебе попался баптистский лексикон.

— Вот он, лексикон Донегана. Можете посмотреть сами.

Мистер Перси (который, если и не был основательным знатоком греческого, то знал язык достаточно, чтобы читать на нем без труда) взглянул на слово, отмеченное Эдвином, и пробежал глазами родственные слова.

«Баптидзо — погружать многократно в жидкость, погружать с головой, пропитывать насквозь, насыщать.

Баптисис, или баптисмос, — погружение; баптисма — погруженный предмет; баптистес — тот, кто погружает; баптос — погруженный, окрашенный; бапто — окунать, погружать в воду и т. д.»

Он был поражен. Прежде ему не приходило в голову, что «крестить» не английское, а греческое слово и что его истинный смысл в том виде, в каком оно встречается в Новом Завете, следует искать в греческом лексиконе, а не в словаре Уэбстера. Он перевернул лист и стал искать на титуле и в предисловии свидетельство того, что это баптистский лексикон, но выяснил, что он издан под наблюдением нескольких преподавателей Пресвитерианской богословской семинарии в Принстоне, штат Нью-Джерси, то есть самой цитадели правоверного пресвитерианства.

Вопрос предстал в новом свете. Мистер Перси мог лишь пообещать рассмотреть этот пункт подробнее назавтра, а именно достать несколько разных лексиконов разных авторов и сравнить их между собой.

— А тем временем, — сказала Феодосия, — мне в голову приходит одна мысль, и она кажется мне очень убедительной: Сам Спаситель Своим собственным действием установил значение слова, как Он его употребил.

— Как так, мисс Феодосия?

— Вот как. Допустим, у слова было до Его употребления двенадцать значений, и в других книгах оно и теперь имеет двенадцать значений, но Он был крещен — это несомненно. Так вот, в Его крещении было совершено определенное действие. Это могло быть окропление, обливание или погружение, но чем бы оно ни было, именно это действие Он имел в виду под крещением. Это действие Он и повелел. Ученики не могли понять Его иначе. Он дал (если так можно выразиться) божественное освящение этому значению. И когда слово затем употреблялось по отношению к Его установлению, никакого другого значения оно иметь не могло. Если Он был погружен, вопрос решен: крещение есть погружение. Если Его окропили, то крещение есть окропление. Если Его облили, то крещение есть обливание. Значит, нам незачем беспокоиться о лексиконах, а все сведения мы можем получить из самого Завета.

— В этом замечании много силы, мисс Феодосия. Жаль, что вы не можете стать юристом. (И он подумал, какой бы из нее вышел компаньон для юриста и как счастливо, что ему удалось уговорить ее пообещать стать миссис Перси.) Но хотя верно, что можно найти все нужные показания в самом протоколе, важно выяснить истинный смысл протокола. А поскольку он написан по-гречески, то я не вижу причин, почему бы нам не искать его истинного смысла в греческом. Если баптидзо значит «окунать», а баптисмос — «окунание», «погружение», то нам придется основывать наше дело на какой-то другой почве. Тут, однако, должна быть какая-то ошибка. Я займусь этим завтра.

— Мне все равно, что говорят лексиконы, — возразила Феодосия. — Я хочу получить свои наставления целиком из слова Божия. Я не желаю выходить за пределы «протокола», как говорите вы, юристы.

— В этом вы правы, но как нам узнать значение протокола? Когда в суд представляют какой-либо документ, действует правило закона, основанное на здравом смысле: слова, которые в нем содержатся, следует понимать в самом обычном, повседневном смысле, согласно употреблению того языка, на котором они написаны. Так вот, этот документ, Новый Завет, написан, как видно, по-гречески, и мы сомневаемся в значении одного из слов. Мы обращаемся к лексикону не за свидетельскими показаниями о фактах дела, а лишь затем, чтобы узнать значение весьма важного слова, употребленного свидетелями. Матфей и несколько других свидетелей показывают, что Иисус и другие были крещены. Будь они в зале суда, мы спросили бы у них, что они подразумевают под этим словом «крестить». Мы потребовали бы описать иными словами то действие, которое было совершено, и сказать нам, было ли это окропление, обливание или погружение. Но так как мы не можем лично вызвать их в суд, нам остается выяснять, что они имели в виду, как можем: тщательно исследуя слова, которые они употребили, и смысл, какой они имели в то время для людей, к которым были обращены. Ну а поскольку документы написаны по-гречески, они, конечно, употребляли слова в обычном греческом значении. И значение их мы обязаны выяснять так же, как значение любого другого греческого слова у любого другого греческого автора, то есть обращаясь к лексиконам, или словарям греческого языка.

— Хорошо, мистер Перси, вы говорите как судья. А что, если вы обнаружите, что все лексиконы с этим согласны? Что они все говорят, будто слово означает «окунать», «погружать», «погребать»?

— Тогда нам придется либо признать, что те, о ком сказано, что они были крещены, были погружены, окунуты, либо отрицать правильность лексиконов.

— Но если вы отрицаете правильность лексиконов относительно этого слова, как мы можем доверять им в отношении других слов? Брат Эдвин изучает греческий, и каждый раз, когда ему попадается незнакомое слово, он находит его в лексиконе и узнает его значение; но если лексиконы ошибаются в этом слове, они могут ошибаться во всех. Разве нет апелляции от авторитета лексиконов?

— Разумеется, с греческим мы можем поступать так, как ежедневно поступаем в занятиях английским: мы апеллируем от Джонсона к Уэбстеру, от Уэбстера к Уокеру, а от Уокера к Вустеру. Если один нас не устраивает, можно обратиться к другому.

— Еще один вопрос. Нет ли среди этих лексиконов баптистских книг, составленных для того, чтобы обучать баптистским взглядам? Если есть, то, как вы знаете, они могут быть сомнительным свидетельством.

— Напротив, лексиконы составлены знатоками классической древности исключительно затем, чтобы помогать студентам в изучении греческого языка. Не думаю, чтобы хоть один из них был составлен с оглядкой на богословские вопросы, и, вероятно, ни один не принадлежит перу человека, связанного с баптистской деноминацией. Большинство, наверняка, нет, и если они все согласны в отношении этого слова, придется признать, что значение его они давали не в угоду своим личным богословским взглядам. В библиотеке колледжа их несколько, я рассмотрю их все завтра и сообщу вам результат.

Мистер Перси вернулся в контору, обдумывая новый поворот вопроса, представленный значением слова. «Если баптидзо по-гречески означает “окунать” в своем первичном, обычном, повседневном употреблении, то Иисус Христос был окунут. Тогда всякий раз, когда в Писании сказано, что человек был крещен, прямо сказано, что он был окунут. Интересно, возможно ли это. А если так, то почему наши мудрые и талантливые священники никогда этого не обнаружили? Или, зная, неужели они намеренно это скрывали?»

Феодосия удалилась в свою комнату, где несколько минут молилась Богу о руководстве Святого Духа, затем взяла Завет и прочла, как крестились у Иоанна в реке Иордане. Как Иисус, крестившись, вышел из воды. Как они сошли в воду, оба, Филипп и евнух, и он крестил его, и когда вышли из воды, Дух Господень унес Филиппа. Она сопоставила эти слова с тем, что видела на реке, и ей не нужно было свидетельства лексиконов, чтобы убедиться, что крещение Иоанна и Филиппа было погружением. Зачем иначе они входили в воду? Зачем иначе это совершалось в реке? Нынешние священники не входят в реку, чтобы окроплять своих подопечных. Тогда не было причины так делать. Значит, мне надлежит соединиться с этой безвестной сектой и быть погруженной? Мне надлежит порвать с общиной, которую я так нежно люблю, со всеми друзьями и родными? Мне надлежит расстаться с моим дорогим старым пастором, который был, по воле Божией, причиной моего обращения, который так часто наставлял меня, молился со мной и за меня, плакал надо мной и берег меня, как родную дочь? Одна мысль об этом была ужасна. Она бросилась на кровать и громко зарыдала. Ее плач привел к ней мать. Миссис Эрнест опустилась на колени у постели, взяла руку бедной девушки в обе свои и принялась уговаривать ее прогнать из мыслей мучительный предмет. Не стоит, говорила она, молодой девушке вроде нее отстаивать собственные мнения или хотя бы допускать сомнения вопреки своему священнику и другим людям, посвятившим жизнь изучению как раз этого. Что до нее самой, то если ее пастор, мистер Джонсон, говорит, что нечто есть в Библии, она всегда принимает на веру, что оно там есть. У него больше времени, чтобы вникать в такие вещи, чем у нее. Это его дело, и он лучше подготовлен к нему, чем любой из его паствы. И конечно, если бы окропление не было истинным крещением, он никогда бы его не совершал.

— Но, мама, — всхлипывала плачущая девушка, — я должна дать ответ Богу, а не пастору Джонсону. Как бы я его ни любила, надеюсь, что Спасителя я люблю больше. И если мой пастор говорит одно, а Иисус Христос другое, то сам мистер Джонсон не раз говорил нам, что надо повиноваться Богу более, нежели человекам. У меня нет выбора: я должна повиноваться моему Спасителю.

— Конечно, должна, дитя мое, но мистер Джонсон лучше тебя знает, что повелевает Спаситель. Он разбирается во всех этих вопросах. И он тебя уверит, что тебя крестили как положено. Я знаю, что он совершенно согласен с доктором Фишером, который тебя крестил, как ты сама хорошо помнишь.

— Я помню, мама, что он брызнул мне в лицо немного воды, но если то, что я видела сегодня, было крещением, то он, безусловно, меня не крестил.

— Ну, дорогая, постарайся успокоиться и ложись спать. А я пошлю за нашим пастором, пусть придет и повидает тебя завтра. Он скоро успокоит твой ум.

— Надеюсь, что так. Я постараюсь уснуть. Спокойной ночи, мама.

Второй вечер занятий

Феодосии помогают мистер Перси, пастор и школьный учитель.

Пресвитерианские авторитеты: мистер Барнс, или Объяснение Писания Писанием.

Мнение Феодосии о богословских сочинителях.

Новые авторитеты: доктор Макнайт, доктор Чалмерс, Жан Кальвин, профессор Стюарт, Джон Уэсли и другие.

Верный обещанию, мистер Перси пришел на следующий вечер вскоре после ужина и застал там преподобного мистера Джонсона, пастора их церкви. Тот зашел пораньше выпить по-дружески чашку чая, узнав, что Феодосия «того и гляди сойдет с ума от этих новомодных баптистских затей».

Впрочем, на помешанную она походила мало, хотя лицо ее было печально и глубоко серьезно. И держалась она совсем не как помешанная: никогда прежде она не казалась ему и матери такой почтительно-ласковой.

Он ни слова не говорил о предмете спора и, казалось, избегал приближаться к нему, но когда вошел мистер Перси, отложить разговор стало невозможно.

— Очень рад встретить вас здесь, мистер Джонсон, — сказал молодой человек. — Мы с мисс Феодосией вчера вечером довольно долго спорили о крещении. Ей взбрело в голову, что ее никогда не крестили, а я, кажется, исчерпал почти всю свою логику, пытаясь ее убедить в обратном. Надеюсь, ваши доводы окажутся действеннее моих.

— Право, дети мои, не знаю, — сказал старик, — что я смогу сделать. Я никогда не занимался этими спорами всерьез. Мне кажется, лучше жить в мире и предоставить каждому наслаждаться собственным добросовестным мнением. Эти споры легко перерастают в ссоры и распри и нередко рождают много недоброго чувства. Я знаю случаи, когда они разделяли церкви и даже семьи. Лучше их избегать.

— Но что нам делать с такой милой еретичкой? — сказал молодой человек с улыбкой и лукавым взглядом в сторону ее матери. — Она должна убедиться, что ее крестили, а не то в следующее воскресенье побежит в школу слушать этого необразованного баптистского проповедника и, держу пари, попросит его войти в воду и окрестить ее по образцу Нового Завета. Она говорит, что хочет креститься так, как был крещен Иисус Христос, а это, как вы знаете, было в реке.

— О, что до этого, — отозвался пастор, — нет никаких доказательств, что Иисус Христос вообще был погружен в реку. Достаточно доказано, что Его окропили или полили, и совершенно несомненно, что окропление применяли апостолы и первые христиане.

— Ах, как я рада это слышать, — ответила девушка. — Вы не знаете, какая тяжесть упала у меня с души. Скажите, пожалуйста, как установлено, что Христос не входил в реку, и какие есть свидетельства того, что Его окропили и что именно окропление Он повелел. Вы не можете себе представить, как мне хочется это знать.

— Ну, я не уверен, что смогу припомнить все свидетельства прямо сейчас, да мы и не успели бы пройти их, если бы смог, но можете быть уверены, что такие свидетельства есть и притом самого убедительного свойства, иначе все ученые и даровитые богословы различных церквей, практикующих крещение младенцев, не продолжали бы столько веков учить этому и поступать так.

— Конечно, я не сомневаюсь, что свидетельства существуют, раз вы так говорите, но разве вы не можете сказать мне, какие они, или показать, где их найти? Я никогда не успокоюсь, пока не буду убеждена, что меня крестили. А если то, что я видела вчера на реке, было крещением, то меня, я уверена, не крестили никогда.

— О, не будь так категорична, дочь моя. Способов крещения не один. То было, возможно, одним способом (хотя в этом я несколько сомневаюсь). Тебя крестили другим способом. Он мог быть крещением. Твой несомненно был.

— Тогда, пожалуйста, мистер Джонсон, как-нибудь докажите мне это. Вы говорите почти то же, что мистер Перси вчера. Он говорил мне, что «крестить» слово родовое и выражает скорее некий результат, чем какое-то определенное действие. Кажется, такова была мысль, не так ли, мистер Перси?

— Именно так. И если это верно, то я предоставляю мистеру Джонсону решить, не безразлично ли, каким способом достигается результат.

— Разумеется, — сказал пастор, — «крещение есть применение воды как религиозного установления». Количество воды и способ ее применения не имеют значения.

— Да, то же говорила вчера мама. И мы заглянули к Уэбстеру и нашли, что таково в самом деле нынешнее английское употребление слова «крестить». Но брат говорит, что «крестить» — греческое слово, слегка видоизмененное и перенесенное из греческого Завета в английский. Нам нужно то значение, какое оно имело в Новом Завете во времена Христа и среди людей, для которых впервые писались Евангелия, а не то, какое оно приобрело в английском после перехода в наш язык.

— Видите, пастор, ее будет трудно удовлетворить. Она отстаивает свое дело, как юрист.

— Нет, нет, мистер Перси, меня не трудно удовлетворить. Я желаю, я жажду, я молю о том, чтобы быть удовлетворенной. Я никогда не успокоюсь, пока не получу удовлетворения. Я прошу только о доказательствах. Вчера вы говорили, что баптидзо — родовое слово, означающее «окроплять», «лить» или «окунать», но мы посмотрели в лексиконе, и оно оказалось словом видовым, означающим только «окунать». О том, чтобы окроплять или лить, там не было ни слова. Только и единственно «окунать». А сегодня мистер Джонсон говорит мне о нескольких способах, но это не способы окунания. Между тем если греческое слово баптисмос, крещение, означает окунание, то и способы крещения должны быть способами окунания. Но, мистер Перси, вы еще не рассказали нам, к чему привело ваше рассмотрение других лексиконов.

— Мы ничего из них не выжмем. К сожалению, должен сказать, что все по существу согласны с тем, который у вас дома. Если им доверять, придется признать, что слово первично и обычно значит «окунать», «погружать». В этом нет сомнений.

— Тогда я озадачена больше прежнего. Вчера вы говорили, что для того, чтобы узнать, какое действие совершали ученики и повелел Христос, надо установить точное значение слова «крестить» в том виде, как они употребляли его на греческом языке. Вы рассмотрели все лексиконы (высшие авторитеты) и находите, что все они единодушно говорят: окунать, погружать. Вчера вы признали, что если они в этом сойдутся, вопрос решен. Если они говорят, что «крестить» значит «окунать», а баптисмос — окунание, погружение, то каждый раз, когда мы читаем, что кто-то был крещен, мы должны понимать, что он был погружен. Мне казалось, что это простой, прямой случай. Я чувствовала, что могу его понять. И вот вы говорите, что тщательно рассмотрели другие лексиконы, и все они с этим согласны. Никто не говорит «окроплять», никто не говорит «лить», все говорят «окунать», и, следовательно, Евангелие говорит, что Иисус был окунут Иоанном в реке Иордан. Но наш пастор говорит, что у него есть свидетельства того, что Иисус вообще не входил в реку, что Он был окроплен, а не окунут. Конечно, он не сказал бы этого, не будь это так, но я совершенно не понимаю, как это могло быть.

— Мне и самому любопытно, — сказал мистер Перси, явно довольный тем, что может (хотя бы на минуту) встать на другую сторону вопроса. — Я попал в очень тесное место. Эти лексиконы меня сразили. Я не знаю, что сказать. Полагаю, конечно, есть способ обойти затруднение, но указать его я предоставляю нашему пастору. Что до меня, то я передаю дело в его руки.

— Право, — сказал мистер Джонсон, — вопрос никогда еще не представлялся мне именно в таком свете. Вы должны дать мне немного времени подумать. А пока позвольте просить вас обоих рассмотреть кое-что из общепризнанных писателей по этому предмету. Мне кажется, вы этого еще не сделали. Что у вас есть в доме?

— Ни одной книги об этом предмете, разве что Библия, да и никакую другую мне не хочется читать, пока мы не рассмотрим ее. Если окропление там есть, оно должно быть выражено так ясно, чтобы я сама его увидела. Если я не смогу его найти, я всегда буду сомневаться, есть ли оно там, — возразила девушка.

— Верно, дитя мое, — сказал пастор, — но мы часто не замечаем с первого взгляда того, что совершенно очевидно, когда на него однажды указали и обратили наше внимание. В этом польза надлежащих пособий для понимания Писания. Те, кто не знаком с языком, на котором оно написано, и с обычаями и нравами людей, к которым оно было первоначально обращено, получат большую помощь от разумной критики. Я сам всегда люблю читать комментарий к каждой главе, которую пытаюсь понять.

— О, что до комментариев, у нас есть «Заметки на Евангелия» и на некоторые Послания Барнса. И есть толкование Макнайта с новым переводом Посланий. Дядя Джонс очень ценит эти старые тома Макнайта, но мне они всегда казались сухими. Я люблю мистера Барнса и всю жизнь училась по его заметкам в воскресной школе и на библейских занятиях.

— Мистер Барнс очень ученый и выдающийся богослов, — ответил пастор. — Его заметки получили широкое распространение и принесли ему прочную известность. Надежнее проводника не найти. Вы смотрели у него по этому вопросу?

— Мне кажется, — сказала она, — что я читала это раз двенадцать, но никогда не думала об этом ничего особенного и не помню ни слова.

— Тогда достаньте его «Заметки», и мы взглянем на них, пока я не ушел. Я могу задержаться лишь на несколько минут.

Эдвин отыскал том, пока они о нем говорили, и теперь подал его пастору.

— Думаю, мы найдем это здесь, у Матфея, глава 3, стих 6, ведь это первое место, где встречается слово «крестить». Мистер Перси, не будете ли вы так любезны прочесть вслух для общей пользы?

Мистер Перси прочел: «И крестились от него в Иордане, исповедуя грехи свои.». «Слово “крестить” первоначально означает красить, окрашивать, пачкать, как те, кто красит одежду. Здесь оно означает очищать или омывать что-либо применением воды. (См. примечание к Марк 7:4.)

Омовение, или обмывание, было у иудеев очень распространено как один из обрядов их религии. Однако крестить обращенных в иудейскую веру не было принято до Вавилонского плена.

Во времена Иоанна и некоторое время до того они имели обыкновение совершать обряд крещения, или омовения, над теми, кто становился прозелитом их религии, то есть обращался из язычников». ... «Иоанн застал этот обычай в употреблении и, призывая иудеев к новому домостроительству, к перемене в форме их религии, совершал этот обряд крещения, или омовения, в знак очищения от грехов и принятия нового домостроительства, или как знак готовности к чистому царству Мессии. Они применили старое установление к новой цели; как его использовал Иоанн, это был значимый обряд, или церемония, призванная обозначать отбрасывание нечистоты и намерение быть чистым сердцем и в жизни».

Мистер Перси перестал читать и, взглянув на мистера Джонсона, сказал:

— Простите, пастор, но будь здесь мистер Барнс свидетелем по этому делу, я хотел бы задать ему один-единственный вопрос в порядке перекрестного допроса. Он говорит, что «омовение, или обмывание, было у иудеев очень распространено как один из обрядов их религии», и тут же сообщает нам, что крещение не применялось до плена. Не должно ли было тогда крещение быть чем-то новым и отличным от омовения?

— А я, — сказала Феодосия, — тоже хотела бы задать вопрос. Возможно, пастор Джонсон ответит на него не хуже мистера Барнса. Он говорит, что, когда принимали обращенного из язычников, его крестили; Иоанн застал этот обряд в употреблении и лишь применил старое установление к новой цели. Так вот, я хочу знать, как это установление совершалось. Какое действие совершали над прозелитом? Окропляли ли его, обливали или погружали? Если это удастся выяснить, то это, разумеется, определит, что делал Иоанн, когда крестил. Можете вы сказать нам, мистер Джонсон, как именно?

— Да, дитя мое. Всеми признавалось, что иудейское крещение прозелитов было погружением. Не знаю, чтобы это отрицал какой-либо писатель с той или с другой стороны спора. Прямо сказано, что это было погружение, у доктора Лайтфута, доктора Адама Кларка, профессора Стюарта и других, кто встал на нашу сторону.

— Как же вы тогда избавляетесь от затруднения? Если, как говорит мистер Барнс, «Иоанн применил старое установление к новой цели», а старое установление было погружением, то совершенно несомненно, что Иоанн погружал. Тут нет места даже для тени сомнения.

— Кажется, так и выходит, — сказал пастор. — Я никогда не думал об этом именно в таком свете. Но хотя все признают, что крещение прозелитов было погружением, многие сомневаются, существовало ли оно вообще до Иоанна. Некоторые думают, что оно возникло около времени Христа и что иудеи применяли его по подражанию крещению Иоанна.

— Не вижу, — возразил мистер Перси, — какую хоть малейшую разницу для результата довода это может составить, употреблялось ли оно до Иоанна или было заимствовано у него. Если иудеи погружали до времени Иоанна, а он заимствовал свой обряд у них, то, конечно, он заимствовал именно погружение. Если они погружали после Иоанна, заимствовав свой обряд у него, то, конечно, Иоанн погружал, иначе они не могли бы заимствовать у него погружение.

— Но если Иоанн погружал, — сказала Феодосия, — то Иисус был погружен Иоанном. Это погружение называлось Его крещением. Ученики это видели и говорили об этом именно так, и с тех пор всякий раз, когда упоминалось крещение, их мысли возвращались к этому действию. И когда Иисус сказал им: «Идите и крестите», они должны были понять Его так, что им надлежит идти и повторять над другими обряд, который они видели совершенным над Ним. И не только это, — добавила девушка, — но и ученики Христа сами привыкли совершать то же крещение на Его собственных глазах. Если Иоанн погружал, то они не только видели, как он погрузил Иисуса, но и сами погрузили сотни, если не тысячи людей, под личным руководством Самого Иисуса.

— Это, безусловно, решило бы вопрос. Но где вы сделали это открытие? — недоверчиво спросил мистер Перси.

— О, это в протоколе, — ответила она. — Вот свидетельство, Иоанн 3:22; Иоанн 3:23: «К После этого пришел Иисус и ученики его в землю Иудеи; и там он оставался с ними, и крестил. И Иоанн также крестил в Еноне, близ Салима, потому что там было много воды: и приходили, и крестились». А в следующей главе сказано, что «КОГДА же Господь узнал, как фарисеи услышали, что Иисус делает и крестит больше учеников, чем Иоанн». Итак, Иоанн крестил, и Иисус крестил. Они делали одно и то же, это ясно, как только могут сделать слова, ясно, как если бы было сказано: Иисус ходил, и Иоанн тоже ходил, или: Иисус говорил, и Иоанн тоже говорил. Что бы ни делал Иоанн, то же самое делал и Иисус. Если крещение Иоанна было погружением, то Иисус и Его ученики погружали, и погружали больше, чем Иоанн.

— Это в самом деле, — сказал мистер Перси, — полное доказательство. Не находите ли, мистер Джонсон?

— Что ж, должен признать, на первый взгляд так и выглядит. Нам нужно будет рассмотреть это дело в другой раз. А пока посмотрим, что мистер Барнс говорит дальше. Читайте, пожалуйста, мистер Перси, у меня сегодня вечером не так много времени.

Мистер Перси продолжил чтение:

«Еврейское слово (табал), которое передается [греческим] словом “крестить”, встречается в Старом Завете в следующих местах: Левит 4:6; 14:6, 51; Числа 19:18; Руфь 2:14; Исход 12:22; Второзаконие 33:24; Иезекииль 23:15; Иов 9:31; Левит 9:9; 1 Самуил 14:27; 2-я Царей 5:14; 8:15; Генезис 37:31; Иошуа 3:15. В других местах оно не встречается, и значение его среди иудеев следует выводить из тщательного рассмотрения этих отрывков».

— Вот это я и люблю, — сказала девушка. — Мне нравится находить смысл в самом Писании, тогда я знаю, что на него можно положиться. Подождите минуту, мистер Перси, пожалуйста, я принесу Библию, отыщу эти места и посмотрю, как там сказано. Если там сказано «окроплять», то все правильно, окропление и есть крещение; если «лить», то крещение обливание; если «окунать», то крещение окунание. Мы скоро увидим.

— Позвольте мне прочесть еще немного, мисс Феодосия, и, может быть, вы не сочтете нужным проверять эти тексты.

Но она уже взяла Библию и собиралась раскрывать каждое место по порядку, когда он продолжил:

— «Из этих отрывков видно, что коренное значение его не “окроплять” и не “погружать”. Оно значит “окунать”. Обычно для того, чтобы окропить, или для какой-либо другой цели».

— Что? Дайте мне посмотреть. Простите, пастор, но что хочет сказать этот добрый человек? Оно не значит окроплять, оно не значит погружать, оно значит окунать! Эдвин, пожалуйста, принеси словарь Уэбстера и скажи нам, в чем разница между «окунать» и «погружать».

— Вот. «Погрузить» значит опустить в жидкость. «Окунуть» значит опустить что-либо в жидкость и тотчас вынуть обратно.

— Да ведь, мистер Перси, это в точности описывает действие крещения, которое мы видели на реке. Это было не погружение в строгом смысле слова, а окунание: человека опустили под воду и снова подняли. «Оно не значит окроплять или погружать, оно значит окунать! Обычно для того, чтобы окропить, или для какой-либо другой цели».

— Чему ты смеешься, брат Эдвин?

— Я только подумал, как выглядел бы священник, который окунает человека «для того, чтобы его окропить». Но смотрите! Вон идет мой учитель, и, по-моему, он баптист. Во всяком случае, он ходит на все их собрания. Позвольте мне его позвать, он может рассказать нам об этом еще кое-что.

И прежде чем кто-либо успел его остановить, он выбежал к двери и окликнул мистера Кортни.

Увидев это, преподобный мистер Джонсон встал и, напомнив собравшимся, что в этот час у него назначена встреча, пообещал зайти еще и поговорить об этом подробнее в другой день. Он откланялся и вышел как раз в ту минуту, когда входил учитель.

— Мистер Кортни, — сказал мистер Перси, — быть может, вы нам немного поможете. Мы как раз смотрели Барнса о крещении.

— Я не знал, что он когда-либо писал на эту тему, кроме нескольких весьма странных замечаний в «Заметках» к третьей главе Матфея.

— Мы как раз их и рассматривали, и я заключаю, что вы невысокого мнения о его доводе.

— Я полагаю, он приводит очень сильный довод в пользу баптистов.

— Каким образом?

— Очень просто. В логике, как и в математике, есть аксиома: «Величины, равные одной и той же величине, равны между собой». Так вот, мистер Барнс излагает весьма примечательный и чрезвычайно знаменательный факт, говоря, что еврейское слово табал передается словом крестить. Оно встречается, как он говорит, пятнадцать раз в еврейской Библии. Когда иудеи переводили свои Писания на греческий, то всякий раз, дойдя до этого слова, они переводили его как крестить; а когда к этому же слову подходили наши переводчики, они переводили его английским словом окунать. Отсюда следует, что поскольку «окунать» по-английски и «крестить» по-гречески оба равнозначны слову табал на еврейском, то они равнозначны и между собой.

Мистер Барнс далее говорит, что истинный способ выяснить значение этого слова среди иудеев — тщательно рассмотреть те пятнадцать мест, где оно встречается в Старом Завете. Я вижу, мисс Эрнест, что у вас в руках Библия. Давайте вы откроете эти места, и мы посмотрим, как они читаются. Это не займет у нас больше нескольких минут.

— Я взяла книгу именно для этого, сэр. Мне нравится такой способ изучения, когда Писание сравнивается с Писанием. Я всегда бываю больше довольна своими выводами, когда сделала их сама, прямо из Библии.

— Что ж, вот первое место, Левит 4:6: «И омочит священник палец свой в кровь».

Второе, Левит 14:6: «Что до живой птицы, он возьмет ее, и кедровое дерево, и алую [нить], и иссоп, и омочит их и живую птицу в крови птицы убитой над текущей водой».

Третье, Левит 14:51: «и омочит их в крови птицы заколотой, и в текущей воде».

Четвертое, Числа 19:18: «И чистый человек возьмет иссоп, и омочит его в той воде, и окропит ею шатер, и все сосуды, и людей, которые были там, и того, который прикоснулся к кости, или убитому, или мертвому, или могиле».

Пятое, Руфь 2:14: «И сказал ей Воаз, В обеденное время приходи сюда, и ешь от хлеба, и обмакивай кусок твой в уксус. И села она возле жнецов: и он подал ей поджаренного зерна, и она ела, и насытилась, и [еще] осталось».

Шестое, Исход 12:22: «И возьмете пучок иссопа, и обмочите его в кровь».

Седьмое, Второзаконие 33:24: «и пусть окунает в елей ногу свою».

Восьмое, Иезекииль 23:15: «Пышные в окрашенных одеждах».

Девятое, Иов 9:31: «Ты, тем не менее, ввергнешь меня в ров, и мои собственные одежды возгнушаются мной».

Десятое, Левит 9:9: «и он омочил палец свой в кровь».

Одиннадцатое, 1-я Самуила 14:27: «И он (Ионафан) протянул конец палки, которая была в руке его, и обмакнул ее в сот медовый».

Двенадцатое, 2-я Царей 8:15: «И он (Азаил) взял плотную ткань, и намочил ее в воде, и положил на лицо его».

Тринадцатое, Иошуа 3:15: «ноги священников, которые несли ковчег, погрузились в край воды».

Четырнадцатое, 2-я Царей 5:14: «Тогда пошел он, и окунулся в Иордане семь раз, согласно слову человека Божьего: и плоть его вернулась подобно плоти малого ребенка, и он был чист».

Пятнадцатое, Генезис 37:31: «И взяли они одежду Иосифа, и убили козленка, и обмакнули одежду в кровь».

Отрывок из 2-я Царей 5:14 особенно примечателен, ибо в Септуагинте он точь-в-точь соответствует тексту у Матфея. О Неемане Септуагинта говорит: эбаптисато эн то Иордане. Матфей говорит о людях, крещенных Иоанном: эбаптидзонто эн то Иордане. Никто никогда не сомневался в правильности перевода в Книге Царств. Он окунулся в Иордане; и если бы Матфея перевели по тому же правилу, там было бы: они были окунуты Иоанном в Иордане.

Но боюсь, что этот предмет может быть вам неприятен. Мистер Барнс, я знаю, самый выдающийся священнослужитель вашей собственной деноминации, и мне, пожалуй, не следовало так говорить в вашем присутствии.

— О нет, сэр, — сказала девушка, — я хочу узнать истину, всю истину и ничего, кроме истины, об этом предмете. Я рада узнавать ее из любого источника и любым путем. Быть может, вы поможете нам и дальше, но посмотрим, что еще говорит мистер Барнс.

Мистер Перси снова прочел:

«Ни в одном из этих случаев нельзя показать, что значение слова — полностью погрузить. Но почти во всех случаях подразумевается мысль о применении воды лишь к части лица или предмета, хотя бы это и совершалось окунанием… Из рассмотрения мест Старого и Нового Заветов нельзя доказать, что идея полного погружения когда-либо была связана с этим словом или что она когда-либо в каком-либо случае имела место».

— Остановитесь, мистер Перси, — сказала девушка. — Прошу вас, остановитесь и дайте мне подумать минуту. Возможно ли, чтобы добрый человек, благочестивый служитель Иисуса Христа, осмелился так играть святым Словом Божиим? О, это поразительно! Я не могу этого понять! Только что он говорил, что значение слова «окунать с целью окропить или с какой-либо иной целью». «Окунуть» значит опустить что-либо в жидкость и тотчас вынуть. «Погрузить» значит просто опустить предмет в жидкость. Все, что окунуто, следовательно, непременно погружено в той же мере, в какой окунуто, а между тем он говорит, что вещи, которые, по Слову, были окунуты, ни одна не была погружена целиком.

— Не судите его слишком строго, — сказал мистер Перси. — Адвокат, которому приходится защищать дурное дело (я знаю по опыту), порой бывает вынужден прибегать именно к такой мешанине, чтобы прикрыть слабые места своего довода.

— Возможно, — сказала Феодосия, — для юриста это простительно, хотя и в этом я сомневаюсь, но чтобы служитель святого Слова Иисусова унижался до того, чтобы «Кто это, что омрачает совет словами без знания», этого я до сих пор не могла себе и представить.

— Когда вы лучше узнаете, какое влияние оказывают страсть и предубеждение, и особенно воспитание в детстве и привязанность к своей церкви, на умы даже мудрейших и лучших людей, — сказал мистер Кортни, — все это не покажется вам столь странным. Мистер Барнс, без сомнения, верит, что окропление есть крещение. Так его учили в ранние годы, и он много лет так учит других. Убедить его в обратном теперь почти или совсем невозможно, и когда какой-либо текст Писания противоречит этому мнению, он едва ли может удержаться от того, чтобы не исказить или не истолковать его превратно. Вы хотели узнать подлинное значение слова «крестить», как оно употреблялось во времена нашего Спасителя среди иудеев, и обратились к нему за сведениями. Он очень правильно сказал вам, что нужно идти к тем местам, где оно встречается в подлиннике их собственных Писаний, и указал вам пятнадцать мест, о которых уверяет, что только в них оно и встречается. Тем самым он отдал дело в ваши собственные руки. Вы обращаетесь к местам одно за другим и находите, что в четырнадцати из пятнадцати оно ясно означает окунать. Он не отрицает, что это так. Он вынужден признать, что «коренное значение его — окунать». Это он теперь доказал из самого Писания. Но это опровергает его окропление, поэтому нужно избавиться от силы этого довода. Он берется сделать это, во-первых, намекая, будто есть какая-то важная разница между окунанием и погружением. «Это не окропление и не погружение, — говорит он, — это окунание». А затем он пытается запутать дело, примешивая цель: «для того, чтобы окропить, или для какой-либо иной цели», словно цель изменяет совершаемое действие. Крещение, упомянутое в этих четырнадцати местах, было окунанием в равной мере, совершалось ли оно ради окропления, как когда священник окунал иссоп; или ради помазания, как когда священник окунал кончик пальца в елей; или ради очищения, как когда Нееман окунулся в Иордане; или ради осквернения, как когда Иова погрузили в грязь; или просто ради смачивания, как когда Руфь окунала свой кусок, а Азаил свою толстую ткань. Смачивание, осквернение, очищение, помазание не были крещением, не были окунанием, а лишь следствием его. Окропление не было крещением, окунанием, но последующим и совершенно иным действием. Затем, чтобы еще более «усугубить путаницу», он намекает на какое-то огромное различие между полным погружением и окунанием. Все то, что, как сказано, было крещено в этих четырнадцати местах, он не может отрицать, было окунуто, но «ни одно из них, — говорит он, — не было погружено полностью». Но степень погружения не влияет на значение слова. Слово «погрузить» выражает лишь действие опускания предмета в жидкость. Слово «окунуть» выражает это действие и добавочное — вынимание его обратно; и это, как он сказал и доказал, и есть библейское значение слова «крестить». Следовательно, насколько они были крещены, настолько они были окунуты, а насколько окунуты, настолько и погружены. Степень окунания мы узнаем из других слов, а не из этого. Если сказано, что Нееман окунулся или Азаил окунул ткань, нет ни малейшего основания сомневаться, что вся его особа и вся ткань были погружены. Если Ионафан окунул конец своего посоха, то, разумеется, погружен был только конец. Но он был погружен ровно настолько, насколько был окунут, то есть крещен.

— Но, — сказал мистер Перси, — что вы сделаете с иссопом, и живой птицей, и прочим, что нужно было окунуть в кровь заколотой птицы, где мистер Барнс говорит, что явно невозможно, чтобы все они были погружены в кровь одной птицы?

— Я просто говорю, что погрузить их в нее можно так же легко, как и окунуть. Если вы обратитесь к Левиту 14:6, то увидите, что кровь заколотой птицы надлежало собрать над живой водой, и пока она лежала на воде или смешивалась с ней, все эти предметы можно было полностью погрузить, если бы понадобилось. Однако вы помните, что в обычной речи часто упоминается вещь целиком, когда подразумевается только часть. Скажем, я говорю, что окунул перо в чернила и написал строчку. Вы не поймете, что я окунул больше, чем кончик, ровно столько, чтобы набрать чернил для письма. Если я говорю, что окунул щетку для волос в воду и пригладил волосы, вы не подумаете, что я окунул ее целиком, вместе с ручкой, но только щетину. Так и кедрового дерева, и иссопа, и червленой нити и прочего могло быть окунуто лишь столько, чтобы набрать достаточно для окропления. Но насколько они были крещены, настолько и окунуты, а насколько окунуты, настолько и погружены. Впрочем, для мистера Барнса и его собратьев-окроплителей нет никакой разницы, было окунание частичным или полным, потому что они вообще не окунают своих подопечных ни целиком, ни отчасти ни для окропления, ни для какой-либо иной цели; а потому, если библейское значение слова «крестить» есть «окунать», как столь ясно доказал мистер Барнс самим Писанием, то они вообще не крестят.

— О да, теперь я понимаю, как было дело, — сказала Феодосия, — когда доктор Фишер совершал надо мной этот обряд. Он окрестил свою собственную руку: ее он окунул в чашу, а меня лишь окропил. А потому, по собственным показаниям мистера Барнса, меня никогда не крестили.

— Не откладывайте книгу, — сказал мистер Кортни. — Откройте Матфей 20:22, и вы увидите, что мистеру Барнсу так же легко, как самому ярому баптисту в стране, понимать слово «крещение» как означающее не только погружение, но и полное погружение, коль скоро речь не идет об обряде.

«крещением, которым я крещусь». К этому мистер Барнс замечает следующее: «Можете ли вы претерпеть те испытания и муки, которые придут на вас в стремлении возвести Мое царство? Можете ли вы быть глубоко погружены в бедствия? чтобы скорби покрывали вас, как вода, и чтобы вас потопляли несчастья, как потоки, в деле веры? Бедствия часто выражаются через потопление в потоках и погружение в глубокие воды». (Псалмы 59:2; Исаия 43:2; Псалмы 124:4; Псалмы 124:5; Плач 3:54.)

Видите, мистеру Барнсу не труднее, чем переводчикам Старого Завета, придавать слову его истинное значение «окунать, погружать, потопляться в водах» и прочее, когда оно не относится к обряду; но когда относится, все превращается в путаницу и тайну.

— Я начинаю думать, — сказала Феодосия, — что на богословских писателей вообще нельзя полагаться. И я как никогда склонна доверять одной Библии и изучать ее самой. Когда такой человек, как мистер Барнс, может быть до такой степени ослеплен воспитанием и предубеждением, чтобы подойти так близко к истине и не увидеть ее, указать путь к ней столь ясно и все же отказаться идти по нему и стараться скрыть его от других таким странным смешением слов, то мне больше не нужна никакая книга об этом предмете, кроме слова Божия. Я буду изучать его, и оно будет моим единственным руководителем. Если я найду, что Иисуса окропили в Иордане, я успокоюсь. Если найду, что Его обливали, то и меня должны облить. Если найду, что Его окунули, то и я должна быть окунута.

— О нет, мисс Феодосия, вы определенно слишком торопитесь. Я часто убеждался в суде, что свидетель, от которого я ожидал показаний в мою пользу, и который явно желал и намеревался дать их, тем не менее при перекрестном допросе давал показания, совершенно благоприятные противной стороне. Но я не бросал клиента и не отказывался от иска. Я искал других свидетелей. Наши сведения по этому предмету пока очень ограничены. Есть и другие источники доказательств, давайте рассмотрим их. Возможно, что-нибудь еще изменит ваше мнение о богословских писателях. Вы не говорили, что у вас в доме есть Макнайт о Посланиях?

— Да, и дядя Джонс, который, как вы знаете, один из старейшин нашей церкви, говорит, что это один из лучших, если не самый лучший из комментариев.

— Что ж, посмотрим, что он говорит. Как нам найти нужное место?

— Возьмите конкорданс, — подсказал Эдвин, — и посмотрите все места, где встречается слово «крестить».

— Превосходная мысль. Вот первое место: Римлянам 6:4. «погребены с ним крещением». В примечании он говорит: «Крещение Христа не было крещением покаяния, ибо Он никогда не совершал греха. Но Он подчинился крещению, то есть был погребен Иоанном под водой и вновь поднят из нее, как образ Своей будущей смерти и воскресения. Подобно этому и крещение верующих есть образ их собственной смерти, погребения и воскресения, а может быть, также и память о крещении Христа».

— Остановитесь, мистер Перси, вы уверены, что читаете не ошибаясь?

— Да, совершенно уверен. Вот книга, посмотрите сами.

— Нет, но я подумала, что вы разыгрываете меня. Во всяком случае, Макнайт был, должно быть, баптистом. Никто из тех, кто верил в окропление и практиковал его, не мог бы так написать.

— Возможно, он был баптистом. Давайте посмотрим титульный лист и предисловие и выясним, кем он был. Из них видно, что Джеймс Макнайт, доктор богословия, родился 17 сентября 1721 года. Получил право проповедовать от пресвитерии Ирвина шотландской пресвитерианской церкви. Рукоположен в Мейболе в 1753 году. В 1769 году избран модератором Генеральной ассамблеи пресвитерианской церкви и оставался на этой должности более двадцати лет. Это краткое жизнеописание, помещенное перед первым томом его «Заметок», сообщает нам далее, что он потратил около тридцати лет жизни на подготовку этих «Заметок» и что «вся рукопись была переписана его собственной рукой не менее пяти раз». Следовательно, это обдуманные и тщательно выраженные мнения одного из самых выдающихся и ученейших докторов богословия и председательствующего лица пресвитерианской церкви в стране, где он жил. Разумеется, его нельзя заподозрить ни в каком расположении к безвестной и презираемой секте, называемой баптистами.

— Что ж, читайте дальше. Богословы люди загадочные.

— Это все, что он говорит об этом стихе. Но вот пятый стих: «Соединены», и так далее.

«Погребение Христа и верующих, сперва в воде крещения, а затем в земле, вполне уместно сравнивается с посевом семян в землю, потому что в обоих случаях следствием является оживление, возвращение к состоянию большего совершенства».

— Он, безусловно, считает крещение погребением в воде. Но, возможно, он полагает, что было несколько крещений и что окунание было одной формой, или способом, а окропление другой.

— Нет, вот его примечание к Эфесянам 4:5. «Один Господь, одна вера, одно крещение».

«Вы все, — говорит он, — служите одному Господу и все имеете один предмет веры и все исповедали эту веру одним и тем же образом крещения».

— Есть ли у него еще что-нибудь на эту тему?

— Да, вот, на 1-е Коринфянам 10:2: «И все крестились в Моисея в облаке и в море».

«Так как израильтяне, будучи скрыты от египтян под облаком и пройдя через Чермное море, были приведены к исповеданию своей веры в Господа и в раба Его Моисея, апостол весьма справедливо представляет их крещенными в Моисея в облаке и в море».

И вот еще, 1-е Коринфянам 15:29: «Иначе, что будут делать те, кто крестится за мертвых, если мертвые не воскресают вообще? зачем тогда они крестятся за мертвых».

«Иначе что станут делать, чтобы возместить свою потерю, те, кто погружен в страдания ради воскресения мертвых».

И вот еще, Евреям 9:10: «различных омовениях (баптисмос)».

«Лишь с яствами и питиями и разными погружениями и обрядами, относящимися до тела».

Еще одно место, и мы исчерпаем все, что он говорит на эту тему.

1-е Петра 3:21: «Подобный образ, к которому и крещение также ныне спасает нас (не удаление грязи плоти, но ответ доброй совести по отношению к Богу,) воскресением Иисуса Христа» и так далее.

«Вода крещения здесь названа противообразом воды потопа, потому что потоп был прообразом, или символом, крещения в трех отношениях.

1. Построив ковчег и войдя в него, Ной показал крепкую веру в обетование Божие о его сохранении посредством той самой воды, которой предстояло погубить допотопных людей за их грехи. Так и мы, отдавая себя на погребение в воде крещения, показываем подобную веру в обетование Божие, что хотя мы умираем и погребаемся, Он спасет нас от смерти и наказания за грех, воскресив нас из мертвых в последний день.

2. Как сохранение Ноя живым в течение девяти месяцев потопа есть образ сохранения душ верующих в состоянии смерти, так и сохранение верующих живыми, пока они погребены в воде крещения, есть предызображение того же события.

3. Как вода потопа погубила нечестивых, но сохранила Ноя, неся на себе ковчег, в котором он был заключен, пока воды не убыли и он не вышел жить снова на земле, так и о крещении можно сказать, что оно губит [или изображает гибель] нечестивых и спасает праведных, ибо предызображает оба эти события. Смерть нечестивых оно предызображает погребением крещаемого в воде, а спасение праведных поднятием крещаемого из воды».

— Итак, мистер Перси, — сказала Феодосия, — что вы думаете об этом свидетеле? Хотите ли вы подвергнуть его перекрестному допросу или задать ему еще какие-нибудь вопросы?

— Да, я хотел бы спросить преподобного доктора Макнайта, практиковал ли он окропление при крещении, и если да, то на каком основании он мог поддерживать практику, столь отличную от его собственного толкования учения Писания.

— Поскольку доктор Макнайт не ответил в своих сочинениях и лично здесь не присутствует, — предложил мистер Кортни, — то, возможно, будет достаточно обратиться к другому представителю той же церковной организации. Если у вас есть «Лекции о Послании к Римлянам» доктора Чалмерса, вы найдете ответ на этот вопрос.

— Да, сестра, разве ты не помнишь, мама на днях купила «Лекции» Чалмерса? Я пойду принесу книгу, — сказал Эдвин.

— Ага, вот, страница 152, Римлянам 6:4–7. «Первоначальное значение слова “крещение” — погружение, и хотя мы считаем безразличным, будет ли установление, носящее такое имя, совершаться этим способом или окроплением, однако мы не сомневаемся, что преобладающей формой совершения его во дни апостола было действительное погружение всего тела под воду. Мы обращаем на это внимание затем, чтобы пролить свет на аналогию, проводимую в этих стихах. Иисус Христос смертью претерпел такое крещение, именно погружение под поверхность земли, откуда вскоре вышел снова воскресением. Мы же, будучи крещены в смерть Его, как предполагается, совершили подобный переход: в самом акте нисхождения под воду крещения отказались от старой жизни, а в акте восхождения вышли во вторую, или новую, жизнь». Здесь мы видим ясное признание хорошо установленного факта, что значение слова «крещение» есть погружение и что практика апостольской церкви соответствовала этой истине. Но вопреки этому мы встречаем откровенное заявление, «что мы (пресвитериане) считаем безразличным, будет ли установление, носящее такое имя, совершаться этим способом или окроплением».

— Но, мистер Кортни, как это может быть «безразличным»? Если слово означает погружение, то погружение и повелел Христос, и «установление, носящее такое имя», есть «погружение». Как можно совершить погружение окроплением? Право, эти богословы странный, загадочный народ. Я не могу их понять. Христос повелевает мне креститься, крещение означает погружение, значит, конечно, если Он что-то имел в виду, то имел в виду погружение. Но эти великие и добрые люди говорят мне, что «безразлично», сделаю ли я то, что Он повелел, или нечто совершенно иное.

— Простите, мисс Феодосия, но они так неразумны и так загадочны только тогда, когда заблуждаются и ослеплены предубеждениями воспитания или привязанностью к формам и догматам своей церкви.

— А я привыкла думать, что они вообще едва ли могут заблуждаться. До вчерашнего дня я принимала на веру, что все, что говорили о учении слова Божия священники нашей церкви, разумеется, правда. Я и теперь едва могу поверить, что это не так. Я не могу понять, как могут ошибаться те, кто так мудр, так учен, так благочестив, так жаждет познать истину и кто проводит все свое время, изучая и преподавая ее, или как простая девушка вроде меня может расходиться с ними и все-таки быть права. Я боюсь сделать хоть один шаг против учения моего пастора, хотя ясно вижу (как мне кажется), что ступлю на скалу непреложной истины Божией! Как может быть, что столь добрые люди говорят одно, а делают другое? Как они пытаются оправдать свое «безразличие» к заповедям Христа? Они ведь приводят какую-то причину?

— Думаю, большинство из них не беспокоятся об этом предмете: они мало о нем думают и мало заботятся, не считая его необходимым для спасения. Когда же они думают или читают об этом, то чтобы успокоить свой ум или ответить оппоненту. У них есть практика их церкви, полученная по преданию, и они принимают на веру, что она правильна. Они находятся там, где были вы день или два назад, когда принимали на веру, что служители вашей деноминации не могут ошибаться. Они не думают, что их церковь может быть неправа, и поэтому выкручивают, искажают и мучают Писание, как вы видели у мистера Барнса, или открыто отодвигают его учение как нечто «безразличное», как мы видели у доктора Чалмерса, лишь бы сохранить обычай церкви.

— Но, — спросила Феодосия, — не одинок ли доктор Чалмерс в этом «безразличии»? Конечно, нашим священникам (которых я в учености и благочестии всегда считала не имеющими себе равных в мире) не свойственно говорить о буквальном послушании заповедям Христа как о деле, не имеющем значения. Мне это кажется граничащим с полным нечестием, почти с кощунством. Я в смятении и изумлении.

— Если вы продолжите свои изыскания еще некоторое время, то перестанете изумляться почти любым утверждениям сторонников окропления, — сказал мистер Кортни. — Вы, например, обнаружите, что они признают в одной фразе, что погружение было принято Христом и практиковалось апостолами, а в другой выставляют его на осуждение и отвращение каждого христианина как неприличный и мерзкий обряд. Что же до вашего вопроса, то доктор Чалмерс отнюдь не одинок, он просто вторит мнению Кальвина, основателя вашей церкви, и других ее выдающихся защитников. «Совершенно безразлично, — говорит Кальвин, как цитирует профессор Стюарт, — погружается ли крещаемый целиком или лишь окропляется, обливаясь водой. Это должно быть предоставлено выбору церквей в разных странах, хотя слово “крестить” означает погружать, и обряд погружения практиковался древней церковью». «Под этим мнением, — говорит профессор Стюарт, — я подписываюсь всецело и от всего сердца».

— Вот так так! Эти пресвитерианские доктора богословия самые загадочные люди на свете, как мне кажется. Они охотно признают, что слово означает «погружать» или «окунать» и что погружение практиковалось в первых церквях (а, конечно, если таково значение слова, то оно и должно было практиковаться в первых церквях, потому что те не могли ошибиться в понимании заповеди). И однако они говорят нам, что «совершенно безразлично», исполняем мы заповедь или нет. Занимают ли другие деноминации, выступающие против баптистской, ту же позицию?

— За всех я отвечать не могу, — сказал мистер Кортни, — за некоторые могу. Вот у меня выписка из сочинений мистера Джона Уэсли, основателя методистов, самой многочисленной из сект младенцекрещенцев в нашей стране. Он говорит в своих примечаниях к Римлянам 6:4: «Здесь есть намек на древний способ крещения погружением». А в своем дневнике, том 3, страница 20, он рассказывает, «что Мэри Уэлч, одиннадцати дней от роду, была окрещена по обычаю первой церкви и по правилу англиканской церкви погружением».

На странице 24 того же тома он говорит: «Меня попросили окрестить ребенка мистера Паркера, второго бейлифа Саванны, но миссис Паркер сказала мне, что ни мистер Паркер, ни она не согласятся, чтобы его окунали. Я ответил: если вы засвидетельствуете, что ребенок слаб, будет достаточно (так сказано в Требнике) полить его водой. Она возразила: нет, ребенок не слаб, но я решила, что его не окунут. Этого довода я опровергнуть не мог, и я пошел домой, а ребенка окрестил другой».

— Выходит, — сказала Феодосия, — что мистер Уэсли привел свою практику в согласие с верой. Он верил, что крещение есть погружение, и вовсе отказался крестить, если не мог сделать это согласно слову Божию. Я уважаю этого человека за последовательность.

— Но все же, — сказал мистер Перси, — не похоже, чтобы им руководило слово Божие. Им руководил «Требник». Слово Божие не делает исключения для тех, о ком могут засвидетельствовать, что они «слабы», но по авторитету «Требника», или формуляра англиканской церкви, мистер Уэсли был вполне готов обойтись без окунания и применить обливание, если бы родители только засвидетельствовали.

— Больше того, — добавил мистер Кортни, — судя по его последующему поведению, он чувствовал себя так же вправе менять установление Христа, как и составители Требника, ибо, организуя свои общества и давая им «Дисциплину» как их основной закон, он повелел совершать крещение окроплением или обливанием, если стороны того желали.

И хотя мистер Уэсли однажды отказался крестить кого-либо, если нельзя было сделать это погружением «по обычаю первой церкви» или при свидетельстве о слабости, его последователи по его указанию и по власти его «Дисциплины» применяют почти исключительно окропление и называют погружение грубой и неприличной практикой, хотя иногда и совершают его, чтобы успокоить слабую совесть, лишь бы не потерять члена церкви.

Мартин Лютер, великий реформатор и основатель лютеранской церкви, явно придерживался того же мнения, что и другие известные младенцекрещенцы, о которых мы говорили. Назвав крещение символом смерти и воскресения, он говорит: «По этой причине я желал бы, чтобы те, кого следует крестить, погружались в воду целиком, согласно смыслу слова и значению таинства, как оно, без сомнения, и было установлено Христом». Однако Лютер отец окропляющей церкви — лютеранской; и сделал он так или нет, но очевидно, что его последователи, подобно докторам Чалмерсу и Кальвину, считают это «безразличным».

— Достаточно, мистер Кортни, — ответила девушка. — Я лишь хотела узнать, виновны ли другие деноминации в той же непоследовательности, что и наша.

После еще нескольких слов мистер Перси и мистер Кортни откланялись.

Миссис Эрнест, мать, все время этой беседы тихо сидела в углу, усердно подшивая оборки. Она не принимала участия в споре, но как только джентльмены ушли, повернулась к Феодосии и сказала:

— Дорогое дитя, я совершенно потрясена твоим поведением сегодня вечером.

— Но, мама, — сказала девушка в изумлении, — что я сделала? Я не сознаю ничего неподобающего.

— Ты думаешь, что вполне прилично и достойно говорить так, как ты говорила сегодня вечером, о добрых и выдающихся священниках нашей церкви? У меня мурашки пошли по коже и сердце загорелось, когда я слушала, как этот наглый маленький баптистский педагог обвиняет такого человека, как доктор Альберт Барнс, в искажении Писания и затемнении истины. Любопытно, считает ли он, что ученый и благочестивый пресвитерианский священник вроде мистера Барнса скорее может быть «ослеплен предубеждением и страстью», чем невежественный баптистский школьный учитель. Ты думала, что я не слушаю, но хотя я и не принимала участия в вашем разговоре, уверяю тебя, я слышала каждое слово, и если бы не присутствие мистера Перси, я бы, пожалуй, не удержалась и выставила этого типа из своего дома. Как ты могла быть так лишена всякой доли самоуважения и всякого почтения к своей церкви, церкви твоей матери и твоих дедушки и бабушки, в которой ты родилась и выросла, чтобы позволить человеку так говорить в твоем присутствии? Говорю тебе, мне было за тебя совершенно стыдно! Если этот мистер Кортни еще раз покажется в моем доме, я, кажется, оскорблю его.

— Мама, что же такое сказал мистер Кортни, что было так неприлично и оскорбительно? Мне он показался просто человеком, стремящимся добраться до истины.

— Как это что? Разве он не сказал, что наши священники искажают Писание? Разве не сказал, что они отодвигают заповеди Христа как дело «безразличное»? Любопытно, не воображает ли он, что знает Писание лучше доктора Чалмерса или мистера Барнса или даже самого слабого священника нашей церкви? Я всегда слышала, что баптисты невежественная, фанатичная и нетерпимая секта, и теперь верю в это как никогда. Только подумать, что...

— Но, мама, позволь мне сказать хоть слово. Мистер Кортни в самом деле намекнул, что мистер Барнс затемнил и исказил Писание, но разве он не доказал этого, прежде чем сказать? Это мистер Перси прочел в заметках мистера Барнса, что для выяснения значения слова «крестить» надо смотреть в Старом Завете те пятнадцать мест. Мы посмотрели и нашли, что в четырнадцати из пятнадцати речь шла об окунании и ни в одном об окроплении или обливании. Это мистер Перси прочел, что «значение слова не окроплять и не погружать, а окунать с целью окропить или с какой-либо иной целью». Это мистер Перси прочел у доктора Чалмерса, что «мы (пресвитериане) считаем безразличным», совершается ли установление Христа так, как Он повелел, или каким-либо иным образом. И вот, если мистер Барнс сам доказывает, что слово значит «окунать» с целью окропить или с какой-либо иной целью, а потом говорит нам, что это можно сделать и обливанием, разве он не затемняет предмет странной мешаниной слов? Так ли уж неправ был мистер Кортни, указывая на эти очевидные уловки мистера Барнса или на откровенно признанное пренебрежение доктора Чалмерса к повелению Иисуса Христа и к практике апостольских церквей?

Если пресвитериане повинны в такой непоследовательности, я сожалею об этом и стыжусь, но не могу этого не видеть, когда мое внимание на это обращено. И я совершенно не понимаю, как могло бы быть достойно меня сердиться на тех, кто был так добр, что указал мне на это. В этом вопросе я чувствую, что готова учиться истине даже у безбожника или у дурака, если они могут мне помочь.

— Истинный друг, — сказала мать, — скрывает слабости друга, а не разглашает их и не злорадствует над ними. И даже если наши священники и сказали и сделали несколько необдуманных и глупых вещей, не пристало такой пресвитерианке, как ты, говорить о них или позволять другим говорить о них так презрительно в твоем присутствии. Если у тебя нет чувства обиды, то знай, что оно есть у меня, и у мистера Кортни тоже, если он явится сюда с новой баптистской бранью в адрес наших благочестивых и ученых священников.

— Но, мама, если наши священники ошибаются (а будучи людьми, они, конечно, могут ошибаться), как же может быть дурно указывать на их ошибки и оберегать ищущих истину от того, чтобы они в них впали?

— Я не говорю, — ответила мать, — что дурно указывать на какие-либо мелкие ошибки, которые они по недосмотру допустили, если это делается мягко, по-джентльменски, вежливо и по-христиански. Но разве по-доброму, разве вежливо, разве по-христиански обвинять великого и доброго человека вроде мистера Барнса в том, что он мучает, искажает и затемняет Слово Божие ради какого-то церковного догмата или обычая? И ты называешь это джентльменским?

— Дорогая мама, прошу тебя, не сердись так на меня. Я в самом деле не понимаю, почему нельзя называть вещи своими именами. И должна признаться, что насколько я понимаю смысл слов, мистер Барнс в этом вопросе действительно затемняет и искажает язык Писания, а доктор Чалмерс действительно ясно дает понять, что не важно, исполняем ли мы в этом установлении то, что повелел Христос, или нечто другое, чего Он не повелевал. И я начинаю опасаться, что и другие на нашей стороне в этом споре находятся в том же положении. Не менее ли непоследовательны те, кто на другой стороне, мне еще предстоит узнать.

— Ну, дитя мое, не знаю, что с тобой делать. Ты уважаешь мнение ученых и превосходных священников нашей церкви не больше, чем мнение самых невежественных людей.

— Я решила, мама, что больше никогда не буду доверять одним лишь утверждениям какого-либо человека или какой-либо группы людей, кроме тех святых мужей, которые говорили, движимые Духом Святым. Все, что я сама смогу найти в Книге ясно написанным, тому я и буду верить. Отныне Библия моя единственная руководительница, и о смысле ее я буду судить сама.

— Но, дитя мое, неужели ты думаешь, да и может ли быть, что ты способна судить об истинном толковании Слова так же хорошо, как великие и добрые люди, отдавшие всю жизнь его изучению?

— Нет, мама. Но как быть, если эти великие и добрые люди расходятся между собой? Должна ли я стать католичкой, чтобы приобрести непогрешимого священника? Если я этого не сделаю, мне придется отстаивать свое право на собственное суждение. Я отвечаю только перед Богом, и только Его Слово будет мне руководителем. Мне казалось, что ты и пастор Джонсон ободрите меня и поможете мне исследовать этот или любой другой вопрос, связанный с моей верой и жизнью по вере. Я знаю, что он всегда говорил нам, чтобы мы сами исследовали Писание, и что «каждый будет полностью убежден в своем уме.».

— Конечно, дитя мое, но мы думали, что твои исследования скорее укрепят, чем поколеблют твою веру в наше учение, а ты, кажется, теряешь уверенность, а не обретаешь ее. Эти занятия, по-видимому, лишь тревожат и расстраивают твой ум, и я боюсь, что если ты продолжишь, они закончатся твоим расставанием со всеми нами. Как же мне не желать, чтобы ты оставила эти мучительные исследования? Пока ты этого не сделаешь, я едва могу чувствовать, что ты моя родная Феодосия. Ты уже начинаешь казаться мне чужой. Клянусь, ты разобьешь мне сердце. — И, побежденная материнскими чувствами, она разрыдалась, и дочь охотно присоединилась к ней.

Третий вечер занятий

Содержит свидетельства пастора, призванные доказать, что Иоанн вовсе не погружал, а Христос не входил в воду, но был крещен окроплением на берегу реки.

Преподобный мистер Джонсон более двадцати лет был пастором большой и богатой общины. Большинство молодых людей из его паствы выросли под его пастырским попечением, и старые и молодые привыкли считать его слово Евангельской истиной; когда мисс Эрнест дерзнула высказать, что ее никогда не крестили, и потребовала у него доказательства, это был, вероятно, первый случай, чтобы одно из «крещеных детей его церкви» выразило в его присутствии хоть какое-то серьезное сомнение в полной власти его голого, ничем не подкрепленного слова.

После краткого визита к миссис Эрнест, о котором мы рассказали, он отправился в свой кабинет и приступил к подготовке проповеди, которая, как он надеялся и рассчитывал, должна была предотвратить у остальных членов его общины всякую попытку исследовать этот вопрос самостоятельно.

В этой проповеди он не собирался называть баптистов по имени, не собирался опровергать и даже осуждать их мнения и обычаи. (Это могло бы привлечь к ним внимание, тогда как он хотел его от них отвлечь.) Но он решил описать и заклеймить как выродившихся и низких отступников всех тех, кто, пренебрегши обязательствами, наложенными на них в раннем младенчестве, и тысячью безымянных уз, связывавших их в детстве и юности с церковью, в которой они родились и в которой были торжественно посвящены Богу в крещении, в чьем учении они были наставлены родительскими устами и в чье общение были приняты публичным исповеданием веры, будут все же склонены каким-нибудь новоприбывшим прозелитом покинуть веру отцов и общение собственной церкви и оторваться, как блуждающие звезды, чтобы затеряться во тьме антипресвитерианских заблуждений.

Этот путь, был он уверен, вернее сохранит мир и единство его церкви и достоинство ее пастора, чем любая попытка рассуждать об учении этой безвестной секты баптистов, которые так внезапно начали привлекать внимание в его селении. Он обрушит на сомневающихся и вопрошающих такую бурю общественного негодования, что впредь никто не посмеет сомневаться, но тем временем необходимо в частном порядке разрешить те сомнения, что уже были высказаны.

Итак, составив тезисы своей речи, он подошел к книжному шкафу и снял с полки те авторитеты, которые освежили бы его память по предмету крещения, особенно в отношении трудностей, указанных Феодосией и мистером Перси. Рассмотрение их заняло время до глубокой ночи и продолжилось на следующее утро.

Очень рано на следующий вечер, имея ум, до краев наполненный всеми «сильными доводами», на которых обыкновенно основывают свое дело младенцекрещенцы, он снова пришел к миссис Эрнест и ее дочери.

— Итак, мадам, — сказал он, — как наша беседа на днях подействовала на вашу дочь? Надеюсь, она перестала так сильно мучиться этими новыми идеями.

— Право, мистер Джонсон, ей становится все хуже и хуже, и я начинаю думать, что мистер Перси идет по тому же пути. Мне так жаль, что Эдвин позвал этого маленького баптистского учителя. У меня сердце горело, когда я слушала, как они говорили о добрых и благочестивых священниках нашей церкви. Мне казалось, что они не уважают служителя Евангелия, и даже доктора богословия, больше, чем плотника или французского учителя танцев.

— Как так, миссис Эрнест? Я уверен, что ваша дочь слишком хорошо воспитана, чтобы говорить непочтительно о каком-либо служителе Евангелия или допускать это при себе.

— Именно это я ей и сказала. Я сказала, что мне за нее стыдно, и...

— Но скажите, пожалуйста, мадам, что произошло? Что было сказано такого неподобающего?

— Да только подумайте, этот маленький дерзкий баптистский педагог имел наглость сказать, сэр, здесь, в моем доме, что наши священники искажают Писание, обманывают слушателей, отодвигают установления Христа и подставляют на их место другие, и я не знаю, что еще. Я так рассердилась, что едва видела.

— Возможно ли! И ваша дочь все это слышала?

— Да, сэр, и хуже всего то, что она, боюсь, сэр, больше чем наполовину этому верит. Вы не представляете, как она переменилась, сэр! Прежде у нее не было ни капли своеволия. Она всегда была такой мягкой, ласковой, готовой во всем уступать любому, но в этом вопросе она очень упряма и заявляет, что не поверит ничему, кроме того, что сама увидит в Библии, даже если услышит это из ваших собственных уст и от всех остальных священников нашей церкви.

— О, сэр, — продолжала она, всхлипывая (материнские чувства начали одолевать ее), — если вы ничего для нее не сделаете, она будет потеряна для всех нас! Постарайтесь показать ей, где в Библии это окропление. Если она увидит его там, она поверит.

Мистер Джонсон был вполне намерен заставить ее увидеть окропление, если сможет, но не вполне был уверен, в каком месте он его найдет, и, не успев еще как следует поразмыслить об этом, увидел, что девушка вошла в гостиную.

Она на мгновение, казалось, слегка смутилась, очевидно, от сознания, что стала предметом разговора, но приветствовала пастора сердечно и почтительно. Ему показалось, что хотя она была бледнее обычного, за последние несколько дней она стала еще прекраснее. Необычная умственная работа, возбуждение от нового предмета исследования и спокойное, но твердое и торжественное решение узнать и исполнить весь свой долг придали ее глазам новый, более яркий свет, а лицу какое-то странное, необычное сияние, будто дух, взволнованный до самой глубины этими новыми побуждениями и горящий небесным огнем, светил сквозь свой плотский покров и озарял ее лицо почти неземным светом.

Мог ли он допустить, спрашивал он себя, что это прелестное существо может говорить непочтительно о священном?

Увы, как мало ее мать и он сам понимали природу ее чувств. Никогда в жизни священное не казалось ей таким священным. Именно потому, что те великие и добрые люди, на которых она привыкла с младенчества смотреть с благоговением, теперь сами, как ей казалось, играли священным, она не могла больше смотреть на них так, как прежде. Слово Божие, заповеди Иисуса Христа, установления Евангелия — вот что было священным. Никогда они не были так страшно священны, как теперь. И что она могла думать о тех, кто, служа у алтаря Божия, искажает и затемняет Его Слово, чтобы скрыть истину от тех, кто ищет знания? Что она могла думать о тех, кто считал заповеди Христа и установленные Им обряды «безразличным делом»? Она действительно в какой-то степени перестала чтить (так называемых) служителей Христа, которые могли быть так неверны своим священным обязательствам, чтобы играть святым Словом Божиим ради поддержания символа веры или обычая своей церкви. Но, о, как глубоко, как горячо, как неизъяснимо было ее благоговение перед самим Словом! Как жадно, как мучительно желала она знать, чего оно требует от нее в вере и в деле.

Возможно, пастор отчасти догадывался об истинном состоянии ее души в этом отношении, потому что обратился он к ней с необычным и в высшей степени почтительным вниманием. Он инстинктивно чувствовал, что теперь ее нельзя ругать, как школьницу, и нельзя убеждать голыми утверждениями.

Больше того, он чувствовал странную скованность в присутствии этой искренней, сильной духом девушки и размышлял, как лучше всего заговорить о предмете, ради которого пришел, когда она избавила его от затруднения, заговорив о нем сама.

— На днях у вас не хватило времени, — сказала она, — закончить свои замечания о крещении. Вы сказали мне, как вы помните, что есть добрые и достаточные доказательства того, что наш Спаситель вовсе не был крещен в реке, а был крещен окроплением, и, конечно, если так, то окропление есть христианское крещение.

— Вы излагаете дело несколько слишком резко, дочь моя. Я хотел сказать лишь, что нет доказательств того, что Он был крещен в реке, и что крещение, которое Он повелел (крещение Евангельского домостроительства), совершалось окроплением.

— Прошу вас, мистер Джонсон, не запутывайте меня. Хотите ли вы сказать, что крещение, которому подчинился Христос, и крещение, которое Он повелел, были две разные вещи, из которых одно было погружением, а другое окроплением?

— Не совсем, дочь моя, я хотел сказать только, что они могли быть разными. Крещение Иоанна не было христианским крещением. Это было крещение покаяния, призванное ввести христианство. Оно приготовило путь Евангелию, но само не было частью Евангельского домостроительства.

— И все же, мистер Джонсон, Марк говорит, что оно было «НАЧАЛО евангелия Иисуса Христа». Но для меня нет разницы, было оно христианским крещением или нет. Я хочу знать только о совершенном действии. Иоанн что-то делал, и это названо крещением. Множество людей приходили к нему и были крещены им в реке Иордане. Иисус также пришел к нему и был крещен в реке Иордане. Затем Иисус Сам пошел в Иудею и там оставался и крестил; и в то же время Иоанн также крестил в Еноне близ Салима, и Иисус крестил больше, чем Иоанн. Эти крещения ограничивались иудеями, но после Своей смерти Иисус сказал ученикам идти и проповедовать Его Евангелие всем прочим народам и крестить их; и из Деяний мы узнаем, что те, кто с радостью принял Слово, были крещены, и иудеи, и язычники.

Так вот что я хочу знать: когда Иоанн крестил, он совершал определенное действие. Когда Иисус и Его ученики крестили, разве они не совершали то же действие? И когда Он повелел крестить и язычников, разве Он не повелел совершать то же действие, и разве ученики не совершали того же действия во исполнение этого повеления? Употреблено одно и то же слово, разве оно не значит одно и то же?

— Если так, дитя мое, то оно должно означать что-то помимо погружения, потому что во многих из этих случаев крещения погружение было исключено. На самом деле совершенно несомненно, что Иоанн не погружал тех, кого крестил, хотя если бы и погружал, из этого не следовало бы, что Христос повелел погружение. Иоанн мог делать одно, а Христос мог повелеть нечто другое.

— Совершенно верно, мистер Джонсон, мог, но где доказательство, что так и было? Меня могли бы звать Сьюзен, но тогда меня не называли бы Феодосией. Если бы Он имел в виду другое действие, Он употребил бы другое слово.

— Не в том случае, если слово может означать и то, и другое. Вы знаете, что мы утверждаем, будто слово «крестить» означает окроплять, лить, смачивать, омывать¹ так же истинно, как и окунать или погружать.

— Что ж, мистер Джонсон, даже предположив, что оно имеет все эти значения, ученики должны были понять, что Спаситель употребляет его (говоря об Его установлении) в каком-то одном из них, и это одно определялось бы Его собственным примером. То, что Он получил как крещение от Иоанна в Иордане, они всегда считали бы крещением и необходимо полагали бы, что Он имеет в виду это действие, употребляя слово, даже будь у него сотня значений. Но если вы простите мне, что я так назойлива, я хотела бы знать, каково доказательство того, что греческое слово «крестить» имеет все эти различные значения? На днях мы смотрели в греческом лексиконе, чтобы найти значение слова, и не нашли среди определений ничего ни об окроплении, ни об обливании.

— Вы смотрели в греческом лексиконе. Вы ведь не умеете читать по-гречески?

— Нет, сэр, но брат Эдвин изучает язык, он нашел слово, а определение я могла прочесть.

— И вы думаете, что вы с Эдвином компетентные критики спорного пункта греческого языка?

— О нет! Мистер Джонсон, не смейтесь надо мной. Если бы вы знали, как я жажду познать истину, то, я уверена, вы посочувствовали бы мне и помогли. Мы не думали, что что-либо знаем об этом, и потому пошли в лексикон учиться. Я ссылалась не на мнение Эдвина, а на мнение ученого профессора Донегана. А мистер Перси с тех пор рассмотрел немалое число других знатоков греческого по тому же вопросу и не нашел, чтобы хоть один из них приводил окропление как одно из значений слова «крестить», хотя все согласны насчет окунания.

— Значит, вы, Эдвин и мистер Перси возомнили себя способными учить таких людей, как доктор Миллер и другие ученые богословские писатели нашей церкви, значению греческого языка! Не собираетесь ли вы вскоре написать комментарий на Писание? Или книгу по практическому богословию? Под совместной редакцией мисс Эрнест и мистера Перси!

Девушка в изумлении посмотрела на пастора. Она густо покраснела, на глаза ей навернулись слезы, голос пресекся. Она ожидала сочувствия и помощи, а встретила насмешку и порицание. Бедняжка, она не знала, как трудно тому, кто давно привык управлять другими умами и чье голое утверждение принималось как бесспорная истина, когда от него требуют доказательств. Если он сказал, что «крестить» значит окроплять, какое право имела она, бедная простая девушка, сомневаться в его слове или просить свидетельств? Ведь даже он сам, служитель Евангелия, никогда не требовал доказательств, когда это говорил доктор Миллер. Он всегда принимал на веру, что крещение есть окропление, иначе такие люди, как доктор Миллер, не утверждали бы этого, а церковь не повелевала бы и не дозволяла бы этого.

Наступила неловкая пауза, ибо Феодосия была слишком глубоко уязвлена и смущена, чтобы знать, как начать снова.

Мистер Джонсон видел, что произвел глубокое впечатление, хотя не вполне был уверен в его природе. И он сказал очень мягко:

— Дорогое дитя, не претендуйте на то, чтобы быть мудрее своих наставников. Я могу торжественно заверить вас, как христианин и христианский служитель, что слово, которое мы переводим «крестить», законно означает применение воды любым способом, равно как и погружение, что бы ни говорили лексиконы; а если так, то окропление есть такое же крещение, как и окунание. Количество употребляемой воды не влияет на действительность установления.

Феодосия не ответила. Она чувствовала, что бесполезно снова просить доказательств, и если она не расположена была поверить даже торжественному заявлению пастора о значении слова «крестить», то лишь потому, что помнила, как доктор Барнс доказал, что оно означает «не окроплять», а «окунать»; что Стюарт признавал это его преобладающим и обычным значением; что великий доктор Чалмерс прямо утверждал, что его значение окунать и что именно погружение практиковалось в ранних церквях; что Макнайт и другие самые выдающиеся и ученые младенцекрещенцы все вполне согласны с лексиконами, давая погружение как истинное значение и доказывая, что таково было понимание и практика апостольских церквей. Чему могут учить баптисты, она не знала, так как еще не прочла ни одной баптистской книги. У нее хватало здравого смысла понять, что если бы в Слове было какое-либо окропление или обливание, такие люди, как Стюарт, Чалмерс и Макнайт, непременно нашли бы его и выставили перед миром в оправдание своей практики. Хотя она и молчала, она была далека от удовлетворения.

Мистер Джонсон, руководствуясь пословицей «молчание есть знак согласия», счел этот пункт решенным:

— А теперь, — продолжал он, — если это так, если слово означает окроплять или лить так же, как и погружать, то очевидно, что Иоанн мог окунать, а Христос мог повелеть окропление и все же употребить то же слово, которым описывается крещение Иоанна. Я мог бы на этом остановиться, но пойду дальше и утверждаю, что крещение Иоанна вовсе не было погружением.

— Добрый вечер, мистер Джонсон, я рад слышать, что вы это говорите, — сказал мистер Перси, который случайно вошел в эту минуту и услышал это странное утверждение. — Если мы только сможем это установить, мы выбросим баптистов из суда.

— Нет ничего легче, мистер Перси, — сказал пастор. — Это не могло быть погружением, во-первых, потому что погружение было невозможно.

— Разумеется, — сказал мистер Перси, — если погружение было невозможно, то это не могло быть погружением. Что невозможно, того сделать нельзя.

— Прекрасно, значит, вопрос решен, поскольку Иоанну было явно невозможно погрузить тысячи и тысячи (не говоря о миллионах) людей, приходивших к нему креститься.

— Не уверен, — сказал мистер Перси. — Во-первых, нужно определить, сколько их было, а затем, сколько Иоанн мог окунуть. Вы знаете, сколько их было?

— Точно не знаю, — сказал пастор, — но множество великое. Евангелист говорит, что к нему шли Иерусалим и вся Иудея и вся окрестность Иорданская и крестились от него. Население одного Иерусалима было огромным множеством, а если добавить к нему всю Иудею, то это, конечно, больше, чем один человек мог бы окунуть за время публичного служения Иоанна.

— Но, — сказал мистер Перси, — там не сказано, что шли все жители. Сказано, что шли места, из чего мы должны заключить, что шли какие-то из жителей каждого названного места. Это все равно что если бы я сказал, что на большом политическом съезде 1840 года весь Теннесси собрался в Нашвилле послушать Генри Клея. Я не имел бы в виду, что там был каждый мужчина, женщина и ребенок штата, а лишь то, что были люди из каждой его части. Так и Матфей говорит, что шел Иерусалим, то есть множество людей из Иерусалима, и Иудеи, и страны, лежащей вокруг Иордана; иначе говоря, страна была в толпе представлена так же полно, как и город. Кроме того, Иоанн крестил не всех, кто приходил. Он решительно отказал фарисеям и саддукеям, составлявшим большую часть иудейского народа. Поэтому я не вижу, как мы могли бы узнать точное число крещеных.

— Но нельзя отрицать, — сказал пастор, — что это была огромная толпа, слишком большая, чтобы один человек мог погрузить ее.

— Позвольте мне задать вопрос? — робко сказала Феодосия (она почти боялась говорить после той реплики пастора о совместной редакции с мистером Перси курса богословия). — Позвольте спросить, насколько дольше потребовалось бы времени, чтобы погрузить их по одному, чем чтобы окропить их по одному, как подобает, с благоговением?

— Мы не знаем, — сказал пастор, — что их окропляли по одному. Они могли стоять стройными рядами вдоль берега, а Иоанн, взяв пучок иссопа, мог окунать его в реку и окроплять их десятками, проходя вдоль рядов.

— Или же, — подсказал мистер Перси, — он мог запастись большим шприцем или водяным ружьем и, наполнив его из реки, направлять струю вдоль рядов, как я видел это в школе у мальчишек, окроплявших целую скамью учеников, прежде чем учитель успевал увидеть, кто это сделал.

Это было произнесено с таким совершенно серьезным видом, что пастор был вынужден принять это как поправку к собственному предположению, хотя не мог не видеть, в каком смешном свете оно выставляет и крестителя, и крещаемых; и, право, в рассказе евангелистов столько же свидетельств в пользу водяного ружья, сколько и в пользу иссопа.

— Есть еще одно соображение, — сказала Феодосия, — которое, как мне кажется, устраняет все затруднения и для личного окунания, и для отдельного окропления каждого. Евангелист говорит, что Иисус приобретал и крестил больше учеников, чем Иоанн. И когда ученики собрались после Его смерти, не похоже, чтобы там было очень великое множество. Значит, вероятно, как мне думается, хотя великие множества приходили к Иоанну и великие множества следовали за Христом, сравнительно немногие принесли плоды, оправдывающие их крещение. И кроме того, поскольку сказано, что Иисус крестил, хотя не Сам лично, а через Своих учеников, то и Иоанн мог совершать часть своих крещений через своих учеников.

— Сказано вполне в вашем духе, мисс Феодосия, — сказал мистер Перси. — Это действительно устраняет все затруднения. Крещение, чем бы оно ни было, должно было быть личным, индивидуальным действием; а так как окропить человека и произнести над ним нужную формулу слов занимает столько же времени, сколько окунуть его, то одно столь же возможно, как и другое, и то и другое вполне осуществимо при помощи учеников. Не так ли, мистер Джонсон?

— Нет, не так, но оставим это. У меня есть другая причина полагать, что Иоанн не погружал. Прямо сказано, что он крестил в Вифаваре при Иордане, и в пустыне, и в Еноне, где много воды, и в реке Иордан. Поскольку нигде не упомянуто о реке в Вифаваре или озере в пустыне, справедливо заключить, что большого количества воды не требовалось, и, следовательно, что бы он ни делал в Иордане, в Вифаваре или в пустыне он не погружал.

— Почему же нет, мистер Джонсон? Мне нетрудно понять, что он крестил в пустыне, Вифаваре и Иордане одновременно. Иудеи (как я узнала на уроках воскресной школы) называли пустыней любое малонаселенное место, а Вифавара была бродом или перевозом на восточном берегу Иордана. Если местность была безлюдной, ее называли бы пустыней, и крещение, совершенное в Иордане в этом месте, с равным правом можно было бы назвать совершенным в пустыне, в Вифаваре или в Иордане. Так же как я могла бы сказать, что человека крестили в графстве Дэвидсон или в городе Нашвилле, хотя действие совершилось в реке Камберленд, там, где она проходит мимо города.

— Что ж, — сказал мистер Джонсон, — на этом пункте я не настаиваю и оставляю его тем охотнее, что у меня есть довод совершенно неопровержимый: сам Иоанн говорит, что он не погружал. Он повторял это свидетельство снова и снова: «Я действительно крещу вас водой к покаянию… он будет крестить вас Духом Святым, и огнем». «пришел я, — говорит он, — крестя водой», и еще: «кто послал меня крестить водой». Итак, когда я хочу узнать, как крестил Иоанн, я иду прямо к этому преподобному мужу в одежде из верблюжьего волоса и прошу его сказать мне самому. «Крестили ли вы погружением?» — «Нет, сэр, я крещу водою, а не в воде. Я был послан крестить водою, а не в воде, как Идущий за мною крестит Духом Святым, а не в Духе Святом, и огнем, а не в огне. Так и я крещу водою, а не в воде. Я применяю воду к человеку, а не человека к воде».

— В этом, пожалуй, есть какая-то сила, — сказал мистер Перси.

— Конечно, не только есть, но в этом целый мир силы. Это совершенно неопровержимо, сэр. Я готов основать наше дело на этом одном пункте. Вы легко понимаете, как можно окроплять водой, или поливать водой, но никто никогда не говорил, что можно погружать водою**.

Феодосия начала думать о своем пастыре так, как до его прихода. В конце концов он не собирался опираться во всем на свое голое слово. У него было доказательство, и он его представил, причем именно так, как она желала, из самой Книги. Но оставалось затруднение. Если Иоанн не погружал, то зачем он крестил в реке? Почему Иисус, крестившись, вышел из воды?

Это были непреодолимые затруднения, но она не знала, как их изложить, не показавшись мудрее своего учителя.

Мистер Джонсон, по-видимому, удовлетворенный одержанной победой, собрался уходить, хотя было еще рано, и пообещал вскоре зайти снова и показать, что во всем Новом Завете нет ни одного случая погружения как крещения.

— Мало того что Иоанн не погружал, — сказал он, — но в Книге вообще нет признания погружения как крещения. Ни до смерти Христа, ни после нее ученики никогда не окунали крещаемого в воду.

— Прошу вас, постойте еще минуту, — сказал мистер Перси. — Пока мы говорим о крещении Иоанна, я хочу задать один вопрос. Если Иоанн не погружал, зачем он крестил в реке? Если Иисус не был погружен, то почему Он оказался в воде? Если Филипп не погружал эфиопского евнуха, зачем они оба сошли в воду до крещения и вышли из нее после? В наши дни никто не входит в воду, чтобы крестить, кроме баптистов.

— Значит, они не входили в воду, — ответил мистер Джонсон, — не больше, чем мы, пресвитериане, теперь. Нет доказательства, что Иоанн, или Иисус, или Филипп, или евнух вообще когда-либо входили в воду.

— Как это возможно, — спросила Феодосия, — когда в Писании прямо сказано, что они крестились «в реке Иордане», и что Иисус «вышел из воды», и что Филипп и евнух «сошли оба в воду» и «вышли из воды»?

— Я знаю, что в нашем переводе так читается, — сказал пастор, — но в подлиннике сказано возле или у реки, а не в ней. И к воде, а не в воду, и от воды, а не из воды.

— Были ли переводчики нашей версии баптистами? — спросил мистер Перси.

— Нет, сэр. Хорошо известно, что они принадлежали к англиканской церкви.

— Были ли у них побуждения способствовать делу баптистов?

— Никаких, какие я мог бы вообразить.

— Как же они допустили такую грубую ошибку?

— Не могу сказать, но если бы они знали, что баптисты ухватятся за эти маленькие слова «в» и «из», я не сомневаюсь, что они были бы осторожнее. Теперь я надеюсь, мисс Феодосия, что ваш ум успокоился. Я постараюсь зайти к вам завтра, и тогда мы закончим этот вопрос. А пока позвольте пожелать вам доброй ночи.

Феодосия проводила его до двери, чтобы посветить ему, и, взглянув вдоль улицы в сторону, противоположную той, в которую он пошел, увидела, как Эдвин и мистер Кортни возвращаются с вечернего урока. Она не удержалась от желания услышать, что скажет учитель о крещении водою на берегу реки, дождалась, пока он подойдет, и пригласила его войти.

— Ну, Кортни, — сказал мистер Перси, когда тот вошел в гостиную, — теперь мы загнали вас в тупик.

— Почему? Что случилось? Нечто удивительное? У вас такой вид.

— Да, сэр. Дело в том, что у мистера Джонсона были какие-то сильные доводы, и сегодня вечером он их на нас обрушил. Он в самом деле доказал то, что говорил и что вам казалось невозможным: что крещение Иоанна не было погружением и что Спаситель вообще не входил в воду, а был окроплен на берегу.

— Ну и как он это доказал?

— По свидетельству самого Иоанна. Иоанн говорит, что крестил не в, а водою. Легко представить окропление водою, но никто никогда не слышал о погружении водою.

— И это все?

— Да, в этом суть довода.

— Возможно ли, — сказал мистер Кортни, — чтобы служитель Иисуса Христа позволял себе такие вольности со Словом Божиим!

— Что вы хотите сказать, мистер Кортни? Разве это не так? — спросила Феодосия в тревоге, потому что почувствовала, что если пастор обманул ее хотя бы в этом, она уже никогда не сможет доверять чьему-либо слову по этому вопросу.

— Мистер Перси, — сказал мистер Кортни, — вы читаете по-гречески? Впрочем, неважно, Эдвин нас поправит.

— Немного читаю, и когда был в практике, мог не хуже большинства наших выпускников, — сказал мистер Перси.

— В таком случае вы сможете судить, пытаюсь ли я вас обмануть. Что вы скажете, если обнаружите, что утверждение Иоанна, столь часто повторяемое, читается в греческом Завете в каждом случае «Я крещу вас в воде», ни разу «водою»? Что вы скажете, если прочтете, что Христос был крещен не только «в» Иордане, но «в» реку Иордан, то есть внутрь нее?

— Да я скажу, что вы одержали победу над всеми сомнениями и затруднениями, оставшимися в моем уме, и буду убежден, что Иоанн погружал и что Иисус был погружен им в Иордане.

— А я, — сказала Феодосия, — буду убеждена, что богословы самые странные люди на свете.

— Скажите лучше: пресвитерианские, или младенцекрещенческие, богословы, мисс Эрнест, потому что баптистам не приходится изворачиваться и вертеться под таким грузом заблуждений и противоречий, и потому они могут позволить себе говорить прямо правду, всю правду и ничего, кроме правды. Они могут позволить себе брать Библию, всю Библию и ничего, кроме Библии, с каждым словом, переведенным простым языком, и подчиняться ее решениям. Они не боятся исследования, не избегают никакого спора и им не нужно менять или скрывать ни единого слова священного свидетельства. Но давайте к нашему делу, уже становится поздно. Эдвин, у тебя здесь греческий Завет?

— Да, сэр, и мой лексикон, и грамматика.

— Принеси, пожалуйста.

— Эдвин, можешь ли ты сказать нам, каково первичное и обычное значение греческого предлога «эн»?

— Он означает «в», сэр, или «внутри», с идеей пребывания в каком-либо месте. (См. Греческую грамматику Буллиона, с. 170.)

— В чем разница между эн и эйс?

— Эйс означает движение снаружи внутрь. Эн соответствует английскому предлогу in, то есть русскому «в» на вопрос «где?», эйс соответствует английскому into, то есть «в» на вопрос «куда?», «внутрь».

— Я задал эти вопросы, мистер Перси, не ради вас, а чтобы удовлетворить мисс Эрнест. Вам прекрасно известна (как и всякому школьнику, одолевшему свою греческую грамматику) правильность ответов Эдвина.

А теперь будьте добры, возьмите греческий Завет и найдите Иоанн 1:26: «Я крещу водой». Как там сказано?

— Там сказано: «баптидзо эн удати», то есть в воде, это правда.

— И так вы найдете в каждом месте. Посмотрите 31-й стих: опять «эн», и так в 33-м, и всюду, где можно найти это выражение, на которое столько опирается ваш пастор.

В любой другой греческой книге любой школьник без колебаний перевел бы: «Я погружаю вас в воде». «Я пришел, погружая в воде» и так далее. Но если вы теперь откроете Марк 1:9, то увидите, что там предлог не «эн», а «эйс». Так что об Иисусе сказано, что Он был крещен, то есть окунут, не просто в (эн), но внутрь (эйс) реки Иордан.

Эти два слова, эн и эйс, единственные слова, которыми греческий язык мог выразить без обиняков идею вхождения в вещь или место или пребывания в ней; а потому, если ни одно из них не говорит, что крещение совершалось в реке, то я не вижу, как о нем можно было бы сказать, что оно совершалось там.

Я допускаю, что очень редко эн действительно означает «с» и что иногда, хотя и очень редко, оно означает «у» или «близ», но ни то, ни другое не есть первичное, обычное, повседневное употребление слова. Эн в греческом означает «в» так же, как in в английском. Эйс означает «внутрь», как into в английском.

— Но, мистер Кортни, у предположения мистера Джонсона, что эн значит «с», должно быть какое-то основание, иначе так бы не переводили.

— Совершенно верно, мисс Эрнест. Эн иногда (хотя очень редко) означает «с» в смысле орудия, которым совершается действие. Но когда человек хочет построить довод на том, что оно имеет это значение в каждом отдельном случае, он должен сначала доказать, что таково, по необходимости, его значение именно в этом случае. Если бы эн удати необходимо означало «водою», если бы это было даже его обычным, первичным значением, как оно естественно понималось бы в любой другой книге или в связи с любым другим предметом, тогда это могло бы лечь в основу довода. Но ни один школьник не подумал бы ни о чем другом, кроме «в воде», когда бы он это увидел; и потому классическому ученому, подобному вашему пастору, строить довод на «водою» как на обычном значении «эн» свидетельствует либо о большой небрежности, либо об умышленном искажении Слова Божия.

— Вот факт, который позволит вам составить более определенное представление о существе дела. Один очень трудолюбивый джентльмен подсчитал места и установил, что этот маленький предлог «эн» встречается в Новом Завете не менее двух тысяч семисот двадцати раз. Примерно в двух тысячах пятистах из этих мест он в нашем переводе правильно передан словом «в». Еще в двадцати с лишним местах слово «в» лучше выражало бы очевидный смысл подлинника. И лишь примерно в сорока местах из более чем двух тысяч семисот он по необходимости означает «с» в смысле орудия или материала, которым что-либо делается. Следовательно, шансы таковы: двадцать семь сотен против сорока за то, что довод, основанный на слове «водою» (там, где оно стоит вместо греческого «эн»), приведет к ложному выводу, и двадцать семь сотен против сорока за то, что довод, основанный на «в» как на настоящем значении слова, приведет к верному выводу. «Я крещу вас в воде» или, если перевести оба слова, «Я погружаю, или, вернее, окунаю вас в воду» — вот, следовательно, правильное чтение.

— Но почему, мистер Кортни, наши переводчики употребляли «водою» всякий раз, когда «эн» стоит при слове «крестить»?

— По той же причине, мисс Эрнест, по какой они отказались переводить само слово «крестить». Король Яков запретил им менять «церковные слова». Им нельзя было учить погружению. Но если бы они сказали «крестить в воде», то было бы столь же ясно, что ни окропления, ни обливания в этом установлении нет, как если бы они перевели «крестить» в Новом Завете так же, как, вы видели, они перевели его в Старом, во всех местах, где (по словам мистера Барнса) это слово встречается.

Но они не употребили «водою» в каждом случае, потому что такая конструкция в некоторых случаях была бы столь чудовищным искажением, что любой бы его увидел. Они не решились сказать, что люди крестились рекою Иорданом, исповедуя свои грехи, или что Христос был крещен Иорданом, или что Иоанн крестил пустыней. Марк 1:4. Лишь там, где связь не делала смысл явным для неученых, они осмелились затемнить установление, подставив «водою» на место обычного и первичного значения «эн».

— Если я не забыл, — сказал мистер Перси, — «с» в смысле орудия, которым что-либо делается, в греческом языке обычно выражается предлогом «диа» с родительным падежом.

— Да, но даже если бы Иоанн сказал «диа» вместо «эн», у пастора не было бы достаточного основания для его довода: даже «диа» было бы очень слабым, очень узким и очень песчаным фундаментом. Оно сказало бы только, что это была вода, а не масло, не грязь, не песок или какое-либо иное орудие или материал, которым совершалось крещение. О способе совершения действия оно не сказало бы ничего. Если я говорю, что сукно, из которого сшит мой сюртук, окрашено раствором индиго, я вовсе не даю понять, что раствор брызгали или лили на него. Сукно было окунуто в него. Я только имею в виду, что оно окунуто в индиго, а не в кампеш, не в марену или иную красильную смесь. Если я говорю, что кожа, из которой сделаны мои сапоги, выдублена настоем коры тсуги, я не отрицаю, что ее окунули в настой, я лишь имею в виду, что это была тсуга, а не черный дуб, не красный дуб и не какой-либо другой материал.

— О да! — воскликнул Эдвин, который все это время был очень внимательным, хотя и молчаливым слушателем. — Я только сегодня утром спросил старую тетушку Хлою, нашу кухарку, как она будет снимать перья с курицы, которую режет к обеду. «Я ее ошпарю, — сказала она, — горячей водой». И я зашел на кухню и увидел, что она делает это, опуская курицу в воду. А большой Джо, мясник, когда он прошлым Рождеством бил наших свиней, размягчал щетину горячей водой, но делал это погружением, потому что несколько раз окунал их в бочку и вытаскивал, а потом скреб.

— Довольно, Эдвин, — смеясь, сказал мистер Перси. — Я вижу, нам придется сдаться. Если вы больше не станете приводить примеров, я обещаю никогда в жизни не упоминать «водою» как довод в этом вопросе; и, серьезно, мистер Кортни, я чувствую, что мне есть за что стыдиться, раз я так легко дал себя обмануть этим всего лишь подобием довода, представленным с такой помпой и с таким уверенным видом нашим пастором, мистером Джонсоном. Скоро я начну, как мисс Эрнест, терять доверие ко всем учениям, кроме учения Библии, и ко всем учителям, кроме собственного рассудка.

— Это, сэр, ваши единственные оплоты, — ответил мистер Кортни, — но полезно помнить, что хотя слово Божие непогрешимо, наше суждение может быть смещено чувствами; поэтому, изучая Слово, мы должны молиться о сердце, готовом принять, и воле, готовой повиноваться всем заповедям нашего Небесного Господина. Трудность у многих людей не столько в том, что они не могут понять, сколько в том, что они не хотят повиноваться. Боюсь, вам окажется гораздо легче убедить свой ум, что погружение есть единственное библейское крещение, чем оставить свои церковные связи и подчиниться крещению по заповеди Иисуса Христа. Но я должен пожелать вам доброй ночи. Мне пора домой.

Четвертый вечер занятий

Начинается днем и включает, среди прочих странностей, доказательство пастора, что апостолы не практиковали погружения так же, как и Иоанн.

Крещение Святым Духом.

Крещение трех тысяч.

На следующий день преподобный мистер Джонсон зашел в коттедж миссис Эрнест вскоре после обеда. Миссис Эрнест была в восторге от этого очевидного знака его участия в судьбе ее дочери. Она теперь оставила всякую надежду убедить дочь отказаться от исследования и хотела лишь, чтобы оно закончилось как можно скорее. Как ни были ей неприятны замечания мистера Кортни при его первом визите, против второго она не возражала и даже дошла до того, что спросила дочь, почему та не пригласит кого-нибудь из баптистов встретиться с мистером Джонсоном лицом к лицу, чтобы увидеть, что станет со всеми их резкими речами о «служителях нашей церкви».

— Этот маленький баптистский педагог, — сказала она, — так же не посмел бы говорить о докторе Барнсе, докторе Чалмерсе и докторе Макнайте то, что он говорил, в присутствии мистера Джонсона, как не посмел бы сунуть голову в пасть льва. Он видит, что может вертеть вами и мистером Перси как ему угодно, но пусть он придет туда, где мистер Джонсон или кто-нибудь другой, кто изучал этот предмет, и, ручаюсь, он станет немым, как мышь.

— Итак, мисс Феодосия, — сказал пастор, как только девушка вошла и обменялась с ним утренними любезностями, — вчера вечером я доказал вам, надеюсь, вне всякой тени сомнения, что крещение Иоанна не было погружением. А теперь, поскольку у меня есть свободный час, я, если вы уделите мне внимание, покажу вам, что у нас есть столь же хорошее основание полагать, что апостолы не погружали, как и Иоанн; и что на самом деле в священных Писаниях не упомянуто ни единого случая погружения как крещения.

(Феодосия хотела было прервать его и попросить дальнейших объяснений относительно греческого предлога «эн» и английского «with»; но, вспомнив о «Книге богословия» и решив, что безопаснее не казаться «мудрее своего учителя», она промолчала. Он продолжал, таким образом, в блаженном неведении о полном крушении всего прекрасного здания, так искусно возведенного им накануне вечером.)

— Будьте любезны, возьмите Библию и откройте Деяния 1:5.

— Да, да, мистер Джонсон, — сказала мать, — вот так и надо изучать предмет. Покажите ей в самой Библии, потому что она заявляет, что не поверит ни одному слову, кроме того, что увидит в Библии собственными глазами.

— Что ж, вот оно, прочтите, дитя мое.

Феодосия прочла: «Ибо Иоанн воистину крестил водой; но вы, не много дней спустя, будете крещены Духом Святым». И читая, она не могла не придать отрывку в уме его истинного перевода: «Иоанн погружал вас в воде» и так далее.

— Вы видите из этого, — продолжал пастор, — что не только сам Иоанн говорил, что крестит водою, но и Иисус Христос заявил то же самое. Но не на этом я хочу сейчас остановить ваше внимание. Этот пункт мы выяснили вчера. (Да! подумала Феодосия, но он не остался выясненным.) Что я хочу, чтобы вы заметили теперь, так это пророческое возвещение в этом тексте: «не много дней спустя, будете крещены Духом Святым.». Теперь откройте вторую главу, и вы увидите исполнение этого предсказания. Когда настал день Пятидесятницы, все они были единодушно вместе, и тогда и там они приняли это крещение Святым Духом. Скажите мне теперь, как совершалось это крещение. Прочтите 17-й стих, и вы увидите: «И будет в последние дни, говорит Бог, Изолью от Духа моего» и так далее. А теперь прочтите 33-й стих: «Поэтому, будучи возвышен правой рукой Божьей, и приняв от Отца обещание Святого Духа, он излил то, что вы сейчас видите и слышите». Здесь, следовательно, вы видите, что действия Духа названы крещением и о них ясно сказано, что они «изливаются» и «проливаются». А из этого, разумеется, следует, что крещение есть излияние, возлияние или окропление. Не вижу, как что-либо может быть яснее и убедительнее этого.

— Конечно, — воскликнула миссис Эрнест, мать, — это должно убедить кого угодно на свете. Мне бы хотелось знать, что скажет на это школьный учитель. Я бы очень хотела, мистер Джонсон, чтобы вы произнесли проповедь на эту тему и раз и навсегда уладили дело.

— Простите, мистер Джонсон, — сказала Феодосия, — если этот довод не кажется мне таким решающим, как вам. Я читала эту самую главу сегодня утром, и то же затруднение, какое вы представили теперь, возникло тогда в моем уме. Оно было у меня на душе, когда я молилась, и только почти к обеду я смогла ясно увидеть, как может быть, что крещение есть погружение и в то же время о Духе говорится, что Он изливается в этом самом чудесном крещении. Теперь все совершенно ясно.

— Что ж, мисс Эрнест, не откажите нам в своих объяснениях.

— Конечно, — ответила она. — Мистер Барнс в своих «Заметках» к Матфей 20:22 объясняет крещение в страдании и бедствии как переполнение души великими и сильными скорбями. «Можете ли вы, — говорит он, — быть глубоко погруженными в бедствия, чтобы скорби покрывали вас как вода, и чтобы вас потопляли несчастья как наводнение?» В этом нет никакого буквального погружения, но скорбь представляется покрывающей и поглощающей ум так, как вода тело при крещении. Это метафорическое, а не настоящее крещение.

Так и в нашем случае. Как Христос говорил Иакову и Иоанну, что они будут погружены или захлестнуты страданиями и скорбями, так теперь Он говорит всем ученикам, что через несколько дней они будут погружены или захлестнуты воздействиями Святого Духа. Что эти воздействия покроют, одолеют и поглотят их умы, как вода при крещении их тела. Это не больше буквальное крещение, чем крещение страданием у Матфея. Это метафора, и намек направлен не столько на действие, совершаемое при крещении, сколько на его результат, то есть на поглощение и захлестывание их умов потоком жизни, света, радости и небесного влияния, сошедшим в тот день на их души.

Если мать и была удивлена дерзостью дочери, посмевшей расходиться во мнении со своим пастором (событие для нее неслыханное), то материнская гордость была так польщена силой и красотой ее рассуждений, что она не могла сердиться, и даже улыбка, очень слабая улыбка торжества, тронула изгибы ее губ, когда дочь, с оживленным лицом и с новым, странным светом в душе, озарявшим ее глаза, вступила в спор. С этого времени (хотя мать была решительно настроена никогда не соглашаться, что ее пастор ошибается или может ошибаться) она не могла не чувствовать тайного удовольствия всякий раз, когда дочь одерживала верх в споре, и внутренне наслаждалась явным изумлением и растерянностью, написанными на лице преподобного мистера Джонсона.

Он был изумлен, что одна из «крещеных детей его церкви» осмелилась не только разойтись с его столь настойчиво высказанным мнением, но даже рассуждать с ним из Писания. Он был растерян, потому что не мог пока что представить, какой ответ мог бы успешно дать.

— Конечно, мистер Джонсон, — продолжила девушка после минутной паузы, — вы не воображаете, что в этом крещении в Пятидесятницу было какое-то настоящее, действительное, буквальное излияние Духа, как воду выливают из кувшина, или какое-то буквальное окропление Духом, как священник стряхивает воду с кончиков пальцев?

— Это не имеет никакого значения, — ответил он, — буквально это или образно, действительно или метафорически, вывод в любом случае тот же. Здесь явно есть крещение, библейское крещение, крещение Евангельского домостроительства, и это крещение совершалось излиянием. Иисус Христос пророчески предсказал, что они будут крещены Духом Святым, и когда пророчество исполнилось, Петр прямо говорит, что Дух Святой был излит.

— Но он не говорит, мистер Джонсон, что излияние было крещением. Святой Дух не может быть буквально излит или окроплен, и ученики не могли быть погружены в Него буквально больше, чем они уже были, ибо Он есть и всегда был вездесущ и всегда окружал их со всех сторон. Следовательно, было совершенно невозможно, чтобы тут было какое-то буквальное крещение в каком-либо смысле слова — окроплением, обливанием или погружением. Не третье лицо Троицы, Божественный Дух, было излито и пролито, а чудесные и дивные воздействия Духа, действовавшие на сердца и умы учеников и других. И если эти воздействия были столь сильны и столь всеобщи, что окружили и одолели умы апостолов, то о них можно самым прекрасным и подходящим образом сказать, что они были погружены в них. Крещение Духом есть крещение души, а не тела, и умы учеников представлены Христом как готовые быть настолько полно взятыми под руководство и управление Святого Духа, что они будут, так сказать, погружены в Него и поглощены Им. Такое крещение действительно совершилось. Умы учеников были таким образом захлестнуты и поглощены чудесными воздействиями Духа Божия, и именно это, как мне кажется, имел в виду Иисус, когда сказал, что они будут погружены в Духа Святого.

— Ну, что до этого, — возразила мать (чье сердце уже начало следовать за дочерью), — я могу видеть, что их тела тоже были погружены, как и души, потому что «И внезапно раздался шум с неба, как от несущегося могучего ветра, и наполнил весь дом, где они сидели»; и, конечно, он накрыл их всех и совершенно окружил, и они таким образом оказались в нем погруженными.

— Если излияние, — продолжила Феодосия, ободренная этим открытым выражением одобрения матери, — если излияние вообще имело какое-либо отношение к крещению, то лишь как приготовление, ибо как воду наливают в сосуд, чтобы погрузить в него какой-либо предмет или человека, так и приготовление Святого Духа к этим дивным воздействиям здесь можно назвать Его излиянием, подобно тому как такое приготовление порой называют нисхождением, или вхождением, или источением.

— Я готов допустить, — сказал пастор, — что эти воздействия Пятидесятницы были названы крещением Иисусом Христом лишь образно. Надеюсь, никто из вас не считает меня столь глупым, чтобы я был способен верить, что личная сущность (если можно так выразиться) Святого Духа может быть буквально излита или окроплена. Но хотя верно, что это крещение было образом, столь же верно, что и наше крещение тоже образ. Оно призвано показать в символической форме очищающие и освящающие воздействия Святого Духа в наших сердцах. Как же прекрасно и уместно, следовательно, что, поскольку Святой Дух в этом крещении изображается образно изливаемым, вода, которая представляет Его воздействия, была бы действительно излита на нас, когда мы крестимся.

— Это в самом деле, — сказала Феодосия, — мог бы быть очень прекрасный и уместный символ, и если бы наш Спаситель так же высоко ценил его, как вы, Он, вероятно, назначил бы его. Но Он, по-видимому, предпочел погружение в воду, и оно, хотя и может означать очищение Духом Святым не хуже, а то и лучше другого, означает также нашу смерть и погребение для греха и наше новое пробуждение для праведности. Так и объясняет его Павел, говоря: «Поэтому мы погребены с ним крещением в смерть: чтобы как Христос был воскрешен из мертвых славой Отца, именно так и мы ходили в новизне жизни». Оно служит также напоминанием о погребении и воскресении Иисуса и предызображает нашу собственную грядущую смерть, погребение и воскресение.

— Какую баптистскую книгу вы читали, чтобы всему этому научиться?

— Я нашла это, мистер Джонсон, в пресвитерианской книге, в «Заметках» доктора Джеймса Макнайта к шестой главе Римлянам. Я никогда в жизни не читала ни одной баптистской книги, разве что (как я сильно подозреваю) Библия есть баптистская книга.

— Я опасаюсь, весьма опасаюсь, дитя мое, — возразил пастор, — что вы впадаете в очень серьезные и тревожные заблуждения. Я увещевал вас, рассуждал с вами, но боюсь, что мои труды почти напрасны. И теперь, прежде чем я уйду, я считаю своим долгом торжественно предостеречь вас перед Богом: берегитесь, куда вы идете. Мне было бы очень больно, если бы нам пришлось счесть необходимым исключить вас из церкви.

— Исключить меня из церкви! Но, мистер Джонсон, что вы хотите сказать? Разве я виновна в каком-либо неподобающем поведении? Что я сделала?

— Пока ничего, дитя мое. С радостью могу сказать, что вы всегда были верной и последовательной причастницей с тех пор, как впервые приступили к столу Господню. Но теперь я нахожу вас своенравной и самоуверенной, тогда как Писание говорит: «Не будь высокомерен, но бойся» и «Повинуйтесь тем, кто руководит вами». Пока что вы лишь впитали некоторые ложные и вредные понятия об одном из установлений церкви. До сих пор это не привело вас ни к какому явному злому поступку, который подверг бы вас церковной дисциплине, но если вы будете упорствовать на этом пути, и особенно если вашим поведением и разговорами вы будете вводить других в недоверие к чистоте нашего учения, к правильности нашей практики и к действительности наших установлений, то нашим болезненным долгом станет обойтись с вами как с нарушительницей мира и единства церкви.

Пастор произнес это значительное предостережение со всей подобающей торжественностью лица и внушительностью манер, но на девушку оно не произвело того действия, какого он ожидал. Неделей раньше она выслушала бы его с совсем иными чувствами. Теперь же она не только научилась бояться Бога более, нежели человека, но и на коленях торжественно положила пред своим Создателем и Искупителем, что в этом вопросе она и узнает, и исполнит весь свой долг, чего бы это ей ни стоило.

Это была действительно неожиданная и для ее чуткого духа самая страшная проверка искренности и твердости этого решения, но она не заставила ее колебаться ни на мгновение.

Она, правда, смертельно побледнела. Подбородок ее задрожал, и свет на миг погас в ее глазах. Но то было лишь мгновение, и прежде чем он закончил свою речь, кровь вернулась к ее лицу, глаза наполнились слезами, которые, однако, не пролились. С полным присутствием духа и спокойствием в манерах, хотя и с едва заметной дрожью в голосе, она мягко ответила:

— Если вашей целью, мистер Джонсон, было удержать меня от добросовестного и полного исследования этого предмета и от того, чтобы затем управлять своим поведением по писаному слову Божию, то прошу вас вспомнить, что вы сами учили меня, что я должна повиноваться Богу более, нежели человекам; и это, с помощью Божией, я намерена делать, каковы бы ни были последствия для меня или для других.

— Нет, нет, дитя мое, вы меня не поняли. Я желаю, чтобы вы руководствовались словом Божиим, но хочу, чтобы вы помнили, что Бог дал вам учителей, чтобы они помогали вам прийти к истинному пониманию Его слова. Для этого Он и назначил нас Своими служителями: чтобы вести молодых, наставлять невежд и объявлять всем, чему учит это слово.

— Но что, если наши священники случайно разойдутся во мнениях? Должна ли я всю жизнь оставаться в сомнении или взять дело в собственные руки и решить для себя сама? Станут ли священники отвечать за меня в день суда? Вы говорите мне, мистер Джонсон, что Иисус Христос был окроплен, но Джеймс Макнайт, другой выдающийся священник нашей церкви, доктор богословия и двадцать лет модератор Генеральной ассамблеи пресвитерианской церкви в стране, где он жил, говорит мне, что Иисус подчинился крещению, то есть был погружен Иоанном под воду и вынут из нее; и доктор Чалмерс, еще один выдающийся священник нашей церкви, говорит мне, что значение слова «крещение» есть погружение; Мартин Лютер, великий реформатор, прямо говорит, что именно погружение «без сомнения, было установлено Христом»; а Жан Кальвин, отец и основатель нашей пресвитерианской церкви, ясно заявляет, что слово «крестить» означает погружать и что обряд погружения практиковался древней церковью!

— Да, дитя мое, но разве все эти великие и добрые люди одновременно не уверяют вас, что неважно, каким способом совершается обряд?

— Уверяют, конечно, но это лишь их собственное личное мнение. Они даже не делают вид, что слово Божие учит, будто неважно, исполняем ли мы то, что повелел Христос, или нет. Я не могу думать, как доктор Чалмерс, что это «дело безразличное», или как Кальвин, что «это совершенно неважно». Я не смею отодвигать заповеди Христа ради учений человеческих, и если вы простите мне эти слова, я не понимаю, как какой-либо служитель Иисуса Христа смеет учить такому. Если Иисус Христос повелел нам веровать и погружаться, то я, конечно, не исполнила этого повеления, будучи окроплена.

Простите, мистер Джонсон, что я говорю так прямо, но вы к этому меня вынудили. Вы обещали сегодня вечером показать мне из Писания, что крещение Евангельского домостроительства было окроплением, а показали мне лишь, где о Святом Духе образно сказано, что Он был излит в день Пятидесятницы, и где Христос пророчески объявил, что они в какой-то мере в тот день будут метафорически погружены в Святого Духа, ибо вы не утверждаете, что Спаситель предсказал нечто большее, чем таинственное и образное крещение. Вы не доказали и не можете доказать, что это пророчество относилось к подготовительному «излиянию», а не к любому из чудесных воздействий, следующих за излиянием.

Я же узнала от священников нашей собственной церкви, от Кальвина и Чалмерса и, как указывает мистер Барнс, из самого слова Божия, что значение слова есть окунание, или погружение. Я знала, что когда крестился Иисус, это совершалось в реке, как совершаются погружения теперь. И что когда крестили евнуха, они сошли в воду, а когда торжественный обряд был совершен, вышли из воды, как и теперь при погружениях. Я знала, что Павел назвал наше крещение погребением. И что наши собственные священники, как Чалмерс и Макнайт, объясняли это как намек на обычай первой церкви крестить погружением, и ввиду всех этих видимых и осязаемых доказательств того, что настоящее, буквальное крещение, которому подчинился и которое повелел Христос и которое практиковали апостолы в первой церкви, было погружением, я не могла, на основании простого оборота речи, да еще сомнительного применения, поверить, что оно было обливанием. И вы называете меня своенравной и самоуверенной и намекаете, что мне скоро придется ждать, что со мной поступят как с нарушительницей мира и единства церкви.

— Мне кажется, мистер Джонсон, — сказала мать, — что вы были несколько слишком строги к Феодосии. Я и сама никогда не видела большой силы в этих оборотах речи, или метафорах, как называет их Феодосия.

— Да ведь, мама, — продолжила девушка, — если мистер Джонсон позволит мне рассуждать так же, как он, я докажу ему, что бедный мальчик, о котором мы читали сегодня утром, который утонул в реке, на самом деле утонул на суше от нескольких капель воды, которые брызнули ему в лицо.

— Не понимаю, как, дочь моя, но вот газета с сообщением о несчастном случае. Мне хотелось бы послушать, как ты это докажешь.

«Печальное происшествие.

С болью в сердце вынуждены сообщить, что маленький Чарли Фримен, живой мальчик лет девяти, самого прекрасного нрава и необыкновенных способностей, единственный сын своей матери, вдовы, нечаянно утонул сегодня утром в реке Камберленд. Мы были в числе тех, кто достал тело и отнес его в дом теперь вдвойне осиротевшей матери. Мы не можем описать горя, которым это печальное событие наполнило наши сердца. Мы только что покинули печальную сцену, где убитая горем мать сидит в окружении большого круга друзей, которые все утонули в слезах».

Мистер Джонсон говорит мне, что ученики в день Пятидесятницы были образно, или метафорически, крещены излиянием, и если так, то он просит меня поверить, что Иисус Христос должен был быть крещен буквально и на самом деле таким же образом, то есть излиянием, в реке Иордан. Вот и весь довод. А я говорю: вот большой круг друзей этой бедной дамы, о которых метафорически сказано, что они утонули в небольшом количестве воды, стекавшей по их лицам из их собственных глаз; и если так, то милый мальчик должен был на самом деле и буквально утонуть от нескольких капель воды, стекавших по его лицу.

— Но вы забываете, — сказал пастор, — что про мальчика сказано, что он утонул в реке.

— Нисколько, — ответила она, — ведь и про Иисуса Христа сказано, что Он был крещен в реке, а вы пытаетесь убедить меня, что Он только стоял на берегу, а Иоанн зачерпнул немного речной воды и брызнул Ему на лицо. А некоторые из наших писателей говорят мне, что Он мог пройти несколько шагов в воду, и там, стоя в реке, Иоанн зачерпнул немного воды и вылил ее Ему на голову из раковины или чашки. Так что я готова допустить, что этот бедный мальчик мог подойти к берегу реки и что речной водой ему таким образом брызнуло в лицо; или что он зашел немного в воду, а другой мальчик сделал то же, зачерпнул рукой воды и плеснул ему в лицо, но что он должен был утонуть от небольшого количества воды, стекавшей по его лицу, совершенно очевидно, ибо только так могли утонуть большой круг друзей его матери.

— Я вижу, — возразил пастор, — что ваш ум уже решен и вряд ли стоит спорить с вами об этом дальше. Вы решили, что не дадите себя убедить. Но прежде чем я оставлю вас сегодня, я предложу вам для рассмотрения еще один пункт, который, если вы еще не ожесточились в неверии, едва ли может не удовлетворить вас.

— О нет, мистер Джонсон, я готова и жажду быть убежденной. Что мне выиграть, веря, что погружение есть единственное крещение? Вы уже дали понять, чего мне ждать от вас и от церкви, которую я так нежно любила. Боюсь, что я уже отчасти потеряла любовь моей дорогой мамы, — и глаза ее наполнились слезами.

— Нет, дочь моя, — сказала миссис Эрнест, — ты не потеряла моей любви, и я буду любить тебя по-прежнему, что бы ты ни сделала. Я знаю, ты дорогое, доброе, совестливое дитя и ни за что на свете не сделаешь того, что не считаешь правильным. Если ты покинешь нас, дитя мое, я не смогу не горевать о тебе, но любить тебя я буду по-прежнему. Только послушай мистера Джонсона, моя милая, и посмотри, не сможет ли он тебя убедить.

— Конечно, мама. Если мистер Джонсон покажет мне хотя бы одно место в слове Божием, где крещение называется окроплением или обливанием (не метафорически и не образно, а буквально и ясно), я буду довольна. Если он покажет хоть один случай, где ясно сказано, что крещение совершалось окроплением или обливанием, не смутно и метафорически, как те добрые дамы утонули в слезах, а действительно и на самом деле, как дорогой ребенок утонул в реке, я ничего большего не попрошу. Но пока он не может показать это мне в Библии, я не могу поверить, что оно там есть.

— Что до этого, — сказал пастор, — я могу показать вам окропление и обливание чаще, чем погружение, потому что слова «погружение» во всей книге вообще нет.

— Я знаю, — сказала она, — что окропление и обливание упоминаются достаточно часто, но не как крещение; мне нужно то место, где буквально сказано, что они действительно крещение. Я знаю, что слова «погрузить» в нашем переводе нет, потому что вместо него обычно употребляется «окунуть», когда встречается слово «крестить», но если крещение означает погружение, как говорят Кальвин, Макнайт, Чалмерс и другие наши священники и как говорят лексиконы греческого языка, то слово «погрузить» встречается в действительности каждый раз, когда встречается «крестить».

— Ну, ну, я вижу, вас нелегко удовлетворить в этом пункте, а у меня сегодня больше нет времени. Я собирался обратить ваше внимание на другой довод из этой же главы, который, надеюсь, успокоит ваш ум навсегда.

Вы видите здесь, что проповедью Петра были обращены не менее трех тысяч душ, и все это огромное множество было в тот самый день присоединено к церкви. Так вот, совершенно очевидно невозможно, чтобы они были крещены погружением, а потому это должно было быть сделано окроплением или обливанием; а если так, то окропление и обливание и есть Евангельское крещение. Я считаю этот довод вполне решающим. Я хочу, чтобы вы рассмотрели рассказ об этом событии внимательно и беспристрастно, и если вы можете поверить, что все эти три тысячи были погружены, то вы можете поверить почти во что угодно. Я зайду снова на следующей неделе, и вы скажете мне, что об этом думаете.

Преподобный мистер Джонсон, говоря это, встал и взял шляпу, чтобы уйти.

— Скажите мне, пожалуйста, одну вещь, прежде чем уйдете, — сказала Феодосия. — Вы сказали, что невозможно, чтобы эти три тысячи человек были погружены. Скажите, пожалуйста, почему.

— По двум добрым и достаточным причинам, — ответил он. — Во-первых, не хватало воды, и во-вторых, не хватало времени. И любого из этих обстоятельств явно достаточно, чтобы сделать погружение невозможным. Не будем обсуждать этот предмет далее сейчас. Рассмотрите его на досуге, и, надеюсь, когда я увижу вас снова, я найду ваш ум вполне удовлетворенным. А пока позвольте пожелать вам доброго вечера.

Мистер Джонсон шел домой, размышляя, какое странное упрямство у молодой девушки, осмелившейся составить самостоятельное мнение по богословскому предмету, подвергнуть сомнению непогрешимость его неоднократных утверждений и даже взяться спорить об этом со своим пастором.

Девушка взяла Библию и снова начала просматривать места, на которые ссылался пастор в их беседе, но не успела она продвинуться далеко, как мать потребовала ее помощи в домашних делах, занявших ее внимание до конца ужина.

Едва ужин закончился и со стола убрали, как вошел не кто иной, как ее дядя Джонс.

— Ну, Тео, — сказал он по-свойски, без церемоний, — мне говорят, что я вот-вот потеряю племянницу и что ты собираешься стать баптисткой.

— О, дядя, не говори так! Я не потеряюсь ни для тебя, ни для кого из тех, кого люблю, даже если сочту своим долгом креститься. Я по-прежнему буду твоей родной племянницей и любить тебя так же, как прежде.

— Будешь! Значит, ты уже почти решила этот вопрос?

— Почти, дядя. У меня есть еще кое-какие пункты для рассмотрения, на которые указал сегодня днем пастор Джонсон, и если я не найду их более...

— Еще какие-то пункты для рассмотрения! Указанные пастором! Выходит, ты берешься расходиться во мнении со своим пастором и толковать о том, чтобы решать самой один из самых трудных и сложных вопросов богословия?

— О, прошу тебя, дядя, не сердись и не смейся надо мной. Я знаю, что я всего лишь бедная простая девушка, но я отвечаю только перед Богом и должна решать по собственному пониманию Его Слова. Чего я не могу найти в Писании сама, в том не могу быть уверена, что оно там есть. Если я не стану исследовать сама, как я могу что-либо об этом знать?

— Разве ты не можешь поверить слову своего пастора?

— Могу, если он покажет мне «так говорит Господь» как свое основание.

— Но разве нельзя принять на веру, что у него такое основание есть, не требуя от него указать главу и стих?

— Я должна повиноваться Слову Божию, дядя, а не человеческому. Если оно в Книге, он не может возражать против того, чтобы показать мне, где оно. Я хочу увидеть это сама. Апостол хвалил верийцев не за то, что они принимали на веру все, что говорил Павел, а потому что они «исследовали писания ежедневно», чтобы «так ли это».

— Но что, если ты придешь к иному заключению, чем пастор? Думаешь ли ты, что разумно доверять собственному суждению, а не суждению многих великих, добрых и ученых людей нашей церкви, которые исследовали этот предмет гораздо основательнее и в гораздо более благоприятных обстоятельствах, чем можешь надеяться ты? Думаешь ли ты, что это свидетельствует о смирении, которого требует Евангелие Иисуса Христа, когда простая девчонка, еще не вышедшая из юных лет и не получившая никакого богословского образования, противопоставляет собственные мнения мнению мудрейших и лучших людей эпохи?

— Нет, дядя, я не собираюсь противопоставлять свои мнения мнению великих и добрых людей, о которых ты говоришь. Но я нахожу, что другие, не менее великие и добрые люди, внимательно исследовав предмет, пришли к иному заключению; и что некоторые из тех же докторов богословия нашей церкви, практикуя одно и наставляя нас делать это, тем не менее прямо заявляют, что Христос повелел и первые христиане практиковали нечто другое и очень отличное. Что же делать бедной простой девушке вроде меня, «когда доктора расходятся» не только друг с другом, но и с самими собой? Я не могу изучать богословие, но могу изучать Библию. Если окропление как крещение там есть, я смогу это увидеть. Пастор Джонсон говорит, что оно там есть, другие ученые богословы говорят, что нет. Что мне делать? Я говорю каждому из них: если окропление повелено, покажите где; если повелено обливание, укажите место; если повелено окунание, дайте мне увидеть это самой. Если я не могу этого найти, а вы не можете мне показать, я не поверю, что оно вообще есть в книге. Надеюсь, дядя, ты не думаешь всерьез, что я горда или самонадеянна. Я хочу только знать, чего именно требует от меня мой Спаситель. Я поверю во что угодно и сделаю что угодно, если только вы покажете мне, что Он это сказал или повелел.

— Нет, мое дорогое дитя, я не думаю, что ты самонадеянна или горда. Я восхищаюсь твоей независимостью и желаю, чтобы каждый человек в каждом месте так же исследовал Писание и в совершенстве понимал основания, на которых покоятся его вера и практика. Это не только привилегия, но и долг каждого человека, исследовать и решать лично для себя, чего требует слово Божие. Религия есть личное дело. Она требует личного послушания, и притом сердечного, а оно невозможно без некоторой степени личного понимания Слова. Если ты вверишь свою совесть чьему-либо попечению, ты ставишь себя в опасное положение. Я рад видеть, что ты изучаешь этот предмет сама. И, по правде, я лишь немного испытывал твое мужество, когда делал вид, что удивлен тем, что ты это делаешь. Но серьезно, моя дорогая Тео, почему ты не пришла со своими затруднениями к дяде?

— Я намеревалась посоветоваться с тобой, дядя, прежде чем принять окончательное решение, но вопрос возник так неожиданно, а наше исследование шло так быстро, что у меня еще не было достаточно удобного случая; и кроме того, дядя, по правде говоря, я боялась, что ты либо рассердишься, либо станешь надо мной смеяться.

— Боялась! Что ж, тогда я тебя разочарую, потому что, вместо того чтобы смеяться над тобой, я считаю это очень серьезным и важным вопросом, и, вместо того чтобы сердиться, мне будет большим удовольствием помочь тебе в исследовании; и если я не смогу показать тебе в Библии крещение окроплением, то и сам погружусь в воду. Я не буду подобен тем докторам богословия, о которых ты говорила: говорят одно, а делают другое. Если Иисус Христос не повелел окропления, то я, по крайней мере, не стану ни учить ему, ни практиковать его. Я уже некоторое время чувствую, что мой долг исследовать этот предмет, и сделаю это теперь, и с твоей помощью.

— О, дядя, не говори о моей помощи. Я всего лишь невежественная, хотя и усердная, искательница истины и вынуждена просить помощи у других на каждом шагу. Если бы я заговорила об оказании помощи тебе, я бы в самом деле заслужила, чтобы меня назвали гордой и самонадеянной.

— Ну-ну, как бы то ни было, дитя мое. Если ты не хочешь помогать мне, я помогу тебе. Расскажи, как далеко ты продвинулась, какие сделала открытия и где ты сейчас стоишь, а потом рассмотрим остальное.

— Это будет слишком долгий рассказ, дядя, пересказывать весь пройденный мной путь. Но я узнала, что «Один Господь, одна вера, одно крещение». Я выясняла, окропление ли это крещение, или обливание, или окунание. Я обнаружила, что «крестить», как оно употребляется в Новом Завете, греческое слово и должно пониматься так, как поняли бы его те, кто читал и говорил по-гречески во времена нашего Спасителя. Доктор Альберт Барнс сказал мне, что я могу узнать это, рассмотрев пятнадцать мест, где, по его словам, это слово встречается в Старом Завете. Я разыскала каждое место и нашла, что оно означало «окунать». Я заглянула в словарь Уэбстера и нашла, что окунуть в воду значит погрузить предмет в жидкость и тотчас вынуть, то есть то самое действие, которое совершают баптисты, когда крестят. Я попросила Эдвина посмотреть в его греческом лексиконе, и он нашел, что у слова то же значение: крещение есть погружение. Я прочла Макнайта и Чалмерса о шестой главе Римлянам и увидела, что эти великие доктора богословия пресвитерианской церкви единодушно утверждают то же и, больше того, что в первой церкви практиковалось именно погружение. Мне говорят, что Лютер, Кальвин, Додридж и многие другие из самых выдающихся наших богословов учат тому же. И я до сих пор не нашла в слове Божием ни одного места, которое привело бы меня к другому заключению. Поэтому, если я не обнаружу, как уверяет меня пастор Джонсон, что явно невозможно было погрузить три тысячи, присоединенные к церкви в день Пятидесятницы, я должна быть убеждена.

— На каком основании твой пастор считает это невозможным?

— Он говорит, что не хватало ни воды, ни времени.

— Ну, а как ты можешь доказать, что хватало?

— Мне кажется, дядя, что мне нет нужды доказывать это иначе, чем простым утверждением Писания, что они были крещены; ведь если слово «крестить» означает погружать, то книга говорит, что они были погружены, а если они были погружены, значит, должно было хватить и времени, и воды, докажу я это или нет. Если я этому не поверю, я сделаю Бога лжецом.

— Но что, если можно ясно показать, что воды или времени не хватало? Не было бы тогда разумнее предположить, что у слова есть какое-то другое значение, чем верить, что запись ложна?

— Возможно, было бы, но пастор лишь сказал это. Он не пытался это доказать. И я не вижу, как теперь можно было бы определить, сколько воды было в Иерусалиме восемнадцать веков назад, даже если бы мы знали точное число галлонов, необходимых, чтобы погрузить три тысячи человек. Я помню, что мы читали в 2-я Царей 18:17 о «верхнем пруде», а в 2-я Царей 20:20 о «пруде», который устроил Езекия, а в Неемии о другом «источнике» и «пруде», и в Исаия 22:9 о «воды нижнего пруда», а в Иоанн 5:2 о «купальне Вифезде», у которой было пять крытых ходов, и в Иоанн 9:7 о «купальне Силоам».

— Думаю, пастору придется отказаться от довода, Тео, насколько это касается недостатка воды, потому что, помимо этого свидетельства из Писания, у нас есть свидетельство многих выдающихся путешественников, которые, как и мы, были противниками баптистов, и все же все согласны, что Иерусалим был и остается одним из самых богатых водой городов земного шара. Доктор Робинсон, один из таких путешественников, говорит об «огромных цистернах, ныне и в древности существующих в пределах Храма, питаемых отчасти дождевой водой, отчасти водопроводом» и сообщает нам также, что «почти в каждом частном доме была цистерна» (с. 480). Говоря о водохранилищах, он замечает на с. 483: «С такими водохранилищами Иерусалим был в изобилии снабжен водой, не говоря уж об огромных прудах Соломона за Вифлеемом, которые, несомненно, были сооружены на пользу Святого Города».

«К северу от города, — говорит он, — за стенами, есть два очень больших водохранилища, из которых одно имеет более трехсот футов в длину и более двухсот в ширину, а другое почти шестьсот футов в длину и более двухсот пятидесяти в ширину»; и, кроме них, он упоминает купальню Силоам и два других как находящихся вне стен. Внутри стен он упоминает «пруд Вирсавии», «пруд Езекии» и «купальню Вифезда». Пруд Езекии, по его словам, имел около двухсот сорока футов в длину и около ста сорока четырех в ширину; купальня Вифезда триста шестьдесят футов в длину и сто тридцать в ширину; и, кроме них, он упоминает водопровод и многочисленные другие источники. (Робинсон, «Изыскания в Палестине», с. 480–516.)

Но мы могли бы знать и без всех этих свидетельств, что город, куда все мужское население обширной и плодородной страны было обязано приходить несколько раз в год и чей религиозный ритуал требовал столь частых омовений, как у иудеев времен Христа, должен был быть в изобилии обеспечен средствами для купания и, следовательно, предоставлять достаточные возможности для погружения. Кроме того, вода не портится от погружения в нее, а потому то же количество, которого хватит для одного, хватит и для сотни. И очевидно, что, насколько речь о воде, хватило бы любого одного из этих многочисленных прудов, в городе или вне его. Но не было ли еще другого, более серьезного затруднения? Эти пруды и источники принадлежали иудеям. Те же люди, что ненавидели и распяли Христа, теперь распоряжались водой города и предместий, и вероятно ли, что они позволили бы ученикам пользоваться ею?

— Конечно, позволили бы, — сказала Феодосия, — ибо вследствие чудесных событий этого дня, как говорит Писание, «нашел страх на каждую душу», а ученики «ели пищу с радостью и единством сердца… Хваля Бога, и имея благосклонность у всего народа». Им отдали Храм для проповеди, и вряд ли им отказали бы в прудах для крещения.

— Конечно, — сказал дядя Джонс, — этим снимаются все мыслимые затруднения насчет воды, но с временем нам, может быть, будет не так легко все уладить. Время всегда было очень несговорчивым стариком, и день у иудеев был всего двенадцать часов, с шести утра до шести вечера, и если мы не втиснем три тысячи в воду за этот срок, то нам придется оставить кого-то или всех их в стороне и распорядиться ими иначе.

— Ну, дядя, я не вижу, почему нельзя распорядиться некоторыми из них иначе, ведь Писание не говорит, что все они были крещены в тот день, а только что все были присоединены к собранию учеников. И некоторые из них могли быть крещены Иоанном или учениками Иисуса Христа еще до Его смерти и теперь лишь открыто выступили и сошлись с апостолами; а некоторые могли в тот день присоединиться к ним и быть крещены позже. Как о человеке теперь говорят, что он присоединился к баптистам, когда исповедует среди них веру и принимается ими к крещению.

Но разве так уж несомненно, что три тысячи не могли быть все погружены в тот день? Нетрудно было бы определить, если бы мы знали, сколько было времени, сколько было совершающих и сколько каждый из них мог погрузить.

— Ну, постой, Тео, давай рассмотрим по одному пункту. Сколько часов было в их распоряжении? Хотя, что до этого, я не вижу, почему бы окропление или обливание их по одному с благоговейным произнесением формулы: «Крещаю тебя во имя Отца и Сына и Святого Духа» не потребовало бы примерно столько же времени, сколько погружение, но мы посмотрим. Что говорит запись? Похоже, что когда Петр начал свою речь, не было еще девяти часов утра, то есть, как считали иудеи с шести, «третий час дня». Насколько раньше девяти это было, мы сказать не можем. Предположим, что ровно девять, и, следовательно, оставалось только девять часов до шести вечера, которыми кончался день. Речь Петра в том виде, как она записана, заняла бы при произнесении не четверть часа, но сказано, что он увещевал их многими другими словами; предположим, что он говорил час или скажем, два часа. Тогда было бы одиннадцать. Теперь дадим им еще час, чтобы дойти до воды, так что крещение начинается в двенадцать. Теперь им нужно было, как ты видишь, закончить за шесть часов, итак, это наш предел по времени.

— Хорошо, дядя, примем так, хотя я, в самом деле, не вижу, чтобы Петр говорил даже один час, не говоря уж о двух. А теперь, сколько было совершающих?

— Это вопрос, — сказал дядя Джонс, — по которому есть некоторые расхождения во мнениях. Двенадцать апостолов там, безусловно, были, а многие думают, что и семьдесят других, которых Иисус посылал по двое, и которые должны были присутствовать, ибо Лука говорит, что «они все единодушно были в одном месте». Если так, то уполномоченных совершителей было восемьдесят два. Но чтобы устранить все затруднения, предположим сначала, что было лишь двенадцать, и каждому пришлось бы погрузить ровно по двести пятьдесят человек. При этом предположении вопрос сужается до такого: может ли один человек погрузить двести пятьдесят человек за шесть часов? Меня это немного занимало, и когда я присутствовал при погружениях, я доставал часы и замечал время. Обычно требовалось около пятнадцати минут, чтобы погрузить двадцать человек, если кандидаты подходят парами к месту, где стоит совершающий. Это время позволяет делать работу без всякой видимости спешки и с самым хладнокровным обдумыванием.

Мне говорили несколько баптистских священников, правдивости которых у меня нет оснований не доверять, что они погружали большое число людей со скоростью по два человека в минуту, или шестьдесят за полчаса. При такой скорости двенадцать закончили бы работу в тот раз немногим более чем за два часа, а именно за два часа десять минут. Даже если бы они работали вдвое медленнее и крестили всего по одному в минуту, они успевали закончить с запасом более полутора часов. Каждый мог бы останавливаться каждые полчаса и отдыхать десять минут и все равно успел бы вовремя.

— Значит, дядя, все так, как я подозревала: с временем нет затруднений, даже если бы работали только двенадцать. А если им помогали семьдесят, сколько это заняло бы?

— В таком случае на каждого совершителя пришлось бы менее сорока человек, и, разумеется, все можно было бы сделать менее чем за полчаса.

— Но, дядя, уверено ли, что кто-либо, кроме двенадцати, был уполномочен крестить?

— Конечно, Тео, другие должны были быть, потому что очевидно, что Акила, Деяния 18:2, и Аполлос, Деяния 18:24, и сам Павел, Деяния 9:18, были крещены не двенадцатью. И Петр, проповедав слово дому Корнилия, не крестил их Сам, а велел, чтобы это сделал кто-то другой, Деяния 10:48. Но было ли это крещение совершено двенадцатью или двенадцатью с помощью семидесяти, сейчас нас не касается, поскольку мы видим, что времени хватало в том и другом случае. Итак, ты не нашла в этом ничего, что изменило бы твое мнение о значении слова «крестить». Теперь, есть ли у тебя еще какие-либо затруднения на пути?

— Насколько я знаю, теперь нет, дядя. Дело, по-моему, совершенно ясно. Но, может быть, ты укажешь какой-нибудь другой источник сведений, которого я еще не исследовала.

— Право, дорогая племянница, я сам в большом затруднении по этому самому вопросу. Я уже некоторое время занимаюсь его изучением, гораздо дольше, чем ты, и был вынужден прийти примерно к тем же выводам, что и ты, хотя сегодня впервые говорю об этом.

— О, дядя, возможно ли? О, если бы я знала это четыре дня назад!

— О да. Если бы ты знала, ты, я полагаю, цитировала бы дядю Джонса как высший авторитет для своих еретических мнений. Но прошу тебя, никому не говори об этом, даже матери, пока я не приму окончательного решения. А теперь скажи, Тео, что ты намерена делать?

— Есть только одно, дядя, что я могу сделать. Я должна повиноваться моему Спасителю, я должна креститься. Есть лишь одна мысль, которая все еще бросает тень сомнения на мой ум: если Христос повелел погружение и апостолы и первые христиане его практиковали, то как же оно было повсеместно отодвинуто и на его место поставлено окропление?

— Это очень важный пункт, дорогая племянница, и я надеюсь, что ты не придешь к окончательному заключению, пока не исследуешь весь предмет глубоко и во всех его связях. И будь уверена, что если я могу тебе чем-то помочь, я с величайшей радостью это сделаю. Но твой друг мистер Кортни гораздо лучше меня знаком с этими предметами. Давай я упомяну ему о твоем затруднении и попрошу его зайти завтра вечером. Может быть, я приду с ним.

Пятый вечер занятий

Содержит весьма важное обсуждение весьма важного вопроса.

Новые лица и любопытные доводы.

Священное, или соответствующее, употребление слова «крестить» в отличие от обычного.

Дядя Джонс был профессором языков в том самом колледже, о котором мы уже раз или два упоминали. Это был человек прямой и откровенный, с ясной головой и горячим сердцем, в котором немалое место занимала привязанность к его милой, одаренной и красивой племяннице. Как и большинство членов его деноминации, получив свое так называемое крещение без собственного ведома и согласия, он до самого недавнего времени не чувствовал никакого личного интереса к этому предмету.

Ему говорили, что его окрестили еще младенцем на руках у матери, и правильно это было сделано или нет, его не касалось. Это было дело его родителей и их пастора, и он никогда не спрашивал, хорошо или плохо они это сделали.

Но несколько дней назад его внимание было обращено на эту тему довольно необычным случаем. Мистер Кортни, учитель, проводил свободный час в комнате профессора Джонса в то время, когда ни у того ни у другого не было занятий, и они оживленно обсуждали какую-то новость того утра, когда в дверь заглянули двое студентов колледжа и, увидев посетителя, хотели было удалиться, но профессор, по своей обычной доброте, окликнул их и спросил, чем может им служить.

После минутного колебания младший (по фамилии Пирсон) ответил:

— О, это неважно, профессор Джонс. Мы с приятелем немного поспорили и условились обратиться к вам, чтобы вы нас рассудили, но раз вы заняты, мы зайдем в другое время.

— Нет, нет, — сказал профессор, — входите и говорите сейчас. Я совершенно свободен. Может быть, мистер Кортни нам поможет, если нужно будет что-то важное решить.

— О нет, — сказал Смит (другой студент), — ничего важного. Мы только хотим спросить вас, какое греческое слово означает окунать.

— Эмбапто, бапто или баптидзо, молодые люди. Почему вы не заглянули в ваш англо-греческий лексикон? Он позволил бы вам самим ответить на этот вопрос.

— Мы заглядывали, — сказал Пирсон, — но Смит не удовлетворился лексиконом. Он считал, что там должна быть ошибка. А теперь, — продолжал он, — не будете ли вы любезны сказать нам, какое слово у греков обычно означало лить?

— Конечно. Хео означает лить.

— Были ли у греков слова, которые обычно означали окроплять?

— Да, райно значило окроплять.

— Было ли у них слово, означавшее смачивать?

— Разумеется, брехо означало смачивать. Но скажите, молодые люди, чего вы добиваетесь этими вопросами? Вы знаете значение этих греческих слов не хуже меня.

— Простите, профессор, но позвольте задать еще один вопрос. Разве у греков не было слова, означавшего мыть?

— Да, у них было несколько. Лоуо употреблялось для общего мытья, например купания, а нипто для частичного, например одних рук. Греческий язык был, пожалуй, даже богаче такими словами, чем английский. В нем было слово почти для каждого способа употребления воды.

— Простите, профессор Джонс, но я хочу задать еще один вопрос. Скажите, пожалуйста, не передаются ли бапто и баптидзо так же правильно и так же обычно словом «окунать», как хео словом «лить», или райно словом «окроплять», или лоуо словом «мыть»?

— Конечно, передаются, кроме тех случаев, когда у бапто вторичное значение: красить, окрашивать, пачкать. А теперь, молодые люди, позвольте мне в свою очередь стать спрашивающим. Я желаю знать, с какой целью вы приходите ко мне с такой чередой вопросов.

— Надеемся, вы не обидитесь, сэр, — сказал Пирсон, — но мы со Смитом в прошлое воскресенье после обеда ходили смотреть погружение, и с тех пор немного поспорили о значении слова «крестить» и родственных слов в том виде, как они употребляются в Писании применительно к обряду.

Мы нашли эти слова в лексиконе, как нашли бы любые другие, и таким образом были вынуждены, как мне казалось, переводить их как «окунать» или «погружать».

Но Смит утверждал, что тут должна быть какая-то ошибка и что баптисмос должно означать окропление или обливание так же, как окунание, и так как мы не нашли для этого никаких оснований в грамматиках или лексиконах языка, он настоял на том, чтобы пойти с этим к вам.

— Конечно, сэр, в лексиконах что-то не так с этими словами, потому что мой отец был пресвитерианским священником и, я знаю, хорошо знал греческий, и тем не менее он не только крестил окроплением, но и настаивал, что о погружении для крещения вообще никогда не говорилось. Президент этого колледжа и весь преподавательский состав пресвитериане, и все они одобряют окропление как крещение, чего они, безусловно, не могли бы делать, если бы само слово «крещение» по-гречески означало погружение. Я не могу этого понять, сэр: если Иисус Христос хотел сказать «окропляйте», то почему Он не употребил слово райно? Если Он хотел сказать «лейте», почему не употребил хео или экхео? Если Он хотел сказать «смачивайте» (то есть применяйте воду в какой угодно форме), почему не употребил брехо? Если, как, по-видимому, несомненно из практики лучших и ученейших священников мира, Он не мог и не должен был иметь в виду «окунать» или «погружать», то зачем Он употребил слово, которое обычно, если не всегда, означало погружать? И которое, конечно, каждый, кто читал или говорил по-гречески, понимал как «погружать»? Мне бы хотелось, профессор Джонс, чтобы вы были так любезны объяснить нам это, сэр, потому что Пирсон так донимал меня этим, что я почти потерял терпение.

Самого профессора эти вопросы несколько раздосадовали, тем более что они были заданы в присутствии мистера Кортни, о котором он знал, что тот баптист и основательный знаток классической древности. Однако он был слишком благоразумен, чтобы позволить студентам заметить его смущение, и только ответил:

— Часто бывает гораздо легче задавать вопросы, молодые люди, чем отвечать на них, но в данном случае вам нужно лишь вспомнить, что слова нередко меняют значение со временем или при переносе в другие места, и все ваши затруднения исчезнут. Мы можем допустить, что окунание или погружение — это идея, которая первоначально связывалась с этими словами, и в классическом греческом она остается такой и поныне, потому вы и находите это в лексиконах языка. Но греческий Нового Завета не был чистым классическим греческим, а скорее своего рода еврейским греческим, если можно так выразиться, вошедшим в употребление в Палестине и мог отличаться от языка, как на нем первоначально говорили и писали. А так как авторы Нового Завета рассуждали о новой системе религии, они вполне могли употреблять слова в новом смысле. И хотя нельзя отрицать, что идея погружения почти всегда содержится в этих словах, когда они встречаются у классических писателей, из этого не следует по необходимости, что она должна столь же постоянно содержаться в них, когда их употребляют евангелисты.

— Благодарю вас, сэр, — сказал Смит. — Это весьма удовлетворительно.

И молодые люди откланялись.

Когда они ушли, профессор Джонс, заметив особенное выражение лица мистера Кортни, решил продолжить разговор.

— Вы, кажется, — сказал он, — не были так удовлетворены, как мальчики, моим объяснением.

— Если вы простите мне эти слова, профессор, я не вижу, как вы сами могли бы быть им удовлетворены.

— Почему же, скажите на милость?

— Потому что у вас слишком много здравого смысла, чтобы принимать за истину нечто только потому, что оно, возможно, может быть истиной. Вы дали понять, если даже не заявили прямо молодым людям, что эти слова, бапто, баптидзо и родственные им, означают в греческом Новом Завете окроплять и лить, хотя вы признаете, что ни в какой другой греческой книге у них таких значений нет. И единственное и полное основание вашего утверждения — тот факт, что некоторые другие слова изменили свое значение, а потому возможно, что эти слова могли сделать то же. Я допускаю, что они могли измениться, но нет даже тени свидетельств, показывающих, что они на самом деле изменились. Иные люди обращались в законодательное собрание и меняли свои имена; и мы с вами могли бы так сделать, но это, конечно, не доказательство того, что наши имена изменены. Если вы строите довод или основываете объяснение на таком изменении, то мало предположить возможным, что такое изменение могло произойти; вы должны доказать наверняка, что такое изменение произошло.

— Но вы допустите, — возразил профессор Джонс, — что по крайней мере вероятно, что поскольку Христос вводил новый порядок вещей в религии, при описании этого нового установления должны были употребляться новые слова, или, вернее, старые слова с новыми значениями.

— Далеко не допуская, что это вероятно, я докажу, что это было нравственно невозможно; впрочем, будь это даже вероятно, оно не оправдало бы ваших выводов.

Что вы подумали бы о здравом смысле члена Конгресса, который стал бы обращаться с Конституцией Соединенных Штатов так же, как вы обращаетесь с конституцией христианской церкви, и горячо и всерьез объявил бы, что такие слова, как война и мир, налоги и договоры, не следует понимать у нас в их обычном и общепринятом значении, в каком их употребляют другие писатели и как они определены в словарях, а что война означает вино, мир — мед, налоги — наряды, а договоры — дрова? Вы бы ожидали, что коллеги назовут его дураком. И вы не стали бы лучше думать о его мудрости, если бы он ответил и защищался, говоря, что хотя это и были общие английские слова, значение которых было установлено и известно многие века, но Америка была новой страной, а Конституция призвана была возвестить новый порядок вещей, и нет ничего естественнее, чем то, что ее составители употребили слова в каком-то новом и неестественном смысле! Но это именно тот способ рассуждения, который избирают важные и преподобные доктора богословия, когда пытаются истолковать конституцию, данную Христом Его церкви. Во всем греческом языке нет ни одного слова, значение которого было бы определеннее установлено и совершеннее известно, чем баптидзо и производные от него. В любой другой книге, кроме Нового Завета, ни один ученый не колеблется насчет его значения. Когда Гомер говорит о кузнеце, который крестит топор или огромную секиру в холодной воде, чтобы закалить ее, нам нетрудно понять, что он имеет в виду. Мы и теперь видим, как кузнец закаляет сталь таким же образом, погружая ее в воду.

Когда Геродот говорит о египтянах, что если они касались свиньи, то шли в реку и крестили себя вместе с одеждой, ни один ученый не сомневается, что они погружались в воду.

Когда Диодор Сицилийский говорит о корабле, что он был крещен в море, ни один ученый не сомневается, что он хочет сказать, что корабль был потоплен, поглощен морем.

Когда Плутарх говорит о римском полководце, что он крестил свою руку в крови, никто не сомневается, что тот окунул руку в кровь. И вы знаете, что в этих и во многих подобных местах употреблено то же самое слово, которое употребляется в Новом Завете для обозначения установления. Вы можете охватить всю греческую литературу вплоть до того времени, когда были написаны Евангелия, и вам не найти ни одного случая, где эти слова означали бы окропление или обливание, и ни одного, где в них не было бы идеи погружения, буквального или образного.

— Да, мистер Кортни, но это был классический греческий. Еврейский греческий, на котором говорили и писали среди иудеев, мог быть иным.

— Мог, профессор Джонс, но в отношении этого слова он все же не был иным. Если и существовал какой-то еврейский греческий, то вы найдете его в переводе их собственного Писания, сделанном семьюдесятью учеными мужами их собственного народа и потому названном ими Септуагинтой. С этим переводом иудеи во времена нашего Спасителя были знакомы лучше, чем с еврейским подлинником. Именно его Иисус цитировал в Своих речах. Именно на него Матфей и другие писатели Нового Завета ссылаются и его цитируют как Закон и Пророков. Это был греческий язык, который иудеи понимали лучше всякого другого. Следовательно, если и был такой еврейский, или иудейский, греческий, то он был в этой книге. Так вот, сэр, вы прекрасно знаете, что идея окунания, выражаемая еврейским словом «табал», в этом иудейском греческом неизменно передается словом «бапто» или «баптидзо», и эти слова никогда не употребляются ни в каком ином, кроме обычного классического значения.

И далее, Иосиф Флавий, который был иудеем, жил среди иудеев и писал историю иудеев, жил и писал примерно в то же время, что и авторы Нового Завета, и если они писали на «иудейском греческом», то и он писал на нем же. Он писал для того же народа, в то же время и на том же языке и употребляет то же слово снова и снова, но никто никогда не подозревал, что он подразумевает окропление или обливание или что он употребляет его не в обычном классическом смысле. Он неизменно употребляет это слово для обозначения погружения в воду, потопления или окунания. И вдобавок прошу вас помнить, что большая часть Нового Завета была написана не для иудеев, а для чтения греками, и, следовательно, если бы авторы не употребляли греческих слов в их обычном греческом смысле, их бы не поняли, а на самом деле они передали бы полную ложь. Евангелие от Марка было написано в Риме для италиков и чужестранцев, читавших там по-гречески. Лука адресовал свое Евангелие и Деяния одному лицу из греческого народа, ибо Феофил греческое имя. Иоанн написан на самой территории Греции. Очевидно, поэтому, что даже если бы существовало особое иудейское употребление слова, авторы Евангелий не могли бы употребить его, не пояснив при этом, что употребляют его не в обычном значении. Если я скажу, что был погружен в реку Камберленд, люди, понимающие по-английски, подумают, что я был опущен под поверхность воды, или что я говорю неправду, потому что таково обычное, повседневное значение слова «погрузить» в языке, к которому оно принадлежит. Так и когда эти писатели говорят, что Христос был крещен в реке Иордан, каждый, кто читал по-гречески, понимал, что Он был погружен в реку, ибо таково было обычное повседневное значение слова «крестить» в языке, к которому оно принадлежало.

— Должен признать, мистер Кортни, — сказал профессор, — что в ваших словах очень много силы, и в этот момент я в самом деле не вижу, как мне отвергнуть ваше рассуждение. Я и понятия не имел, что можно привести столь сильный довод в пользу погружения. Но разве не верно, сэр, что в Новом Завете есть много мест, где это слово не может означать погружение или где по меньшей мере гораздо вероятнее, что оно означает что-то другое?

— Не сомневаюсь, профессор, что есть ряд мест, где вам показалось бы гораздо более вероятным, что оно имеет какое-то иное значение, если бы не то, что употребление языка установило, что его значение есть погружение. Нам могло бы показаться вероятным, что Иисус въехал в Иерусалим на боевом коне, но значение слов, употребленных при описании Его въезда, заставляет нас поверить, что Он ехал на молодом осле. Так и могло бы показаться вероятным, что фарисеи лишь окропляли ложа, на которых возлежали за едой, но употребленное слово показывает, что они в действительности погружали их, как бы невероятно это ни казалось тому, кто не знал о крайней заботливости, с какой суеверные фарисеи следили, чтобы какая-либо часть их утвари не избежала соприкосновения с водой и не осталась в своей нечистоте.

— Так же и когда сказано, что «фарисеи и все иудеи, придя с торга, не едят, если не погрузятся в воду». Могло бы показаться вероятнее, что они лишь окропляли себя, или осеняли чело святой водой, или проливали несколько капель на макушку, но употребленные слова прямо говорят, что они «погружались». Я не стану отказываться верить Слову Божию из-за того, что оно сообщает мне обстоятельство, которое кажется мне невероятным. Писание полно невероятных вещей, но я, конечно, не осмелюсь менять значение слов, которыми они изложены, чтобы избавиться от невероятности.

Это было бы хуже самого неверия. Я верю именно тому, что говорит Бог, вероятно это или невероятно.

Но если вы скажете мне, что эти вещи были невозможны, то это совсем другое дело. Если о каких-либо лицах или предметах говорится, что они были крещены, а они никак не могли быть погружены, то я должен признать, что Писание либо утверждает неправду, либо употребляет слова в новом и необычном смысле. Позвольте предложить вам, профессор, что не было бы бесполезным занятием исследовать этот пункт. Возьмите греческий конкорданс и просмотрите каждое место, где встречается это слово, и если вы найдете какую-нибудь невозможность в признании классического и обычного значения, я буду готов кое-что уступить, когда мы встретимся снова.

— Благодарю вас за предложение, мистер Кортни. Вы в самом деле пролили новый свет на этот предмет. Сейчас я несколько сбит им с толку. Я рассмотрю внимательнее и сообщу вам выводы.

Этот разговор состоялся в понедельник, и мистер Кортни возвращался домой, когда Эдвин позвал его в дом миссис Эрнест помочь в исследованиях Феодосии и мистера Перси. Теперь был четверг, близился вечер, а от профессора он еще ничего не слышал по этому вопросу, но как раз когда он выходил из классной комнаты, мальчик передал ему такую записку:

«Дорогой Кортни! Я рассматривал, как вы предложили, употребление слова баптидзо и его родственных в Писании. Я удивлен и смущен результатами. Трудности на пути окропления растут с каждым шагом, однако есть и некоторые трудности на пути погружения. Быть может, вы легко устраните их. Вчера вечером у меня был очень интересный разговор с племянницей об этом предмете. Она чувствует, что ваши советы и предложения очень ей помогли. Тем не менее есть один пункт, в котором ее ум все еще остается в сомнении. Вот он. Если Христос повелел погружение, а в первых церквях практиковалось погружение, как случилось, что оно было так повсеместно отброшено, а на его место поставлено окропление? Этот вопрос, признаюсь, и для меня представляет загадку. Не окажете ли вы мне любезность встретиться со мной сегодня вечером у миссис Эрнест и прийти подготовленным, чтобы просветить нашу тьму по этому пункту?

Искренне ваш
Дж. М. Джонс».

Этому предмету учитель недавно уделил значительное внимание и собрал ряд свидетельств писателей-младенцекрещенцев, показывающих не только что погружение было сначала повсеместной практикой всех церквей, но и самое время и место, когда и где вместо него впервые были введены обливание, а позднее окропление.

Он пошел домой и после ужина отобрал те книги, которые считал наиболее удовлетворительными для своих вопрошающих, и взял их с собой в коттедж вдовы.

Там он застал дядю Джонса, который не заставил себя ждать с началом обсуждения.

— Я вижу по стопке книг, что вы принесли, — сказал он, — что вы получили мою записку и пришли подготовленным устранить, если возможно, все наши исторические затруднения. Прежде чем мы приступим к истории установления, позвольте мне упомянуть некоторые затруднения на пути понимания слова «крестить» как означающего погружение везде, где оно встречается в Новом Завете.

— Конечно. Хотя в прошлый понедельник (когда мы говорили об этом предмете) я и позволил себе сказать вам, что вы не найдете никаких невозможностей, я не намекал, что вы не найдете никаких затруднений. Но какие же вас смутили?

— Возможно, мы сэкономим время, если будем брать места по порядку. Я знал, что бапто и баптидзо происходят от одного корня и в классическом употреблении имеют в точности одно и то же значение, за исключением того, что бапто, помимо «окунать», означает также красить или окрашивать, чего баптидзо никогда не делает.² И потому я собрал все места, где встречаются эти слова.

Сначала я упомяну те, где нет прямого намека на установление, но где слово встречается, как это часто бывает в Старом Завете, в связи с другими предметами.

Феодосия, возьми свой Завет, дитя, и читай по мере того, как я буду называть, согласно моим заметкам. Первое — Лука 16:24.

«И он закричал и сказал, Отец Авраам, смилуйся надо мной, и пошли Лазаря, чтобы он омочил кончик пальца своего в воде, и охладил язык мой; ибо я мучаюсь в пламени этом». Это достаточно ясно, как и второе, Иоанн 13:26: «Иисус ответил, Это тот, кому я дам кусок, когда обмакну его. И когда обмакнул кусок, дал Иуде Искариоту, сыну Симона». Не нашел я затруднения и в третьем, Откровение 19:13: «И был он облечен в одежду, обагренную кровью: и имя его называется Слово Божье». Но вот в четвертом случае, Марк 7:4, я нахожу затруднение. «омовение чаш, и горшков, латунных сосудов, и столов». Что до чаш, и кружек, и сосудов, то дело совершенно прояснено, если обратиться к Левиту 11:32: «И все, на что упадет которое-нибудь из них, когда они мертвы, будет нечисто; то ли какой деревянный сосуд, или одежда, или кожа, или мешок, всякий сосуд, в котором какая-либо работа делается, в воду должно быть положено это, и нечисто будет до вечера; так это очистится». Отсюда очевидно, что чаши и прочие сосуды были погружены, то есть «опущены в воду». Но слово, переведенное «стол», может означать также ложе или постель, и как можно было погрузить постели и столы, мне понять не так легко.

Авторское пояснение внутри исходной цитаты: «крестил».

Авторское пояснение внутри исходной цитаты: «крестив».

Авторское пояснение внутри исходной цитаты: «окунув».

Авторское пояснение внутри исходной цитаты: «крещенную».

Авторское пояснение внутри исходной цитаты: «Крещения».

— И все же, дядя, — сказала девушка, — то же самое Писание, которое говорит о погружении, или крещении, чаш, говорит и о крещении столов. Что бы ни делалось с чашами, то делалось и со столами.

— Да, Тео, именно это и заставляет меня сомневаться, было ли тут вообще погружение. Чаши можно было окунуть достаточно легко, но окунать постели и столы — дело совсем другое.

— Но, дядя, если «опускание в воду» было погружением, разве не должны были они быть погружены?

— Похоже, что так, Тео, но я не понимаю, как это можно было сделать.

— Все затруднение исчезнет, — сказал мистер Кортни, — если вы вспомните, что маленький табурет для тарелки, стоявший у изголовья каждого гостя, возлежавшего на полу, назывался столом, а циновка или ткань, на которой он лежал, называлась ложем или постелью, и любое из них можно было погрузить так же легко, как чаши. У них не было массивных столов красного дерева или кроватей с шестьюдесятью фунтами перьев, как у нас. Бедный больной, которого исцелил Иисус, вероятно, не обнаружил никакой необыкновенной мускульной силы, когда взял свою постель и пошел с нею.

Но у нас есть и другие свидетельства помимо Марка по этому предмету. Что, если я покажу вам из сочинений ученого еврея, что постели и столы не только могли быть погружены, но что их погружение было обычной практикой суеверных фарисеев!

— Это в самом деле устранит всякую тень сомнения, — сказал профессор, — но разве у вас действительно есть такое свидетельство?

— Разумеется, есть. Был один очень ученый иудей, написавший очень обстоятельный комментарий к иудейским обычаям и преданиям. Доктор Адам Кларк, великий комментатор, признает его авторитет и называет его «великим толкователем иудейского закона», и так как он выступает таким «должным образом поручившимся», я надеюсь, его свидетельство не будет оспариваться. Этот ученый и выдающийся раввин, обычно называемый раввином Маймонидом, говорит в своем комментарии: «Всякий сосуд из дерева, как стол или постель, воспринимает осквернение, и их омывали, покрывая водой, и очень тщательно и точно следили, — добавляет он, — чтобы они были покрыты целиком».

Если предмет был очень большим и его нельзя было окунуть сразу весь, то и тогда, по учению этого великого толкователя, его можно было легко погрузить. Ибо, говорит он: «Постель, которая вся осквернена, если окунуть ее часть за частью, чиста. Если окунуть ее в пруд с водой, она чиста, даже если ее ножки погружены в густую глину».

— Возможно, — продолжал мистер Кортни, обращаясь к Феодосии, — вашему дяде будет легче поверить Маймониду, чем Марку, и в таком случае со столами покончено.

— Объяснение раввина действительно устраняет все затруднения, — сказал дядя Джонс, — но взгляните теперь на первую часть стиха. «Фарисеи и все иудеи, если не умоют рук, не едят; и придя с торга, если (не крестятся) не омоются, не едят, держась предания старцев». Едва ли я могу счесть возможным, чтобы иудеи, всякий раз приходя с торга, окунались целиком в воду, как подразумевало бы употребленное здесь слово (баптисонти), если погружение действительно и есть значение слова. Кажется, что нечто другое было бы гораздо естественнее и вероятнее.

— Предположим, что вероятнее было бы сделать нечто другое, — ответил мистер Кортни. — Разве вы не можете поверить, на основании Слова Божия, что суеверные иудеи делали очень маловероятные, невероятные и неудобные вещи? Нельзя отрицать, что для них было так же возможно погружаться (баптисонти), когда они возвращались с торга, как и умывать руки (нипсонти) в обычных случаях или перед едой, а что именно они на самом деле делали, определить очень легко, так как это было то, что требовало «предание старцев». Итак, каково было это предание старцев? Здесь нас вновь просветит Маймонид. «Если фарисеи, — говорит он, — касались хотя бы одежды простых людей, они были осквернены целиком, как если бы коснулись человека, страдающего истечением, и нуждались в погружении, и были обязаны его совершить; и потому, ходя по улицам, они шли по краю дороги, чтобы не оскверниться прикосновением к простому народу. В купальне (говорят они), вмещающей сорок сеа воды, всякий оскверненный человек погружается».

Мы видим, таким образом, что то, чего требовало «предание старцев», сохраненное в их народе и записанное одним из их ученейших раввинов, было подлинным погружением, и хотя доктора богословия находят очень трудным поверить прямому утверждению Духа Божия, говорящего через Марка, и воображают, что тут должна быть какая-то ошибка или недоразумение, когда он говорит, что фарисеи погружали сами себя, я никогда не слышал, чтобы кто-либо из них колебался принять неинспирированное свидетельство иудейского раввина или предлагал придать его словам новые и неслыханные значения, дабы избежать необходимости признать, что суеверные иудеи практиковали погружение.

— Я вам очень признателен, — сказал профессор, — за то, что вы возложили грех моего неверия на докторов богословия. И по правде говоря, они в какой-то степени за него ответственны, ибо я сомневаюсь, что увидел бы эти затруднения так ясно, если бы не смотрел на них сквозь богословский микроскоп доктора Миллера из Принстона, штат Нью-Джерси. Вы разделались с ними так легко и так удовлетворительно, что мне почти неловко просить вашего мнения о «различных омовениях» в Евреям 9:10. Эти омовения, как вы знаете, в подлиннике называются баптисмойс, то есть крещениями. Не были ли они какими-то из многих окроплений, предписанных иудеям законом левитов?

— Разумеется, дорогой сэр, если бы они были, Павел назвал бы их окроплениями. Он умел пользоваться надлежащим словом для «окроплять», ибо употребляет его в той же связи, где говорит о «пепел телицы, окропляя нечистых». Крещения были очевидно чем-то иным, и для их обозначения употреблено другое и совершенно отличное слово: одно слово относится к окроплениям, которых требовал закон, другое к погружениям, которые он повелевал.

— Но, мистер Кортни, у меня как-то сложилось впечатление, что закон нигде не повелевает никаких погружений. Он повелевает окропления и омовения, умывания и очищения, но ни в одном случае погружений, а потому намек, видимо, относится к каким-то другим очищениям, а не к погружениям.

— Позвольте сказать, профессор, что вы не могли получить такого впечатления из внимательного изучения самого закона. Вероятно, вы обязаны им доктору богословия. Возьмите свою Библию и откройте закон, и вы прочтете об омочениях, или окунаниях, в кровь, окунаниях в кровь и живую воду, окунаниях в елей, окунаниях в воду очищения, а в практике иудеев многие, если не большинство омовений, упомянутых в законе, совершались погружением, хотя это не было прямо предписано повелением. Десять умывальниц, которые сделал Соломон, предназначались для омовения жертв, и их омывали, окуная в воду. Огромное море, которое он сделал, предназначалось для того, чтобы священники совершали в нем омовение, 2 Паралипоменон 4:6. И это омовение было погружением. Сколько раз вы читаете в пятнадцатой главе Левита, что кто-то «вымоет одежду свою, и омоет себя в воде»? Разве одежду стирают без погружения? Сосуды из дерева, кожи и прочего должны были «быть опущены в воду». Разве это не погружение? И если вы сомневаетесь, что омовение или купание их тел было погружением, мы узнаем от Маймонида, что именно они на самом деле делали во исполнение этого закона.

«В их законе, — говорит этот ученый раввин, — всякий раз, когда упоминается омовение тела или одежд, оно означает не что иное, как омовение всего тела; ибо если кто омоется весь, кроме самого кончика мизинца, он все еще остается в своей нечистоте».

Что именно это иудеи понимали под омовением, видно далее из случая с Нееманом. Пророк сказал ему пойти и омыться семь раз в Иордане, и это считалось строгим и буквальным послушанием, когда он пошел и «окунулся семь раз».

— Я вижу, мистер Кортни, что найти «различные погружения» так же легко, как и «окропления», и не понимаю, почему я так легко дал себя обмануть. Я вижу, что мне надо быть осторожным, принимая на веру утверждения даже наших докторов богословия.

— Да, дядя, — сказала Феодосия, — я решила, что буду находить все в Библии сама. Только так я могу быть уверена, что оно там есть.

— Мы теперь, — сказал мистер Кортни, — рассмотрели каждое место в Новом Завете, где это слово в нашем переводе переведено, а не просто перенесено. В нескольких из этих мест мы находим, что оно передано словом «окунать», как и в четырнадцати местах Старого Завета, упомянутых доктором Барнсом. Во всех остальных местах оно передано словом «омывать», и мы установили в каждом случае, что омовение совершалось «окунанием».

— Но, мистер Кортни, не из раввина ли Маймонида вы это установили, а не из самого Писания? Я хочу, чтобы моя вера стояла только на слове Божием.

— Нет, мисс Эрнест, мы узнали это из самого слова Божия. Я процитировал иудейского раввина, чтобы удовлетворить вашего дядю, потому что (если он простит мне эти слова) ему, по-видимому, казалось, что нужно какое-то человеческое свидетельство для поддержки (странного для него) утверждения слова Божия, что суеверные фарисеи погружали свои столы, или ложа, и самих себя; но у нас было обильное доказательство и без свидетельства раввина.

— Какое, мистер Кортни? Пожалуйста, напомните мне еще раз. Мне важно помнить только библейский довод.

— Вы правы, мисс Эрнест, только его вам и нужно помнить. Вы знаете, что мы в прежних случаях определяли значение слова «крещение» разными способами. Мы нашли, что это погружение, или окунание. Ваш дядя признал это в отношении всех других книг, кроме Нового Завета. Здесь он счел, что у слова могло быть новое значение. Я согласился, что могло, но отрицал, что было, ибо тот факт, что нечто может быть, а то и вероятно, истинным, вовсе не свидетельство того, что оно истинно. Затем, чтобы показать, что у слова должно быть новое значение, он сослался на три места, где в нашем переводе оно передано «омовение». В Марк 7:4, сказал он, казалось неразумным думать, что фарисеи погружали свои столы и постели (ибо слово «клейна», переведенное «столы», может означать и ложа), а потому он счел, что должен придать слову какое-то другое значение.

— На это я мог бы просто ответить: Слово Божие говорит, что «клейна» были погружены, а следовательно, так и было. Я не позволю себе менять слово Божие из-за того, что оно сообщает невероятное. Но мы были очень уступчивы и напомнили ему, что все, что делалось со столами, или «клейна», было тем же, что делалось с «чашами» и прочими сосудами, а затем обратились к Левиту и показали, что они «опускались в воду», и, конечно, «клейна» тоже «опускались в воду». Этого, уверен, было достаточно как доказательства, не обращаясь к раввину посмотреть, как это делалось, и все это было доказательство из Писания. К раввину мы обратились лишь затем, чтобы «вдвойне утвердить уверенность». Тогда ваш дядя счел более разумным думать, что фарисеи, приходя с торга, делали что-то другое вместо окунания (как говорит Марк).

Я мог бы ответить, как и прежде: Бог говорит, что они окунались, и я не осмелюсь сомневаться в этом, как бы невероятно это ни было.

Но так как в тексте сказано, что они делали это, «держась традиции старейшин», я обратился к иудейскому раввину лишь для того, чтобы узнать, чего «предание старцев» требовало в этом пункте, и мы нашли, что оно требовало именно того, что выражает слово.

В-третьих, ваш дядя счел, что баптисмойс, или омовения, о которых говорится в Евреям 9:10, не могут быть погружениями, потому что какой-то доктор богословия сказал ему, что никаких погружений не было, и мы вернулись к Старому Завету и нашли погружения в изобилии, даже без тех обрядов, которые называются «омовениями»; но и эти были тоже погружениями, как я доказал на примере Неемана, и сослался на раввина как на подтверждающее свидетельство.

— Весьма удовлетворительно, должен сказать, — смеясь, заметил профессор. — Видишь, Тео, мистер Кортни вполне оценивает трудности убеждения твоего дяди.

Но посмотрим, что он скажет об остальных местах, которые я отметил, где слово употреблено без перевода и относится прямо к самому установлению. Первое — Матфей 3:5; Матфей 3:6, где говорится о крещении множества Иоанном.

— Относительно этого, — сказал мистер Кортни, — не стоит тратить наше время сегодня вечером: я отошлю вас к мисс Феодосии, которая уже его рассмотрела. Скажу лишь, что если вы предпочитаете «омывать» как перевод слова, то Иоанну не было бы более быстрого способа омыть их, чем окунуть в воду.

— Следующее место, которое я отметил, — сказал дядя Джонс, — это 11-й стих той же главы: «Я действительно крещу вас водой к покаянию… он будет крестить вас Духом Святым, и огнем».

— Надеюсь, вы не находите тут затруднения, — сказал мистер Кортни.

— Нет, — ответил профессор, — разве что это содержит сильный довод в пользу погружения. В подлиннике определенно сказано (если переводить, как мы переводили бы в любой другой книге): «Я погружаю вас в воде, а Он погрузит вас в Духе Святом и в огне».

Следующее — 16-й стих той же главы: «И Иисус, когда крестился, тотчас вышел из воды». И в этом я нахожу сильный довод за погружение, потому что если они не погружали, я не вижу причин входить в воду; или если мы прочтем, что Он вышел от, а не из воды, я все равно не вижу причин даже идти к ней. Мы теперь не ходим на реку для окропления, и я не могу думать, что ходили тогда.

Следующее отмеченное мной место говорит о «многих водах» Еноне близ Салима, и думаю, никто не может отрицать, что Иоанн выбрал это место для удобства крещения, и поскольку оно вообще имеет отношение к делу, оно говорит в пользу погружения. Ни одно другое место не представляет затруднений, не устраненных уже, пока мы не дойдем до крещения трех тысяч. Здесь, казалось, были сомнительные обстоятельства, пока я не обсудил этот предмет с племянницей вчера вечером, но теперь все совершенно ясно. Но есть и другие случаи, записанные в Деяниях, где погружение, видимо, не так вероятно, как окропление или обливание.

— Прошу вас, профессор Джонс, не говорите больше о вероятностях, — воскликнул мистер Кортни. — Вы признаете, что «крестить», слово, употребленное для описания этого установления, означает погружать, как его обычное первичное значение в любой другой книге, кроме этой, и что люди, читавшие по-гречески, поняли бы это как его значение и здесь, если бы не было дано указания, что понимать его не так, или если бы это значение не было нравственно невозможным. А теперь вы говорите, что кажется более вероятным, что иногда имело место окропление. Допустим, это было бы вероятнее, но разве Лука, употребляя это слово «крестить», не заявляет тем самым, что это было не окропление и не обливание, а ясно и несомненно окунание? Осмелитесь ли вы придать слову значение, какого оно никогда не имело ни прежде, ни теперь ни в одной греческой книге в мире, только потому, что считаете более вероятным, что было сделано что-то иное, чем то, о чем говорит Лука? Покажите мне случай, где погружение было невозможно, и это будет иметь некоторый вес.

— Нет, нет, мистер Кортни, значение этого слова в Новом Завете как раз и есть предмет спора. Я не позволю вам считать доказанным то, о чем мы спорим.

— Я не намеревался и не желаю делать ничего подобного. Возражать против вашего способа решать вопрос не значит считать его доказанным. Это слово употреблялось за сотни лет до того, как Лука написал эту книгу. Его значение было так же определенно установлено и ясно очерчено, как у любого слова греческого языка. Лука писал для тех, кто читал, говорил и понимал этот язык (и это слово в их числе) в его обычном смысле, согласно привычному повседневному употреблению народа, который им пользовался.

Мы согласны, и ни один сколько-нибудь известный критик или ученый никогда не отрицал, что общее, привычное значение этого слова было погружать, потопить, окунуть. Это мы доказали. Но теперь мы хотим знать, в каком смысле Лука его употребляет. Я отвечаю: предполагается, что он употребляет его так, как каждый другой писатель; потому что если не так, никто не поймет, что он имеет в виду. Он должен употреблять слова в том смысле, в каком их употребляют другие люди, иначе другие люди не будут знать, что он хочет сказать; но поскольку он хочет быть понятым и пишет под вдохновением бесконечной мудрости, он будет употреблять слова именно так. Если это слово, следовательно, обычно и привычно означало погружать, то погружение он и имел в виду, когда употребил его. На это вы отвечаете, что в некоторых случаях кажется более вероятным, что было сделано что-то другое, а не действие, которое описывает это слово, и потому вы заставите его означать именно то, что вам кажется всего вероятнее имевшим место. Я возражаю против такого способа определять значение слова Нового Завета. Если мы будем решать по этому правилу, я могу показать вам, что Лазарь никогда не воскресал из мертвых; потому что мне гораздо вероятнее, что он только спал или был в обмороке, и когда Иисус громким голосом позвал его, он лишь проснулся. Вы же скажете мне, что Писание ясно заявляет снова и снова, что он был мертв и что Христос воскресил его из мертвых. Но мне стоит лишь уверить вас, что хотя слово, переведенное «мертв», действительно означает «мертв», то есть лишен жизни, во всякой другой книге и почти во всяком другом месте этой книги, в этом конкретном месте гораздо вероятнее, что оно означает «спит» или «в обмороке», а потому «мертв» не может означать «лишен жизни». Если я вправе так играть любыми словами Священного Писания, то оно перестает означать что-либо, кроме того, что я, или вы, или кто-либо другой вообразит. Каждый может заставить его означать именно то, что ему угодно. Но простите, что говорю так долго, я не собирался, начиная. Продолжайте со своими ссылками, и я покажу вам, что нет даже вероятности, что в каком-либо отдельном случае совершалось что-либо, кроме погружения.

— Я как раз собирался упомянуть случай с Павлом, который был крещен «стоя», а потому, конечно, не погружением, Деяния 9: «И Анания пошел, и вошел в дом; и возложив на него руки, сказал, Брат Саул, Господь, Иисус, который явился тебе на пути, когда ты шел, послал меня, чтобы ты прозрел, и наполнился Святым Духом. И мгновенно как бы чешуя упала с глаз его: и он тотчас прозрел, и встал, и был крещен». Так вот, греческое слово «анастас», здесь переведенное «встав», с тем же правом можно было бы перевести «поднявшись» или «стоя», и если так, то он должен был быть крещен стоя.

— Это «если так», профессор, очень удобное выражение. Посмотрим, как оно будет действовать в других местах. Мы читаем в Старом Завете, что «И встал Давид, и убежал в тот день из страха перед Саулом». Здесь то же слово. Оно может означать «стоя», и, если так, Давид бежал стоя. Так же и в этом отрывке: «После поднялся и Давид, и вышел из пещеры, и закричал вслед Саула, говоря, Мой господин царь. И когда Саул оглянулся назад, Давид склонился лицом своим к земле, и поклонился». Оно может означать «стоя», и, если так, Саул вышел стоя из пещеры. И в этом: «И встал Самуил, и взошел из Гилгала в Гиву Вениаминову. А Саул пересчитал людей, которые были с ним, около шести сотен человек». Оно может означать «стоя», и, если так, Саул ушел из Галгала «стоя».

В исходной цитате назван Саул; имя приведено по тексту русского KJV.

В исходной цитате назван Саул; имя приведено по тексту русского KJV.

— Да, — сказала Феодосия, — и когда Анания и Сапфира умерли той страшной смертью, юноши стояли неподвижно все то время, пока обвивали тело, выносили его и погребали, ибо сказано: «И молодые люди встали, и обернули его, и вынесли, и похоронили.». (Деяния 5:6.) Не то же ли слово в подлиннике?

— То же самое, мисс Эрнест, и точно так же там, где блудный сын говорит: «Встану и пойду к отцу моему», но он вовсе не хочет сказать, что пойдет «стоя». Если вы будете так любезны достать «Заметки» Барнса, то найдете очень верное и уместное объяснение этого слова. «И он встал, и пришел к отцу своему». «Слово встав, — говорит Барнс, — не означает, что он до того сидел. Оно не относится к какой-либо перемене позы, но выражает действие отправления или начала какого-либо дела. У евреев это было обычное выражение для обозначения приступа к делу». Если бы Лука сказал, что он сидел неподвижно и был крещен, это могло бы вызвать затруднение, но если он встал или приготовился, то он сделал бы это одинаково, был ли он окроплен или погружен. Погружение настолько же вероятно, насколько это касается данного слова, как окропление или что-либо другое.

— Я должен признать, что вы правы, — сказал дядя Джонс, — и вы так часто меня убеждали, что мне почти неловко упоминать еще об одном затруднении, которое было высказано: а именно, что нет ни слова о перемене одежды или об их выходе из дома, а Савл был так слаб, что, казалось бы, почти жестоко заставлять его идти полмили к реке, прежде чем он вкусит хоть какую-то пищу. Поэтому я заключаю, что обряд должен был быть совершен в доме, и если так, это не могло быть погружение.

— Вот опять ваше «если так». Но допустим, что это было сделано в доме, уверены ли вы, что в доме не было ванны, или бассейна, или какого-либо иного способа погружения? Конечно, нет свидетельств, что их не было. Откуда вы знаете, что до реки было полмили? Откуда вы знаете, что во дворе не было источника? Большинство домов богатых людей на Востоке им снабжены. Вы просто читаете, что он «крестился», и каждый греческий читатель понял бы это так, что он был погружен. Если бы вы явились в будущее воскресенье в баптистскую церковь, подали заявление о приеме в члены, были приняты и крещены, я, как секретарь церкви, записал бы факты: я написал бы, что вы пришли, сделали достоверное исповедание веры во Христа, дали удовлетворительное свидетельство подлинного обращения, были приняты и крещены. Мне нет нужды записывать, что вы надели подходящую одежду, что вы пошли на реку, или к пруду, или к месту крещения. Все поняли бы, что вы погружены, если бы я просто сказал, что вас «крестили».

— Ну, ну, я вижу, что делал «из мухи слона», но, право, доктора богословия, как вы так любезно предположили недавно, должны нести значительную долю вины. Мне почти стыдно продолжать мой перечень затруднений, чтобы не вызвать у вас и у Феодосии смеха над моей простотой.

— Далеко не так, мой дорогой сэр. Не так давно я стоял именно там, где вы стоите теперь. Я знаю по горькому опыту, с каким трудом свет истины пробивается сквозь туманы и мглу, которыми окружило человека воспитание, и как медленно он рассеивает тучи и тьму застарелых предубеждений. Поистине редко найдешь человека, воспитанного, как вы, и привыкшего с детства думать, что кто бы ни был неправ, пресвитериане должны быть правы, который проявил бы откровенность, чтобы признать заблуждение, и совесть, чтобы отвергнуть его, как только оно станет ясно видимо. Надеюсь, вы не воздержитесь высказать даже тень сомнения, если она мешает вашему уму ясно видеть путь христианского долга, как он требуется в слове Божием. Каков следующий случай в вашем перечне?

— Это случай Корнилия и его друзей. Петр говорит: «Может ли кто запретить воду» И мне казалось естественнее, что он употребил это выражение, если воду должны были принести, чтобы окропить их, чем если их нужно было вести к воде, чтобы окунуть.

— Но, — возразил мистер Кортни, — Петр не говорит, что воду должны были принести. Он говорит лишь: «Может ли кто запретить воду» (которая должна была быть употреблена при крещении этих людей). Это просто равносильно тому, чтобы сказать: кто воспретит их крещение? Но воду могли принести, чтобы погрузить их. Что бы этому помешало? Я присутствовал однажды, когда баптистский священник сказал церковному сторожу: «Принесите воды для крещения шести человек сегодня вечером». Станете ли вы отрицать, что эти шестеро должны были быть погружены? Описывая это событие, я мог бы сказать: воду принесли, и они были крещены, потому что их действительно погрузили в бассейн, устроенный для этого под полом церкви. Если бы кто-то из дьяконов воскликнул: «Я запрещаю приносить воду для крещения этих кандидатов», то вы (будь вы там и рассуждай вы так, как рассуждаете об этом отрывке) должны были бы заключить, что речь шла об окроплении, а вовсе не о погружении.

— Я удовлетворен, мистер Кортни, и не вижу ничего в моем следующем случае (случае Лидии и ее дома), что не было бы уже разрешено. Я хотел возразить, что не сказано ничего о перемене одежды и о приходе к воде или возвращении от нее, но признаю, что когда я читаю в баптистской газете, что в одно воскресное утро были крещены сорок новообращенных, я не сомневаюсь, что они были погружены, и все же я никогда не вижу ни слова об одежде, которую они носили, а часто и о месте, где совершался обряд. Поэтому я перейду к крещению тюремщика, Деяния 16:33. Единственная трудность здесь в том, что поскольку он был крещен в тюрьме, весьма маловероятно, что это было погружением, так как навряд ли в восточной тюрьме были какие-то удобства для погружения.

— Допустим, профессор Джонс, что вы прочтете в газете: «Несчастный, приговоренный на прошлой неделе к смерти за убийство старого мистера Грипола, исповедал веру и был крещен старейшиной Дж. Р. Грейвсом, редактором “Теннессийского баптиста”». Вообразите ли вы, что мистер Грейвс окропил его? Ни на минуту. Вы легко поверите, что воду принесли и погружение было совершено в камере убийцы, хотя не было сказано ни слова о том, как ее принесли. Раз тюремщик был хозяином тюрьмы, разве не мог он велеть принести воду, будь это нужно?

Но правда в том, что крещение не совершалось в тюрьме. Прочтите отрывок внимательно: он вбежал в темницу и вывел оттуда апостолов (стих 30). Некоторые говорят, что он вывел их лишь из внутренней темницы. Я говорю, что он вывел их оттуда и привел в свой собственный дом, потому что (стих 32) они проповедали слово Господне всем, кто был в его доме. Он ввел их в свои семейные покои, и там они проповедали Слово.

А затем (стих 33) он отвел их в другое место, где омыл их раны и сам был крещен; и после (стих 34) привел их обратно в свой дом и предложил им пищу. Следовательно, вы видите, что это не было сделано в тюрьме, хотя если бы и было, это не доказывало бы, что это не было погружением.

— Удивляюсь, — сказал мистер Джонс, — что я никогда раньше не видел это дело в таком свете. Теперь, когда я рассмотрел его внимательно, все совершенно ясно, и я не нашел другого случая, где слово встречалось бы в своем буквальном смысле и представляло бы какие-то затруднения, не рассмотренные уже.

Есть, правда, случай с евнухом, которого крестил Филипп, но повествование во всех своих подробностях безусловно требует погружения, чтобы сохранить связность и правдоподобие рассказа. Они сошли в воду, и не один, а оба вошли в воду. Затем Филипп погрузил его, а затем они вышли из воды. Удивляюсь, что какой-либо знаток греческого когда-либо сомневался, что они вошли в воду и вышли из нее, ибо если там сказано не это, то лишь потому, что греческий язык не мог бы выразить этого. В любой другой книге ни один ученый не колебался бы ни минуты, переводя отрывок именно так. То, что здесь сказано сделанным, должен признать, в точности то, что обычно делают баптисты. И если бы не одно обстоятельство, я убежден, что погружение есть единственное крещение.

— Какое же, скажите?

— Просто то, что я нахожу, что о крещении говорится образно, или метафорически, так, что это наводит меня на подозрение, не может ли оно быть чем-то иным. В самом деле, в Деяния 2:17 о нем почти прямо сказано, что оно есть излияние.

— Нет, профессор, здесь крещение не названо излиянием, и излияние не названо крещением, хотя доктора богословия и осмеливались на такие утверждения.

Христос действительно сказал ученикам, что они будут погружены в Духа Святого, и Петр действительно говорил о Святом Духе как об изливаемом, но ни один из них не говорил, что это излияние и было погружением. Это могло быть любое другое из чудесных событий того дня, которое в каком-либо отношении можно сравнить с погружением.

Но прежде чем мы пойдем дальше, позвольте сказать одно слово о ценности образного употребления в определении значения этого или любого другого слова.

Здравый смысл учит нас, что образное и вымышленное должно уступать реальному и действительному. Поэтому когда мы установили значение слова по его настоящему, буквальному, повседневному употреблению, мы не можем поколебать его оборотом речи, случайным намеком или сравнением. Вымышленное должно подчиняться действительному. Это самоочевидно. Так вот, мы видели и установили, что буквальное значение этого слова — погружать. А следовательно, впредь всякий раз и везде, где мы встречаем его употребленным образно, намек должен каким-то образом относиться к погружению или к какому-либо обстоятельству, сопровождающему погружение. Только от этого зависят его красота и уместность как образа.

Помня об этом, рассмотрим наш случай. Намек не может относиться к «излиянию», которое само есть лишь образ, ибо никакого буквального и действительного излияния третьего лица Троицы не могло быть. Намек относился не к способу пришествия Духа, а к обилию, изобилию и всепоглощающему характеру Его воздействий: наполняющих, переполняющих, окружающих и, так сказать, поглощающих их души. Греки нередко употребляли слово «крещен» в этом смысле: крещен в долги, крещен в бедствие, крещен в вине (то есть побежден вином), крещен в беззаконие, или, как мы бы выразили, погряз в беззаконии. Мы употребляем слово «погружен» так же, когда говорим о ком-то, что он погружен в разгул, погружен в дела, погружен в политику и тому подобное; мы просто хотим сказать этими выражениями, что разгул, дела или политика управляют всеми силами и способностями человека и занимают их. Мы не хотим сказать, что они были излиты на него или окроплены на него, а только что они оказывают над ним всепоглощающее влияние. Именно в этом смысле Он и сказал ученикам, что они будут погружены в Духа Святого.

— Благодарю вас, мистер Кортни, за это ясное объяснение. Я едва понимаю, как этот вопрос мог до сих пор так затуманиться в моем уме. Побеспокою вас лишь еще одним случаем, а именно где об израильтянах сказано (1-е Коринфянам 10:2), что они «И все крестились в Моисея в облаке и в море». Если это было погружением, то вы должны признать, что оно было очень сухим, ибо Писание прямо говорит, что они прошли по суше.

— Конечно, я признаю, что это было сухое погружение, ибо оно было образным, а не действительным. Крещение Святым Духом, о котором мы только что говорили, было сухим погружением. Крещение в страданиях, о котором Иисус так трогательно говорил Иакову и Иоанну, было сухим погружением. Образ в обоих случаях заключался не в смачивании, а в всепоглощающем изобилии Духа в одном и скорби в другом. Намек в этом случае относится не столько к действию, сколько к одному из сопутствующих обстоятельств. Они действительно сошли в море, как сходят в воду, чтобы креститься. Вода стояла с обеих сторон от них, а облако покрывало их, так что о них можно очень уместно и красиво сказать в образе, что они были погружены в облако и море. Но главный намек относится к другому и совершенно иному обстоятельству. Как христианин, сходя в воду крещения, исповедует веру во Христа и принимает на себя торжественное обязательство послушания законам Христа, так и иудеи, говорит Павел, сойдя в море и пройдя под облаком, исповедали свою веру в Моисея и приняли на себя обязательства послушания ему. Они таким образом «крестились в Моисея». Главный намек не на действие, а на обязательство, налагаемое установлением. Стал бы этот образ красивее или уместнее, если бы мы сказали, что они все были окроплены в Моисея или все были облиты в Моисея?

Профессор Стюарт по поводу этого отрывка говорит: «Иногда высказывалось предположение, что израильтяне были окроплены облаком и морем и что это было крещением, которое имел в виду Павел; но облако не было дождевым, и мы не находим никакого намека на то, что воды Чермного моря окропили сынов Израилевых в тот раз».

— Мне кажется, — сказала Феодосия, — что мысль о дожде совершенно исключается: ведь если бы на них хоть сколько-нибудь шел дождь, земля была бы мокрой, а прямо сказано, что они прошли по суше.

— Это, казалось бы, решило бы дело, Тео, если бы псалмопевец, очевидно говоря именно об этом случае (Псалом 77:17–18), не говорил прямо: «Облака изливали воду: небеса издавали звук: стрелы твои также вылетали. Голос грома твоего был в небе: молнии освещали мир: земля содрогалась и тряслась».

— Но, дядя, псалмопевец не говорит, что эти страшные проявления всемогущей силы были направлены против иудеев: они прошли, не замочив ног. Для них все было светом и миром. Но облако отошло и стало позади них и смутило их врагов, египтян. Гром, и молния, и великая буря с дождем были над ними, а израильтяне шли по суше.

— Что ж, Феодосия, я сдаюсь. У меня больше нет почвы под ногами, и я могу сразу признать, что погружение есть единственное действие, которое где-либо в Библии называется крещением. Я, думаю, теперь рассмотрел все места, которые могли бы пролить свет на этот предмет, и, право, не нахожу даже вероятности какого-либо иного значения слова ни в одном случае, тогда как во многих это значение установлено самыми неотразимыми доказательствами.

— Нет, профессор, есть одно место, которое вы, кажется, упустили и которое чрезвычайно значимо: это шестая глава Послания к Римлянам, где сказано, что мы погребены со Христом в нашем крещении. Здесь намек совершенно очевидно относится не к какому-либо сопутствующему обстоятельству, а к самому действию. Мы погребаемся в воде, как умершие, и вновь поднимаемся из нее, как воскресшие. Так мы должны считать себя умершими для греха и вновь возвращенными к жизни Христом, но не к той же жизни греха, какую вели прежде, а к «обновленной жизни», то есть новой жизни, жизни святости и послушания. Что намек здесь на действие погружения, столь очевидно, что лишь самые упрямые и неразумные придиры делают вид, что отрицают это. Я не знаю ни одного комментатора, чьи мнения заслуживали бы какого-либо уважения, который осмелился бы расходиться в этом пункте с Лютером, Кальвином, Додриджем, Макнайтом и Чалмерсом, которые все согласны, что намек на древнюю форму крещения погружением или, как выражается Макнайт, на установление, которому подчинился Христос, будучи крещен, то есть погребен под водой и вынут из нее Иоанном» и так далее. (См. примечания к этому месту.)

— Понимаю, — сказал дядя Джонс. — Писания не оставляют нам даже «зацепки, чтобы повесить на ней сомнение». Обычное повседневное употребление слова требует погружения; библейское, и особенно новозаветное, употребление слова требует погружения; места, где совершались крещения, требовали погружения, ибо зачем иначе входить в воду? И даже образы и метафоры, заимствованные из установления, требуют погружения. Что же нам сказать? Не должны ли мы быть погружены?

— Я могу отвечать только за себя, дядя. Если Иисус Христос, мой Спаситель, подчинился в Иордане погружению и повелел всем Своим ученикам учить ему и практиковать его, я не могу колебаться, повиноваться ли мне моему Спасителю: я буду погружена при первом удобном случае.

— Я пока не могу говорить так уверенно, — возразил ее дядя. — Может быть, что-нибудь еще откроется и покажет дело в ином свете. Мне нужно больше времени подумать, и это напоминает, что мы еще не рассмотрели историю установления, чтобы увидеть, верно ли на самом деле, что окропление было поставлено на место погружения, или же, в конце концов, не погружение ли было поставлено на место окропления. У меня создалось впечатление, что эти баптисты — та же секта, что возникла около времени Лютера и Реформации, называемая иногда анабаптистами, но чаще Мюнстерскими безумцами. Признаю, что я не исследовал этот предмет очень внимательно, но я уверен, что где-то видел или слышал, что их происхождение в Европе возводится именно к тому времени, а в нашей стране, как мне говорили, они обязаны своим началом Роджеру Уильямсу, который и сам не был должным образом крещен и, следовательно, не мог совершить действительного крещения над кем-либо другим. Не правы ли эти мои предположения, мистер Кортни?

Мистер Кортни не ответил, пока не достал часы и не посмотрел, который час ночи.

— Слишком поздно, — сказал он, — чтобы отвечать на этот вопрос и другие, которые из него возникнут, сегодня вечером. Давайте отложим дальнейшее рассмотрение предмета до другого раза.

— Хорошо, — сказала Феодосия, которая чувствовала, что в уже сказанном у нее достаточно пищи для размышлений на целый день. — Приходите завтра вечером оба. Приходите пораньше и поужинайте с нами, а пока, мистер Кортни, вы можете оставить эту большую охапку старых книг. Может быть, я позволю себе из женского любопытства прочесть их названия. Не думаю, что я получу большое удовольствие от их содержания, разве что оно окажется куда привлекательнее, чем показывает их внешний вид. Ведь некоторым из них, кажется, лет по сто один.

— Старые документы порой бывают очень ценными, — сказал он, — особенно в таком обсуждении, какое нам предстоит завтра вечером. Вы заинтересуетесь ими больше, чем воображаете.

Шестой вечер занятий

В котором вопрос о том, как было изменено установление Христа и как вместо погружения были поставлены сперва обливание, а затем окропление, всесторонне рассматривается и правдиво разъясняется самими окропителями.

Интерес, проявленный к изучению крещения столь ученым и достойным пресвитерианином, как дядя Джонс, вкупе с любовью к прелестной дочери настолько рассеял возражения миссис Эрнест против этого исследования, что она решила сама присутствовать и принять тихое участие в беседе при обсуждении окропления. Дядя Джонс, как она знала, был человек искренний и благочестивый. Он был также человеком здравого смысла, здравого суждения и очень обширных познаний. И (что для нее важнее всего) он был старейшиной пресвитерианской церкви. Если уж дядя Джонс осмелился усомниться в своем крещении, думала она, то ее дочь едва ли совершила какой-либо очень смертный грех, усомнившись в своем. А поскольку дядя Джонс очень высоко отзывался о логической остроте и исторической осведомленности мистера Кортни, она не видела, почему бы ей не обходиться с ним с той любезностью, которая подобает разумному джентльмену, даже будь он всего лишь бедным баптистским учителем. Что до его предубеждений, заставивших его так непочтительно говорить о докторах богословия и выдающихся священниках «нашей церкви», то он, вероятно, получил их в детстве, ибо она нисколько не сомневалась, что он вырос среди невежественных и фанатичных баптистов, которые никогда не знали ничего лучшего и от которых нельзя ожидать ничего лучшего.

Поэтому, когда вошел мистер Кортни, она первая приветствовала его и выразила удовольствие, что он пришел так рано. Она старалась развлекать его, пока не вышла Феодосия, а затем пошла готовить прекрасное блюдо, только что пришедшее ей на ум, к ужину. Вскоре пришел и профессор, но ни слова не было сказано о цели их встречи, пока не убрали со стола, когда мистер Кортни заговорил, сказав:

— Если я не ошибся, профессор Джонс, вчера вечером вы выразили некоторое сомнение, не было ли погружение как крещение впервые введено Мюнстерскими безумцами во время Реформации Лютера и не получили ли баптисты Соединенных Штатов крещение от Роджера Уильямса, который сам не был должным образом крещен и поэтому не мог законно крестить других.

— Таково мое впечатление, сэр. Я не знаю точно, откуда оно у меня: возможно, я почерпнул кое-что из «Истории Реформации» Д’Обинье, возможно, услышал нечто подобное с кафедры. Я уверен, что где-то это видел или слышал и что в то время считал, что у меня есть хорошее основание этому верить, иначе я бы не отвел этому места в своей памяти.

— Я, — ответил мистер Кортни, — видел и слышал такие утверждения много раз из разных источников. Их часто помещают в пресвитерианских и методистских газетах. Они составляют часть всякого спора о крещении, и вы можете слышать их почти так же часто, как слышите проповедь или слушаете обсуждение этого предмета. Поэтому вам было очень легко получить и сохранить такие впечатления.

— И все же вы, как я полагаю, уверите меня, что я совершенно заблуждался и был грубо обманут.

— Нет, профессор Джонс, я вас не уверю. Мне не нравится такой способ рассуждения. Я вам докажу (если вы примете свидетельство самых надежных историков или самых выдающихся из ваших собственных писателей по этому предмету), я докажу вам вне всякой возможности сомнения, что те, кто делает такие утверждения, либо грубо невежественны, либо упорно лживы.

— Надеюсь, мистер Кортни, вы не хотите сказать, что наши священники проповедуют ложь или что наши религиозные редакторы сообщают неправду? — сказала миссис Эрнест, которая уже почувствовала, как закипает ее кровь.

— Нет, нет, сестра, — сказал дядя Джонс, знавший ее нрав. — Мистер Кортни хочет сказать лишь, что наши священники и редакторы заблуждаются и что он может доказать, что они делали утверждения, не рассмотрев сначала внимательно все свидетельства.

— Простите, мадам, — сказал мистер Кортни, — я не собирался употреблять никаких выражений, которые могли бы кого-либо из присутствующих обидеть, и меньше всего вас. Я сам многие годы был пресвитерианином. Я слишком хорошо знаю священников этого ордена, чтобы сомневаться, что они в целом по знаниям и благочестию не уступают никому в мире. Среди них есть многие, кто теперь мои самые близкие личные друзья, люди, которых я люблю как христианских братьев, люди, которыми я восхищаюсь как великими и доблестными воинами креста, люди, которые любят Иисуса и посвящают жизнь Его делу и творят большое добро в мире. И все же среди них есть люди, которые в этом вопросе опрометчиво осмеливаются делать утверждения, ясно и прямо противоречащие всем историческим свидетельствам и которые, если в истории есть какая-либо правда, надо признать ложными.

— Как это возможно? — спросила Феодосия. — Как добрый человек может осмелиться сказать то, что не вполне верно?

— Я не сомневаюсь, мисс Эрнест, что большинство из них действительно верят тому, что утверждают. Они сами обмануты. Они были воспитаны и образованы в заблуждении. Они доверились утверждениям других, заинтересованных в том, чтобы их обмануть. Они получают впечатления, как ваш дядя, из книг, газет, лекций или проповедей, где делаются такие утверждения. Они принимают на веру, что те истинны, и так повторяют их другим, распространяя и увековечивая ложь, которая тотчас обнаружилась бы, если бы они пошли за эти утверждения и рассмотрели исторические записи сами.

Отчасти по этой причине я и не прошу вас принимать мое слово ни о каком факте, на который могу обратить ваше внимание. И не стану просить вас принимать свидетельство какого-либо баптистского историка: вы прочтете записи сами, и эти записи сделаны в каждом случае противником нашей бедной и презираемой деноминации. Я докажу вам, во-первых, что баптисты в Европе возникли не во время Реформации, а существовали с самого основания христианства; а затем покажу вам, что баптисты в Соединенных Штатах не обязаны своим происхождением Роджеру Уильямсу в большей степени, чем лорду Балтимору или Коттону Мэзеру, и что действительность их установления стоит на гораздо более надежной почве в смысле правильной преемственности от апостолов, чем у любой из сект младенцекрещенцев.

— Это справедливо, мистер Кортни, — сказал дядя Джонс, — давайте по одному. Выводите своих свидетелей.

— Что ж, они готовы. Но сначала давайте ясно поймем пункт, по которому мы спорим. Вы понимаете, что баптистская деноминация возникла как нечто новое около времени лютеранской Реформации и обязана своим происхождением тем, кого тогда называли «анабаптистами, или Мюнстерскими безумцами»?

— Да, таково было мое впечатление.

— Прекрасно. Теперь я покажу вам, что это настолько далеко от истины, что с самых ранних времен христианства и до сего дня всегда существовала общность исповедующих христиан, которые всегда считали, как и мы теперь, что крещение недействительно, если ему не предшествуют наставление и вера во Христа; и, следовательно, что крещение младенцев вовсе не крещение.

Я допускаю, что эту общность христианского народа не всегда называли баптистами, но так как у нее были отличительные черты баптистов, нельзя отрицать, что они были баптистами.

— Нет, — сказал дядя Джонс, — если они были исповедующими христианами и давали свидетельство нового рождения, крестили только погружением и отказывались крестить младенцев или признавать такое крещение действительным, они, несомненно, были баптистами, как бы их ни случилось называть.

— Тогда мы готовы продолжить дело. Первый свидетель, которого я вызову, — знаменитый церковный историк Иоганн Лоренц Мосгейм, канцлер Геттингенского университета. Он, разумеется, не был баптистом, иначе не мог бы занимать такое положение. Его история была первоначально написана по-латыни, но переведена на английский доктором Маклейном в Англии и доктором Мердоком в Америке. Этот ученый и надежный историк говорит: «Таинство крещения совершалось в этом (первом) веке без публичных собраний, в местах, назначенных и приготовленных для этой цели, и совершалось погружением всего тела в крестильную купель».

О втором веке он говорит: «Люди, которых следовало крестить, повторив символ веры, исповедав и отвергнув грехи свои, и в особенности дьявола и его пышные соблазны, были погружены под воду и приняты в царство Христово». Вы видите, до сих пор ни окропления, ни младенцев. Это были те, кто мог исповедать свою веру, и их «погружали под воду». Мосгейм в переводе Маклейна, т. 1, с. 46–69.

Как свидетеля несколько сходного свойства я теперь представлю младенцекрещенца Неандера, чья «Церковная история» и «Основание и воспитание христианской церкви» принесли его имени всемирную славу.

Этот выдающийся и надежный историк в письме к мистеру Джадду говорит прямо: «Практика погружения, несомненно, преобладала во всей церкви. Единственное исключение делалось для больных, потому оно называлось баптисма клиникорум».

А в «Основании и воспитании христианской церкви» он говорит: «Необычная форма погружения при крещении, практиковавшаяся иудеями, была перенесена на христиан из язычников. В самом деле, эта форма лучше всего подходила для обозначения того, что Христос намеревался сделать предметом созерцания в таком символе, а именно погружения всего человека в дух новой жизни».

То же говорит и Колман, другой известный автор-младенцекрещенец, друг и истолкователь Неандера, который считается высшим авторитетом у противников баптистов и часто выражает свое неприятие их веры и практики, но уважение к очевидной истине вынуждает его сказать на странице 372 «Древнее христианство в примерах»: «Термин “крещение” происходит от греческого слова бапто, от которого образовано баптидзо с производными баптисмос и баптисма — крещение. Первичное значение подлинника — окунать, погружать. Очевидный смысл существительного — погружение».

Однако в другом месте он делает вид, что считает погружение отступлением от апостольского обычая:

«Мы не можем избежать заключения, — говорит он, — что этот способ крещения был первым отступлением от учения и примера апостолов в этом вопросе». «Если это было отступлением от их учения, то самым ранним: ведь крещение погружением, несомненно, очень рано стало обычным способом крещения».

И еще, на странице 396, он говорит: «В первоначальной церкви, непосредственно после века апостолов, это [погружение] было неоспоримо обычным способом крещения. (Самое большее, что можно сказать об окроплении в тот ранний период, — что в случае необходимости оно допускалось как исключение из общего правила.) Этот факт столь прочно установлен, что нет нужды приводить в его доказательство авторитеты... Большая ошибка полагать, что крещение погружением было прекращено, когда крещение младенцев стало повсеместным. Практика погружения продолжалась до тринадцатого или четырнадцатого века. И в самом деле, оно никогда не было формально оставлено, но и поныне остается способом совершения крещения младенцев в Греческой церкви и в некоторых других восточных церквях».

Вот также другой историк-младенцекрещенец, доктор Филип Шафф, профессор в богословской семинарии младенцекрещенцев в Мерсерсберге, Пенсильвания. В своей «Истории апостольской церкви», страница 568, он говорит: «Погружение, а не окропление, было несомненно первоначальной нормальной формой [крещения]. Об этом свидетельствует само значение греческих слов баптидзо, баптисма и баптисмос, употребляемых для обозначения обряда. Далее, аналогия с крещением Иоанна, которое совершалось в Иордане [“эн”], Матфей 3:6, ср. с 16; также эйс тон Иорданан [в Иордан], Марк 1:9; далее, новозаветные сравнения крещения с переходом через Чермное море, 1-е Коринфянам 10:2; с потопом, 1-е Петра 3:21; с купанием, Эфесянам 5:26; Титу 3:5; с погребением и воскресением, Римлянам 6:4; Колоссянам 2:12; и наконец, всеобщее употребление церковной древности, которое было всегда погружением, как остается и поныне в Восточных, а также Греко-российской церквях, где обливание и окропление подставляются лишь в случаях крайней необходимости, таких как болезнь и приближающаяся смерть».

— Вы уверены, мистер Кортни, что эти ученые историки не были баптистами?

— Совершенно уверен. Их церковная принадлежность известна почти так же хорошо, как их истории. Но даже если бы они были баптистами, я не вижу, как это обесценило бы их свидетельство. Надеюсь, вы не думаете, что баптисты не могут говорить правду так же, как другие люди?

— О нет, мистер Кортни, простите меня, я не это имела в виду; но мне кажется таким странным, что добрые люди могут писать такое в своих сочинениях и все же вести себя так, словно не верят ни единому слову из сказанного. Но, может быть, первые историки церкви, у которых эти люди заимствовали свои утверждения, были баптистами.

— Да, мисс Эрнест, первые историки и ранние писатели о нравах и обычаях апостольских церквей были баптистами. И именно им мы действительно обязаны всем нашим знанием о самых ранних веках. Матфей, и Марк, и Лука, и Иоанн были баптистами, иначе они, быть может, никогда не рассказали бы нам о тех крещениях в реке. Баптисты рассказывают о таких вещах и теперь. Павел был баптистом, иначе он никогда не сравнил бы крещение с погребением и воскресением. Петр был баптистом, иначе он никогда не сравнил бы его с потопом. Все эти новозаветные святые были баптистами, как мы видели при рассмотрении значения слова «крестить». Само слово делало их баптистами. Они не могли быть чем-то иным; и после их времени отцы (как их называют), то есть древнейшие писатели среди христиан, чьи труды дошли до нас, все были баптистами. Прошло около трехсот лет, прежде чем появились какие-либо исповедующие христиане, которые не были баптистами.

— На каком основании вы осмеливаетесь делать такое утверждение? — спросил дядя Джонс.

— Я мог бы сказать, — ответил учитель, — что делаю его на основании ваших собственных самых выдающихся и надежных историков. Оно у меня за подписями римско-католических, епископальных, лютеранских, голландско-реформатских и пресвитерианских писателей, которые, будучи в полной связи с этими самими учреждениями, все из которых (когда могли) были самыми яростными и жестокими гонителями баптистов, а некоторые даже теперь подвергают наших братьев в Европе штрафам, тюремному заключению и конфискации имущества за то, что те не хотят подчиниться порочным и развращающим суевериям, подставленным по папской власти вместо установлений Христа, тем не менее открыто, ясно и неоднократно заявляли как историки, что апостольские церкви были по составу, установлениям, устройству и управлению точь-в-точь такими, как баптистские церкви теперь. Я говорю, что мог бы сослаться на это свидетельство, но направлю вас к тому же источнику, из которого они как историки получили свои сведения. Я говорю, что христианские отцы первых трех веков были баптистами, потому что сами эти отцы так говорят.

Иустин Мученик, которого числят среди древнейших отцов, в письме императору, где он дает ему отчет о церквях своего времени, около ста пятидесяти лет по Рождестве Христовом, говорит: «Я изложу теперь перед вами способ посвящения себя Богу через Христа по обращении, ибо, если бы я это опустил, то мог бы показаться неискренним в этом отчете о нашей религии. Все, кто убеждены и веруют, что то, чему мы учим, истинно, и обещают жить согласно этому, наставляются сначала молиться и просить у Бога с постом прощения грехов своих. И мы молимся и постимся вместе с ними. Затем мы приводим их туда, где есть вода, и они возрождаются тем же образом, каким возродились мы, ибо омываются во имя Отца» и так далее.

Тертуллиан, живший несколько позже, говорит: «Когда мы готовимся войти в воду (и даже прежде), мы делаем свои заявления перед служителем и в церкви, что отрекаемся от дьявола и всех его пышностей и суеты, а после мы погружаемся в воду».

И еще: «Те, кто желает святым образом окунуться в эту воду, должны приготовиться к этому постом, бдением, молитвой и искренним раскаянием в грехе».

Но нет нужды умножать авторитеты. Это единодушное свидетельство всех отцов, говорящих об этом предмете, что в эти ранние века крещение совершалось только погружением, кроме случаев необходимости при близости смерти. И о тех, кто в таких обстоятельствах принимал обливание как замену, никогда не говорилось, что они были крещены, но что они были облиты вместо крещения.

— Как человек, которому есть что терять в смысле репутации, может перед лицом всех этих свидетельств осмелиться утверждать, что окропление практиковалось в ранних церквях, а погружение есть новейшее изобретение, введенное Мюнстерскими безумцами, превосходит мое понимание, — сказал мистер Кортни. — Мерль д’Обинье, историк Реформации, тот самый человек, которому мюнстерцы обязаны большей частью своей нынешней славы, д’Обинье не осмеливается на такие утверждения. По этому пункту он говорит: «Кажется необходимым предостеречь от недоразумения. Некоторые воображают, что анабаптисты времен Реформации и баптисты нашего времени одно и то же. Но они различны как нельзя более... Справедливости ради следует заметить, что баптисты Голландии, Англии и Соединенных Штатов (говорит Фессенден, цитируемый д’Обинье) по существу отличны от вышеупомянутых мятежных и фанатичных лиц, ибо они исповедуют равное отвращение к принципам мятежа одних и к исступлению других». Предисловие к «Истории Реформации», с. 10. Но я вижу, что подвожу итог по делу прежде, чем представил все свидетельства. Я ссылался на историков, теперь же хочу обратить ваше внимание на свидетельство нескольких самых выдающихся и ученых богословских авторов, пишущих не как историки, а как богословские спорщики.

Сначала я представлю профессора Моисея Стюарта, гражданина нашей собственной страны и выдающегося профессора одной из ваших собственных богословских семинарий.

Вот его книга. Она была написана в ответ на вопрос, обращенный к нему миссионерами в чужой земле, спрашивавшими, как им следует переводить греческие слова, которые в нашем переводе читаются «крестить» и «крещение». Очевидно, она написана с большой тщательностью и после немалого предварительного изучения предмета.

Сославшись на ряд выдающихся и надежных историков по вопросу о практике ранней церкви, он заключает: «Но довольно, это дело ясное, — говорит Аугусти, а именно: древняя практика погружения. Так, в самом деле, заключают все писатели, основательно исследовавшие этот предмет.

Мне неизвестно, — продолжает мистер Стюарт, — ни одного обычая древних времен, который казался бы более ясно и достоверно установленным. Не вижу, как какой-либо честный человек, рассматривающий этот предмет, может отрицать это.»

«Каким же образом, — спрашивает он (с. 362), — церкви Христовы с очень раннего периода (чтобы сказать не более) понимали слово баптидзо в Новом Завете? Очевидно, они толковали его как означающее погружение».

«У нас нет никакого сомнения, — говорит он снова, — относительно общепринятого употребления христианской церкви вплоть до периода в несколько веков после апостольского века».

Может ли какое-либо свидетельство быть яснее и удовлетворительнее?

Но даже сам доктор Миллер, великий поборник пресвитерианства, заявляет по этому предмету: «Не отрицается, что в первые несколько веков после Христа наиболее обычным способом совершения крещения было погружение».

— О, этого достаточно, мистер Кортни, — сказала девушка. — После таких заявлений самых выдающихся историков и наших собственных богословских профессоров я уверена, что ни дядя Джонс, ни кто-либо другой не может питать и тени сомнения. Мы признаем, что практикой первой церкви было погружение. В этом я убедилась из самого Писания, так как таково было значение слова и, следовательно, именно погружение повелел Христос. Что я хочу знать, так это как было совершено изменение и введено окропление.

— Все в свое время, мисс Эрнест, мы вскоре дойдем и до этого. Немного терпения. Эти богословские споры дело очень хитрое. Я хочу утвердить этот пункт так далеко за пределами всякого сомнения или спора, чтобы никто больше не осмелился намекнуть, будто баптисты возникли во времена Мартина Лютера.

Вот что говорит об этом сам Мартин Лютер. Ни один протестант не усомнится, что он компетентный свидетель. «Слово “крестить” — греческое слово. Его можно перевести как “погружение”, как когда мы погружаем что-либо в воду, чтобы оно было целиком покрыто водой, и хотя этот обычай ныне отменен у большинства (ибо даже детей не погружают целиком, а лишь немного поливают водой), тем не менее они должны быть погружены полностью и тотчас вынуты, ибо этого требует этимология слова».

Вот также что говорит Жан Кальвин, сам отец и основатель пресвитерианской деноминации: «Из этих слов (Иоанн 3:23) можно заключить, что крещение совершалось Иоанном и Христом погружением всего тела под воду. Здесь мы видим, как совершалось крещение у древних, ибо они погружали все тело в воду».

Вот также доктор Уитби, очень ученый и выдающийся богослов Церкви Англии: «Погружение, — говорит он, — благоговейно соблюдалось всеми христианами в течение тринадцати веков и одобрялось Церковью Англии. И, — продолжает он, — так как замена его окроплением была сделана без всякого дозволения от автора установления или какого-либо соизволения какого-либо собора Церкви [Англии], будучи тем самым, на что римлянин все еще ссылается, оправдывая отказ мирянам в чаше, то хотелось бы, чтобы этот обычай [погружение] снова вошел во всеобщее употребление».

Этот заплесневелый на вид старый том — «История Библии» Томаса Стэкхауса, викария Бинема в Англии, известного епископального священника. Он говорит: «Мы нигде не читаем в Писании, чтобы кого-либо крестили иначе как погружением, и несколько авторов доказали из актов соборов и древних требников, что этот способ погружения продолжал по возможности применяться в течение тринадцати столетий после Христа».

Знаменитый прелат епископ Тейлор из Английской церкви, вице-канцлер Дублинского университета, говорит в своем известном труде «Ductor Dubitantium»: «Обычаем древних церквей было не окропление, а погружение, в соответствии со значением слова “крестить” в заповеди и с примером нашего благословенного Спасителя».

Вот также что говорит этот человек с искренним сердцем Ричард Бакстер (автор «Призыва к необращенным» и «Покоя святых»): «Нами обычно признается перед анабаптистами, как заявляют наши комментаторы, что во времена апостолов крещаемых окунали с головой в воду».

— О, прошу вас, мистер Кортни, не читайте нам больше таких свидетельств. Кто не убедился тем, что вы нам привели, тот не поверит, даже если вы приведете в десять раз больше. Прошу вас, продолжайте и покажите, как, где и по чьей власти установление Христа было изменено.

— Нет, нет, мистер Кортни, я хочу выслушать все доказательства, какие у вас есть. Не обращайте внимания на Феодосию, девочки всегда нетерпеливы, — сказала мать. — Жаль, что здесь нет мистера Джонсона, мы могли бы узнать, что он думает об этих утверждениях, хотя, впрочем, я полагаю, что брат Джонс знает об этом почти столько же, сколько священник.

— Простите, мисс Феодосия, я не задержу вас на этом пункте надолго. У меня есть лишь несколько других свидетелей, чьи показания я приведу на этот раз, хотя едва ли есть историк ранних дней христианства, который не доставил бы нам доказательства. Несколько лет назад король Голландии назначил двух очень ученых и способных мужей, одного профессора богословия Гронингенского университета, а другого придворного капеллана, исследовать происхождение и историю голландских баптистов. Они изложили результат своих исследований и опубликовали труд в Бреде в 1819 году. В этом томе, подготовленном двумя учеными членами Голландской реформатской церкви, докторами Ипеем и Дж. Дж. Дюрмоном, авторы, проследив историю баптистов, употребляют следующие замечательные слова:

«Мы видели теперь, что баптисты, которых прежде называли анабаптистами, а в более поздние времена меннонитами, были изначальными вальденсами и в истории церкви издавна удостаивались чести такого происхождения. По этой причине баптистов можно считать единственным христианским обществом, которое устояло со времен апостолов, и христианской общиной, сохранившей чистым учение Евангелия во все века. Совершенно правильное внешнее и внутреннее устройство баптистской деноминации служит подтверждением истины, оспариваемой Римской церковью, что Реформация, совершенная в шестнадцатом веке, была в высшей степени необходима, и в то же время опровергает ошибочное мнение католиков, что их общение самое древнее».

Такое впечатление произвел этот правдивый документ на двор, что правительство Голландии предложило баптистским церквям поддержку государства, которая была вежливо, но твердо отклонена как несовместимая с их принципами.

Знаменитый епископ Боссюэ говорит: «Мы можем показать по актам соборов и по древним требникам, что более тринадцати веков крещение совершалось погружением по всей церкви, насколько это было возможно». Теперь, если у вас остаются какие-либо дальнейшие сомнения, я представлю самые эти акты соборов и подлинные копии тех же древних требников. Они все еще сохранились, и нетрудно воспользоваться их ясным свидетельством.

— О нет, мистер Кортни: эти историки, и проповедники, и епископы, ни один из них не был баптистом. Мы все это знаем, и если бы факты не принудили их, они, конечно, никогда не делали бы утверждений, столь вредных для их собственного дела и так прямо противоположных их собственной практике. Если они говорят, что крещение совершалось погружением тринадцать столетий, то, конечно, так и было. Если Мосгейм и Неандер, Боссюэ и Тейлор, Колман и Уитби, Стэкхаус и Бакстер, сами окропители и все противники баптистов, делают такие заявления, и даже доктора Миллер и Стюарт, наши собственные самые выдающиеся писатели по этому предмету, признают их истинность, зачем нам тратить еще время?

— Но что же тогда делается с мнением вашего дяди, что баптисты возникли около 1530 года с Мюнстерскими безумцами?

— О, я отказался от этого мнения (которое, правду сказать, было не более чем впечатлением) уже полчаса назад. Свидетельство неотразимо. Погружение было несомненно практикой ранних церквей; но я теперь, как и Феодосия, чрезвычайно хочу знать, как оно было повсеместно вытеснено, а окропление повсеместно принято на его место.

— Вы ошибаетесь, профессор Джонс, если воображаете, что это изменение вообще повсеместно. Оно было сделано по власти папы и ограничено Римско-католической церковью и ее потомками. Восточные церкви, включающие огромное число исповедующих христиан, никогда не принимали окропления, а продолжают практиковать погружение по сей день; и, как правдиво сообщает профессор Стюарт, называют западные церкви «окропленными христианами» в насмешку. Если у вас есть сомнения, я докажу вам это свидетельством ваших собственных писателей несомненного авторитета.

— О нет, мистер Кортни, я не сомневаюсь. Вы так часто меня убеждали, что я теперь готов принимать ваше слово обо всем, что вам угодно утверждать.

— Благодарю вас, профессор, но все же мне не нравится оперировать утверждениями. По этому пункту, однако, доказательство придет попутно вместе с доказательством времени и способа изменения.

— Прошу вас, мистер Кортни, продолжайте, — сказала девушка. — Вы не знаете, как мучительно так долго оставаться в неизвестности.

— Что ж, вот свидетельство. Я предоставлю рассказать историю некоторым из самых знаменитых членов окропляющих церквей. Вы, конечно, не усомнитесь в их правдивости. Вот «Эдинбургская энциклопедия» под редакцией ученого и знаменитого сэра Дэвида Брюстера. Прочтем, что он говорит об этом предмете в статье «Крещение»:

«Первый закон об окроплении был получен следующим образом: папа Стефан II, изгнанный из Рима Астольфом, королем лангобардов, в 753 году бежал к Пипину, который незадолго до того захватил корону Франции. Пока он там оставался, монахи Крессийские в Бретани спросили его, будет ли в случае необходимости законно крещение, совершаемое поливанием головы младенца водой. Стефан ответил, что будет. Но хотя истинность этого факта можно допустить, чего, впрочем, некоторые католики не признают, обливание или окропление допускались только в случаях необходимости. Лишь в 1311 году законодательная власть на соборе, состоявшемся в Равенне, объявила погружение и окропление безразличными. В этой стране (Шотландии), однако, окропление никогда не практиковалось в обычных случаях до Реформации; да и в Англии даже в царствование Эдуарда VI погружение обычно соблюдалось. Но во время гонений Марии многие люди, большинство которых были шотландцы, бежали из Англии в Женеву и там жадно впитали мнения той церкви. В 1556 году там была издана книга, содержащая форму молитв и совершения таинств, одобренная знаменитым и благочестивым ученым мужем Жаном Кальвином, в которой совершающему предписывается брать воду в руку и возлагать ее на чело ребенка. Эти шотландские изгнанники, отрекшиеся от власти папы, безоговорочно признали власть Кальвина и, вернувшись в свою страну во главе с Джоном Ноксом в 1559 году, утвердили окропление в Шотландии. Из Шотландии эта практика проникла в Англию в царствование Елизаветы, но не была санкционирована установленной церковью».

— Позвольте мне взглянуть на эту книгу на минуту, — сказал профессор. — Очень странно, что мне говорили, как я уверен, некоторые ученые священники нашей церкви, будто окропление практиковалось с самых ранних веков, а погружение пытались ввести вместо него анабаптисты Германии около 1530 года, тогда как на самом деле погружение всегда было практикой, а окропление было введено Жаном Кальвином, основателем нашей церкви. Возможно ли, чтобы доктора богословия навязывали своему народу такую ложь ради поддержки практики церкви? Я не могу этого понять.

— Возможно, вам нужно больше свидетельств, прежде чем вы поверите, — сказал мистер Кортни. — Вот и обширное подтверждающее доказательство в ясных и недвусмысленных заявлениях знаменитого доктора Уолла.

— Скажите, пожалуйста, — сказала Феодосия, — кто был доктор Уолл? Я часто слышала о нем и знаю, что он написал одну или несколько книг о крещении, но на нашей стороне или на вашей, мне никогда не сообщали.

— Доктор Уолл, — сказал мистер Кортни, — был служителем Епископальной, или Английской, церкви, и после издания его труда удовлетворение, которое он доставил, было столь велико, что на общем собрании епископального духовенства, состоявшемся 9 февраля 1706 года, было постановлено: «выразить благодарность этого собрания мистеру Уоллу, викарию Шорэма в Кенте, за ученую и превосходную книгу, которую он недавно написал о крещении младенцев».

— Значит, он должен был писать против баптистов, раз его труд одобрило духовенство Епископальной церкви.

— Разумеется, и его книга по сей день считается самой сильной защитой крещения младенцев, какая когда-либо была написана.

— Ну, а что он говорит о введении окропления? Согласен ли он с Энциклопедией, которую вы прочли? Где отрывок, говорящий об этом? Прочтите нам, пожалуйста.

— «Франция, по-видимому, была первой страной в мире, где крещение обливанием обычно применялось к здоровым лицам и при публичном способе его совершения. Так как слабым детям (в царствование королевы Елизаветы) разрешалось крещение окроплением, многие нежные дамы и господа сначала, а затем понемногу и простой народ стали добиваться у священника милости, чтобы и их детей считали слабыми, слишком нежными, чтобы вынести окунание в воду. Что до окропления в собственном смысле слова, то в 1645 году оно только начиналось и применялось очень немногими. Оно должно было начаться в беспорядочные времена после сорок первого. Они (Вестминстерская ассамблея богословов) переделали купель в чашу. Эта ученая ассамблея не могла вспомнить, что купели для крещения всегда употреблялись первыми христианами задолго до начала папства и с тех пор, как строились церкви, но что окропление в целях крещения действительно было введено (сначала во Франции, а затем в других папистских странах) во времена папства, и что, соответственно, все те страны, где узурпированная власть папы признается или признавалась прежде, оставили окунание детей в купелях, но что все другие страны мира, никогда не признававшие его власти, все еще его применяют; и что чаши (чтобы окроплять из них), кроме случаев необходимости, никогда не употреблялись ни папистами, ни какими-либо другими христианами, пока они сами их не ввели». («История крещения младенцев», часть 2, гл. 9.)

— Это, — сказал мистер Кортни, — рассказ доктора Уолла о первом введении окропления; и вы видите, что он подтверждает истинность того, что я вам сказал: оно было введено папством и ограничено странами, где господствует или господствовало папство. Протестантские секты заимствовали его у католиков. Теперь взгляните на страницу 403 этого другого тома того же автора и прочтите отрывок, который я отметил.

«Способ, который обычно применяется, мы не можем отрицать, был новшеством, введенным в эту (английскую) церковь теми, кто научился ему в Германии или в Женеве. И они, не довольствуясь следованием примеру поливания некоторым количеством воды (которое там было введено вместо погружения), усовершенствовали его (если мне позволено так злоупотребить этим словом) от поливания к окроплению, чтобы оно как можно меньше походило на древний способ крещения». («Защита истории крещения младенцев», с. 403.)

Если вы обратитесь к «Эдинбургской энциклопедии», «Британской энциклопедии» и «Американской энциклопедии», статья «Крещение», то найдете полную историю всего предмета, правдивость которой у вас не возникнет охоты оспаривать. Вы узнаете там, что в Англии Вестминстерская ассамблея богословов горячо обсуждала, что принять: погружение или окропление. Но благодаря усердным стараниям доктора Лайтфута, пользовавшегося большим влиянием в ассамблее, окропление было принято большинством в один голос. Голосование показало двадцать четыре за погружение и двадцать пять за окропление. Это было в 1643 году по Рождестве Христовом. На следующий год был принят акт парламента, требовавший, чтобы родители всех детей, рожденных в королевстве, окропляли их; а в 1648 году, примерно четыре года спустя, церковный собор, состоявшийся в Кембридже, штат Массачусетс, принял окропление вместо погружения; и в мае того же года законодательное собрание этого штата приняло закон, делавший наказуемым преступлением для любого говорить, что окропление младенцев не есть хорошее и действительное крещение.

— Этого, разумеется, достаточно, — сказал дядя Джонс, — чтобы удовлетворить любой честный ум, и все же я едва могу поверить, от чистого изумления.

— Что же такого удивительного, — ответил мистер Кортни, — в том, что люди меняют установления Христа? Они делали то же и до времени нашего Спасителя, и Ему не раз приходилось обличать их за то, что они учили «доктринам, заповедям человеческим» и «И не почтит отца своего или мать свою, тот будет свободен. Так вы сделали недействующей заповедь Божью традицией вашей».

— Не столько сам факт меня изумляет, — ответил профессор, — сколько забота, с которой, как очевидно, священнослужители нашей церкви скрывают этот факт и производят на наши умы впечатление, будто окропление не просто было дозволено папой, а действительно было повелено Иисусом Христом и обычно практиковалось церковью, пока баптисты не взялись вводить погружение. Но если я не забыл, некоторые из наших писателей утверждали, что в сочинениях ранних отцов есть достаточные свидетельства того, что окропление действительно применялось очень рано. Не возможно ли, что сэр Дэвид Брюстер, и доктор Уолл, и профессор Стюарт и все эти другие великие имена, включая самих Мартина Лютера и Жана Кальвина, могли ошибаться и что окропление в конце концов все-таки было практикой ранней церкви? Не заявлял ли Киприан, один из древних отцов, прямо, что окропление практиковалось в его дни и считалось действительным крещением? Я уверен, что получил такое впечатление откуда-то.

— Вы, вероятно, получили его от какого-нибудь доктора богословия, они привыкли производить такие впечатления, но Киприан не говорит ничего подобного. Случай, на который вы намекаете, представляет собой самый первый случай, записанный во всей истории церкви, когда сочли возможным подставить какое-либо иное действие вместо погружения. Эти факты сохранил Евсевий, один из отцов и историк ранних церквей.

Видно, что некий человек по имени Новациан заболел и был, по-видимому, при смерти. В таком состоянии он, как и многие другие, сильно встревожился за свое положение и, исповедуя веру во Христа, пожелал креститься. Но он был слишком слаб, чтобы его можно было вынуть из постели и опустить в воду. Поэтому воду вылили вокруг него в постели. Он затем выздоровел и, посвятив себя служению, подал прошение о священническом сане, и возник вопрос: можно ли того, кто был таким образом «облит» в постели, считать христианином? Очевидно, что если бы обливание или окропление были обычным способом совершения установления, этот вопрос никогда не был бы задан.

К Киприану обратились по этому поводу письменно, и он ответил, высказав мнение, что благодать, обычно даруемая в крещении, может быть получена таким обливанием. Иначе говоря, хотя это не было крещением, ибо оно называется не крещением, а перихисис (перихутеис), от пери — вокруг и хео — лить, он тем не менее считал его действительной заменой крещения. Это было где-то в третьем веке по Рождестве Христовом. Что такая замена не была обычной и не получила общего одобрения церкви, видно из хорошо известного факта, что монахи Крессийские в 754 году писали папе Стефану II, спрашивая: «Допустимо ли в случае необходимости, вызванной болезнью, крестить младенца поливанием воды на голову из чаши или из рук?» На это папа ответил: «Такое крещение, совершенное в таком случае необходимости, будет считаться действительным». «Это, — говорит Баснаж, — считается первым законом против погружения». Однако первосвященник не освобождал от погружения иначе как в случае крайней необходимости. Поэтому этот закон не изменил способа окунания при публичных крещениях, и лишь пятьсот пятьдесят семь лет спустя законодательная власть на соборе в Равенне в 1311 году объявила погружение и обливание безразличными.

— Простите, мистер Кортни, если я кажусь придирчивым, но не говорил ли Ориген, еще один из отцов, о крещении как об обливании, когда рассказывал историю о потоплении дров и жертвы пророка Илии в его состязании с пророками Ваала? Не называет ли он это смачивание крещением?

— Называет, в самом деле, профессор. Он называет его крещением так же, как автор книги Даниила называет смачивание Навуходоносора крещением. Тот был крещен росою небесной. Слово в еврейском табал, о котором никто никогда не сомневался, что оно означает окунать или погружать. Он был окунут в росу небесную: красивейший, хотя и гиперболический оборот речи, выражающий мысль, что он был мокр, как если бы его окунули. Намек в обоих случаях относится к смачиванию, а не к действию, которым оно было вызвано.

— Я рад, — сказал дядя Джонс, — что вы упомянули тот отрывок из Даниила, ибо признаюсь, он был для меня камнем преткновения; но вы так легко отвели все мои другие трудности из Писания, что мне было почти стыдно упоминать о нем. Я собирался сказать вам, что «крестить» должно означать нечто помимо погружения, потому что было невозможно, чтобы низложенный монарх мог быть действительно погружен в росу.

— Если бы вы мне это сказали, я бы доказал вам, — сказал мистер Кортни, — что и «окунуть» не означает окунуть или погрузить, потому что Мильтон, классический английский писатель, изображает говорящего, что он окунут весь в пот собственного тела:

«Холодная дрожащая роса окунает меня всего».

Если бы Даниила перевели так, как следовало бы: «Тело его было окунуто в росу небесную», каждый признал бы силу и красоту этого образа, как мы признаем ее у Мильтона. Это было бы подобно выражению, изображающему добрую землю Ханаанскую «текущей» молоком и медом; или подобно тому, которое изображает Бога изливающим благословения, пока не останется места, чтобы их вместить. Такие гиперболические образы чрезвычайно прекрасны и обычны во всех языках.

О Навуходоносоре говорится, что он окунут в росу, и Ориген говорит, что дрова и жертва были погружены в воду, чтобы выразить полноту пропитки или промокания, которой они подверглись.

— Да, — сказала Феодосия, — Эдвин употребил слово «окунание» вчера вечером в том же смысле. Вы помните, мистер Кортни, мальчика, который опрокинул на себя ведро воды в школе вчера, к великому удовольствию всех мальчиков. Так вот, Эдвин, рассказывая об этом, сказал, что малыш получил славное «окунание». Он, разумеется, имел в виду, что тот промок так, словно нырнул в воду. С равным правом можно было бы сказать, что он получил хорошее «купание», и все же ни «окунание», ни «купание» не означает «облить сверху», это все то же нырянье и погружение.

— Ну, ну, Феодосия, — сказала мать, — вот это я назвала бы переходом от высокого к смешному. Продолжайте, пожалуйста, мистер Кортни, и не обращайте внимания на ее глупости.

— Право, миссис Эрнест, я чувствую себя обязанным вашей дочери за столь уместную иллюстрацию великого принципа толкования, который должен направлять нас при решении о значении подобных отрывков. Она показала нам, что не только в употреблении Писания и у поэтов, но даже в обычной речи самих детей один способ смачивания иногда образно употребляется для обозначения другого, и что о человеке или предмете, столь же полностью промокшем, как если бы его окунули, можно уместно и красиво сказать, что он окунут.

Но вернемся к предмету нашей беседы. Я доказал вам согласным свидетельством Мосгейма, Неандера и Моисея Стюарта, Лютера, и Кальвина, и Уитби, и Тейлора, и Бакстера, докторов Ипея и Дюрмона, Колмана и Боссюэ, к чьим свидетельствам я мог бы добавить свидетельства многих других высших авторитетов, как среди древних, так и среди новых, что погружение было практикой ранних церквей и оставалось единственной практикой, за исключением случаев предполагаемой необходимости, более трехсот лет. Я показал вам далее, как «обливание» сперва применялось неправильно и без авторитета Библии или папы в некоторых редких случаях крайней болезни, пока монахи Крессийские не получили одобрения папы (не Христа) на его употребление в этих крайних случаях болезни, более чем через семьсот лет по Рождестве Христовом, и как погружение и обливание были наконец объявлены безразличными папой и его собором (не Писанием) в Равенне в 1311 году.

Я показал вам также, как Жан Кальвин и Вестминстерская ассамблея богословов стали средством введения окропления в Английскую и Пресвитерианскую церкви Шотландии и Англии, откуда оно перебралось в Америку вместе с колонистами.

Я показал вам также, что как это изменение было сделано папой и папской церковью, так оно ограничено теми странами, которые находятся или находились под римско-католическим правлением, и что Восточные церкви, никогда не признававшие господства папы, продолжают практиковать погружение по сей день. Все это я показал вам не свидетельствами баптистских свидетелей, а свидетельствами членов окропляющих церквей: лютеран, епископалов и пресвитериан; и притом не людей сомнительного характера и безвестных, но всемирно известных как по религиозному, так и по умственному складу. Тот, кто после этого не поверит, что погружение было крещением ранних церквей, не поверил бы, даже если бы сам Павел вернулся из мертвых, чтобы свидетельствовать.

— Но, мистер Кортни, — сказала миссис Эрнест, — а если и так? Разве мы обязаны быть погружены потому, что были погружены старые отцы? Мне казалось, что вы, баптисты, против старых преданий.

— Мы против, миссис Эрнест, — сказал он очень серьезно. — Мы против замены учения слова Божия преданиями человеческими. Мы установили из самого слова, что именно погружение повелел Иисус Христос. Так понимали это и первые христиане. Именно это они практиковали много сотен лет; но в конце концов рукотворное установление окропления и обливания было введено властью папы и его соборов. Вы приняли это: ваша церковь почти повсеместно практикует его, и у вас нет иного оправдания для него, как я доказал вашими же писателями, кроме власти папы. Не верно ли, следовательно, что вы в своей церкви «уча, как доктринам, заповедям человеческим»?

Я не ссылался на практику ранних церквей как на авторитет для погружения. Если бы я не мог найти его в Библии, я не принял бы его, даже если бы оно практиковалось со времен Ноя. Предание не авторитет в делах религии. Я могу пользоваться им, чтобы подтвердить учение действительной заповеди, но где нет прямого предписания или примера, записанного в слове Божием, я ничем не обязан в религии.

— Но зачем же тогда вы предприняли это долгое исследование практики церкви?

— Я сделал это, мадам, для удовлетворения профессора Джонса и вашей дочери, у которых, казалось, было некое безмолвное убеждение, что один тот факт, что окропление так повсеместно практикуется, каким-то образом служит достаточным доказательством, что оно должно было быть повелено в Писании. Поэтому я проследил погружение до Иисуса Христа и показал, где Он его повелел. Теперь же я проследил обливание до папы Стефана II и показал, где он разрешил его в случаях необходимости, и до папского собора в Равенне и показал, где они разрешили его в других случаях; и я проследил окропление в собственном смысле слова до Жана Кальвина и показал, где он повелел его в своем Служебнике молитв и таинств, изданном в Женеве. Таким образом, я основал погружение на камне слова Божия и в то же время убедил вас всех, надеюсь, что обливание и окропление покоятся лишь на песке человеческого измышления, не имея даже достоверного предания, на которое можно опереться.

Дядя Джонс слушал эту длинную речь с некоторым беспокойством. Он чувствовал ее силу и признавал ее правдивость, но сомневался в том действии, какое она может оказать на его сестру. Он, по сути, опасался взрыва.

Однако любовь к дочери за последние два дня творила чудеса в душе матери. Она обнаружила, что Феодосия будет исследовать, и пожелала, чтобы она делала это быстро. Она обнаружила, что, вероятно, дочь будет убеждена, и начала оправдывать ее, размышляя о весомости и неотразимости доводов. Теперь она видела, что дочь убеждена, и всякая дополнительная причина такого убеждения была утешением ее материнской гордости, так как была новым доказательством, что ее дочь не настолько простушка, чтобы верить без самых убедительных свидетельств.

У нее не было ни малейшей мысли быть убежденной самой. Она не слушала и не взвешивала свидетельств для себя, она слушала и думала только ради Феодосии и, поскольку ее дочь станет баптисткой, была рада, что к этому ее вынуждают не что иное, как самые неопровержимые доводы.

Поэтому, далекая от гнева, она казалась скорее довольной этим завершением доводов учителя; и сама предложила ему перейти к другой ветви, напомнив, что он обещал показать, что американские баптисты не происходят от Роджера Уильямса, так же как европейские баптисты от Мюнстерских безумцев.

— Это одно из самых легких дел на свете, — ответил мистер Кортни. — Даже допустив, что Роджер Уильямс основал первую баптистскую церковь, известную в этой стране, все равно из этого не следовало бы, что все баптисты или какая-либо из баптистских церквей получила от него крещение, ибо с его времени каждый год в нашу страну приезжали более или менее правильно погруженные баптисты и правильно рукоположенные баптистские священники; и даже если бы он основал церковь в Провиденсе, и притом нерегулярным образом, раньше любой другой баптистской церкви, это не повлияло бы на правильность любой из тысяч и тысяч других баптистских церквей, если только нельзя показать, что все они были колониями этой. Поэтому мне не нужно тратить время на этот пункт. Из всех тысяч баптистских церквей в Америке нет ни одной, чьи пастыри и члены имели бы какую-либо зависимость от церкви, основанной Роджером Уильямсом. Многие из них получили крещение от голландских баптистов, о которых доктора Ипей и Дюрмон свидетельствуют, что они принадлежат к общности христиан, способной проследить свое происхождение вплоть до самых времен апостолов. Многие получили его от валлийских баптистов, которые могут проследить свое происхождение до шестого или седьмого века. Многие получили его от английских баптистов, ставших жертвами запрета и гонений с очень раннего времени. Но никто из них не получил крещения от Роджера Уильямса или от церкви, которую он якобы основал в Провиденсе. Правда в том, что общество, основанное Роджером Уильямсом, Холлиманом и другими, скоро угасло. Оно никогда не насаждало никакой другой церкви. Нельзя доказать, что какой-либо баптист, получивший крещение в этом обществе и по его власти, когда-либо участвовал в крещении основателя других церквей.

— Я часто слышала о Роджере Уильямсе, — сказала Феодосия, — как об основателе баптистов в этой стране. Расскажите мне, пожалуйста, что у него было с ними общего.

— Роджер Уильямс в одно время принял баптистские взгляды, по крайней мере в некоторых частностях, — ответил мистер Кортни. — Он пожелал быть погруженным. Баптистского священника под рукой не оказалось. Он поэтому погрузил одного из своих последователей, который, в свою очередь, погрузил его, и тогда он счел себя вправе погружать других. Маленькая община, так нерегулярно крещенная, назвала себя баптистской церковью, но примерно через четыре месяца сам Роджер Уильямс изменил свои взгляды и вышел из общества. Так называемая церковь скоро угасла, а нынешняя баптистская церковь Провиденса была основана на самостоятельной основе, отдельной и независимой от нее. Однако, судя по недавним историческим изысканиям, вероятно, что старейшая баптистская церковь в Соединенных Штатах та, что в Ньюпорте на Род-Айленде, основанная Джоном Кларком, против правильности крещения которого, насколько мне известно, ничего не утверждалось. Впрочем, даже если бы эта и все прочие церкви Род-Айленда были и до сих пор остаются нерегулярными, это не повлияло бы на положение огромного большинства церквей Соединенных Штатов, поскольку весьма немногие из них прямо или косвенно получили крещение с Род-Айленда, и ни одна из них не от Роджера Уильямса.

Седьмой вечер занятий

В котором самим Писанием и свидетельством самых ученых и выдающихся священников-младенцекрещенцев ясно доказывается, что крещение младенцев не было повелено Христом или апостолами, что крещение младенцев не практиковалось и не освящалось Христом или Его апостолами.

Внимательный читатель мог заметить, что мистер Перси не удостаивал нас своим присутствием последние три вечера. Хотя он казался столь живо заинтересованным предметом, с третьего вечера занятий он, по-видимому, его оставил. С тех пор он не посещал коттедж миссис Эрнест и не имел общения с его обитателями. Он не знал, каких успехов достигла Феодосия в своих исследованиях и какую помощь получила от дяди Джонса или других. Замечание мистера Кортни, сделанное, когда они готовились расстаться в тот раз, «что ему будет гораздо легче убедить свой ум, что окропление и обливание не крещение, чем оставить свои церковные связи и креститься по заповеди Иисуса Христа», открыло ему глаза. До той минуты он смотрел на предмет лишь как на любопытное умозрение. До тех пор это был просто вопрос факта, подлежащий решению по свидетельствам. Как таковой его исследование очень занимало его. Оно отвечало его логическому и различающему складу ума, и он изучал его, как изучал бы юридическое дело. Но теперь он увидел, что это практический вопрос. Если он решит, что не был крещен, то последовательность потребует, чтобы он немедленно подал заявление о крещении. Это разорвало бы его связь с большим, богатым и влиятельным обществом и привязало бы его к маленькой группе безвестных и невежественных работников и ремесленников, ибо именно из таких в основном состояла недавно образованная баптистская церковь, о которой мы говорили. Об этом он не мог и подумать. Его природная гордость никогда не была смирена благодатью Божией, и он совсем не был готов отказаться от положения, одновременно почетного и выгодного, ради положения сравнительно ничтожного и презираемого. Он думал об этом по дороге домой в ту ночь и сразу решил, что больше не будет иметь ничего общего с этим предметом.

В этом решении его укрепил визит на следующее утро полковника Уайта, одного из членов церковного совета, богатого земельного спекулянта и одного из лучших его клиентов. После некоторого разговора о делах полковник Уайт небрежно заметил:

— Ходят слухи, сквайр Перси, что вы накануне ухода из нашей церкви и перехода к баптистам.

— Позвольте уверить вас, полковник, что для такого слуха нет ни малейшего основания. Я в самом деле потратил несколько часов на исследование способа крещения, но лишь с целью укрепить свой ум лучшими доводами в пользу нашей позиции по этому вопросу. Я обнаружил, правда, что у сторонников погружения гораздо более прочная почва, чем я воображал, но я ни на минуту не допускал мысли покинуть пресвитерианскую церковь.

— Рад это слышать, мистер Перси, потому что я предпочитаю, и многие из лучших наших фирм тоже, поручать вам наши дела, и мы все почти заключили, что никогда не доверим своих интересов в руки человека настолько непостоянного, каким такая перемена показала бы человека. И, кроме того, после смерти дьякона Смита в церковном совете осталось вакантное место, которое мы желали заполнить каким-нибудь талантливым и толковым молодым человеком, поскольку остальные из нас теперь начинают несколько подходить к возрасту. Мы говорили о вас, и единственное возражение, казалось, было в том, что вы еще не женаты. Я позволил себе сказать, что, по моему мнению, это затруднение будет устранено в течение будущего месяца, так как я слышал, что день свадьбы назначен. Это ведь не секрет. Но тогда ходят слухи также, что мисс Феодосия переходит к баптистам и что ее мать при всем своем авторитете не смогла отговорить ее от исследования предмета, хотя ясно видит, к чему оно ее приведет.

— Совершенно верно, — сказал молодой человек, — что она занималась изучением этого предмета, но я не знаю, к какому заключению она может прийти. Что до меня, то я решил больше не иметь с ним ничего общего.

— Это деликатный вопрос, мистер Перси, и, возможно, мне не следовало бы упоминать о нем, и ничто, кроме моего уважения к вашему будущему счастью и чести нашей церкви, не могло бы побудить меня к этому; но не было бы мудро с вашей стороны употребить свое влияние (которое, как я знаю, должно быть очень велико), чтобы побудить ее остановиться, прежде чем она сделает шаг, который навсегда после вашей женитьбы сделает ваш дом разделенным в самом себе? Я знаю, что у меня нет права советовать, но я беру на себя вольность друга вам и друга вашего отца до вас просто высказать такую мысль. Может быть, поразмыслив, вы сочтете целесообразным либо тотчас повидать ее, либо написать небольшую записку, изложив собственное решение и все прочее, что сочтете наиболее способным подействовать на ее ум, чтобы предотвратить событие, столь ужасное для вас и для всех нас, если она настолько опозорит свое имя и обесчестит свое исповедание, что покинет общение, в котором она родилась и которое питало и учило ее, в котором ее деды и бабки жили и умерли и которого она сама украшение и гордость, и погубит себя со всей своей прелестью и умом, связав свою судьбу с той невежественной и безвестной сектой, где проповедником ремесленник, которая выросла здесь как гриб в одну ночь и, вероятно, так же исчезнет в один день.

Мистер Перси собирался ответить, но полковник опередил его, поднявшись и очень тепло сжав обеими руками руку молодого человека.

— Простите, — сказал он, — мне не следовало так говорить. Забудьте, что я это сказал. Но не забудьте мое дело в Верховном суде. Я поручил его целиком вам. Я хочу, чтобы вы получили всю честь, какая принесет решение в вашу пользу. Доброго утра. Вам понадобится все время на подготовку к выездной сессии окружного суда на будущей неделе. Вы отправляетесь в субботу, кажется?

— Да, сэр.

— Ну, удачи вам, — и полковник ушел.

Мистер Перси некоторое время ходил по своей конторе с беспокойным, нерешительным видом, а затем решительно принялся готовить несколько дел к приближающемуся суду. Но он не мог изгнать предмет из своих мыслей. Иногда ему казалось, что надо тотчас пойти и снова поговорить об этом с невестой, но, вспомнив ее искреннюю и добросовестную правдивость души, он боялся уронить себя в ее глазах, представив ей что-либо кроме настоящих причин своего отказа от исследования, а их он едва смел признать даже перед самим собой. Это было в среду утром. В четверг он узнал, что дядя Джонс беседовал с Феодосией на эту тему; а в пятницу, что и он, и мистер Кортни были в коттедже; и миссис Таттл рассказала молодому доктору Вудрафу, его близкому другу и поверенному, что в предстоящее воскресенье мисс Эрнест будет крещена.

Ранним утром в субботу ему пришлось отправиться в отдаленный уездный город на сессию окружного суда. До его возвращения (если эта история верна) жребий будет брошен. Если он вообще хотел воспрепятствовать этому, то должен был сделать это теперь. Он решил написать то, чего, как чувствовал, не мог сказать. Письмо гласило:

«Дражайшая! Я должен завтра уехать из города и буду отсутствовать неделю. Я был так завален делами, что не мог зайти снова, как собирался, когда виделся с вами в последний раз. Я не могу прийти сегодня вечером, но не могу уехать, не выразив вам еще раз моей горячей любви. Вы знаете, дражайшая Феодосия, что счастье моей жизни связано с вашим. У меня нет ни желаний, ни надежд на будущее, кроме тех, частью которых являетесь вы; и если то, что я собираюсь сказать, будет вам неприятно, прошу вас, помните, что это продиктовано нежнейшей и горячейшей привязанностью. Именно потому, что я ценю ваше счастье даже больше собственного, я решаюсь сказать то, что собираюсь высказать. Из слухов я узнал, что вы уже решили покинуть нашу церковь и присоединиться к этой презренной секте баптистов. Не знаю, верно ли это. Надеюсь и молюсь, чтобы слух оказался ложным. Я не скажу, что эти баптисты не правы относительно способа крещения. Может быть, они и правы. Но какой бы способ ни был правильным, крещение не необходимо для спасения. Это всего лишь внешняя форма, и я не могу ради простой внешней и несущественной церемонии отречься от церкви моих отцов. Я нежно надеюсь, что та, кого я люблю больше всего в жизни, согласится со мной в этом. Я не могу вынести мысли, что та, которая так прекрасна, так мила, так образованна, так предназначена сиять и руководить в высочайшем кругу нашего общества, та, кто притом пользуется безграничным доверием и любовью своих братьев и сестер по церкви, навлечет такой позор на имя своего отца, такую скорбь на сердце матери и такое сожаление на сердце того, кто радуется надежде стать спутником ее жизни и мужем ее любви, оказавшись неверной своей христианской вере, оставив церковь матери, которая посвятила ее Богу в младенчестве, наставников, которые воспитывали ее детство, пастора, который молился с ней во время ее убеждения и радовался за нее во время ее обращения; и могу ли я не добавить, того, кто, полагаясь на торжественное обещание нашего обручения, рассчитывает провести свою жизнь, способствуя ее счастью? Как можете вы, моя дражайшая любовь, как можете вы пренебречь такими соображениями? Я знаю, что вы добросовестны в каждом шаге, и прошу вас подумать, не должны ли эти вещи иметь некоторое влияние на вас. Я знаю, что вы стремитесь поступать правильно, и умоляю вас рассмотреть, не будет ли такой путь неправильным. Я знаю, что у меня нет права диктовать, но, о! я заклинаю вас, если вы любите меня, не огорчайте и не печальте столь тяжело не только меня, но и всех, кто любит вас, связывая свою судьбу с этими грубыми, необразованными и фанатичными людьми, называемыми баптистами.

Ваш огорченный, но по-прежнему самый нежный
Дж. У. Перси».

Эту записку он едва решался перечитать, поэтому запечатал ее и отправил посыльного отнести ее к миссис Эрнест. Мы уже видели ее непосредственное действие на Феодосию. Дойдя до своей комнаты, она уронила голову на грудь матери и, вздыхая, словно с каждым глубоким рыданием рвалась струна ее сердца, дала свободное выражение своему неудержимому горю.

Прошло много времени, прежде чем мать достаточно успокоилась, чтобы прочесть письмо и узнать, что именно причинило такое страшное сердечное горе ее любящему и чуткому ребенку. Страшное, как она знала, оно должно было быть, ибо никогда в жизни она не видела, чтобы Феодосия обнаруживала такое неизъяснимое горе. Сама девушка не знала точно, что содержится в письме. Она любила мистера Перси со всем пылом первой и единственной любви. День их свадьбы был назначен лишь через несколько недель. Приготовления к ней уже начались. Быть такой, какую одобрил бы мистер Перси, было для нее высшей точкой земного честолюбия. Она ценила свою несравненную красоту не ради нее самой, а потому, что мистер Перси хвалил ее. Она ценила свои дарования главным образом потому, что мистер Перси считал их желательными. При всей ее независимости мысли и оригинальности ума она привыкла думать, что неправа, если мистер Перси не считает ее правой.

В этом исследовании он шел с ней шаг за шагом, пока принимал в нем какое-либо участие. До сих пор у нее не было ни малейшего подозрения, что он не будет действовать согласно своим убеждениям, как она сама, а тем более она не воображала, что он так страшно осудит ее послушание тому, что она теперь была вполне убеждена, является ясной и несомненной заповедью ее Искупителя.

Первое действие этого сообщения было подобно сильному удару по голове. Оно пошатнуло, а затем оглушило ум. Она лишь чувствовала, что какое-то великое и страшное бедствие обрушилось на ее сердце и сокрушило его. Она не могла вспомнить языка письма, а только общее впечатление его содержания. Но местами было слово, которое выжглось в самом ее мозгу. При всех уверениях в любви она чувствовала (ибо любовь ревнива в таких вещах), что если станет баптисткой, то потеряет его любовь.

Матери она могла сказать слова, которых не должно слышать никакое другое ухо, и когда ее рыдания несколько стихли и ее уговорили лечь и попытаться успокоиться, она притянула лицо матери к своему, и пока их слезы смешивались на ее щеке, прошептала:

— Я не думала, что он мог бы отвергнуть меня за то, что я стремлюсь знать и исполнять свой долг.

— Моя драгоценная, он не отвергал тебя, он снова и снова говорит, что нежно любит тебя и надеется провести жизнь, делая тебя счастливой.

— Но, мама, разве он не говорит, что не может вынести мысли о том, что я стану баптисткой? Разве он не называет тех, кого, как я теперь верю, составляют истинную церковь Иисуса Христа, разве он не называет их этой презренной сектой? Разве он не говорит, что, раз у него нет права диктовать, он умоляет меня не огорчать его, не печалить его, присоединяясь к этой маленькой группе грубых, необразованных и фанатичных людей? Нет, нет, мама, я все вижу. Если я стану баптисткой, я должна отказаться от его любви, должна оставить все самые заветные надежды моей жизни. После такого выражения неприязни к этим бедным и смиренным ученикам Иисуса я не посмела бы, будучи одной из них, стать его женой. Я должна выбирать между ним и моим Спасителем, я все вижу, но сейчас я не могу выбрать. О, мама, молись за меня, молись за меня! Ты не отвергнешь меня, мама: ты будешь любить меня по-прежнему. Правда, мама? Ты можешь любить, даже если я тебя огорчаю и печалю, ведь правда, мама?

— Да, да, дорогая, не смотри на меня так дико. Я буду любить тебя всегда, я буду любить тебя нежно. И мистер Перси тоже, даже если ты его огорчишь и опечалишь. Он не может не любить тебя, моя милая. Никто, кто тебя знает, не может ничего, кроме как любить тебя.

— Нет, мама, он не может любить так, как меня должны любить, будь я женой его сердца. Но я не смею думать об этом теперь. Я должна молиться, я должна просить мудрости, я должна получить силу с небес. Оставь меня теперь, мама, но не забудь молиться за меня.

Мать ушла и, преклонив колена, излила сердце в искренней и горячей молитве, чтобы Бог поистине даровал утешение любящему и пораженному духу ее бедного ребенка. А она, дорогое, милое дитя, лежала на кровати тихо и молилась лишь теми воздыханиями, которые неизреченны, о силе перенести, а также о крепости действовать, и разум ее становился спокойнее и яснее, и когда мать пришла через полчаса пожелать ей спокойной ночи, она уже крепко спала, с чем-то почти похожим на улыбку на лице. Это может показаться странным тому, кто не знает, что одно из действий внезапной, глубокой и страшной скорби — быстро истощать нервные силы и располагать к тяжелому сну. Потому-то и есть столь трогательная красота в словах евангелиста, когда он говорит об учениках, которых Иисус оставил лишь на короткое время, пока ходил молиться, что Он возвратился к ним и нашел их спящими от печали. Никакие другие слова не могли бы так совершенно выразить глубокую, сильную, истощающую душу муку, которую они испытали, узнав, что их возлюбленный Господин скоро погибнет от рук Своих врагов и что один из них станет тем негодяем, который предаст Его им в руки.

Итак, о Феодосии теперь можно было сказать, что она спит от печали. Она проснулась лишь после обычного часа своего утреннего вставания. Когда сознание вернулось к ней, на веках лежала такая тяжесть, что она не могла открыть глаз; и пока она лежала неподвижно, события минувшего вечера стали возвращаться, подобно смутно вспоминаемым образам какого-то страшного сна. Сначала она лишь сознавала, что с ней случилось что-то ужасное, и потребовалось некоторое усилие, чтобы вспомнить, что именно. Потом перед ней предстало письмо таким, каким оно было, когда мать подала его ей в гостиной. Она видела каждый штрих каждой буквы надписи. Потом перед нею лежало раскрытое письмо; одни строки она читала так, как они с ужасающей отчетливостью врезались в ее мозг; другие она не могла вспомнить, и лишь смутное впечатление их смысла всплывало в памяти. Когда, перебирая так в уме письмо, она дошла до слов: «Я знаю, что у меня нет права диктовать, но, о! я заклинаю вас, если вы любите меня, не огорчайте и не печальте столь тяжело не только меня» и так далее, слезы хлынули свободно, и она смогла открыть глаза.

В эту минуту вошла ее мать и склонилась над ней.

— Бедное мое дитя, — сказала она, увидев, что слезы покатились еще до того, как та, казалось, совсем проснулась, — как ты себя чувствуешь сегодня утром?

— Уже утро, мама? Я спала. Мне приснился страшный сон... или это все было на самом деле? Мама, скажи, ты принесла мне вчера вечером письмо от мистера Перси?

— Да, дитя мое, ты еще не совсем проснулась. Это не был сон; но действительность не так страшна, как ты воображаешь. Выпей чашку кофе, и тебе станет легче.

Феодосия села в постели и выпила кофе, а вскоре встала, пошла и села возле матери и занялась вышиванием шерстью, начатым накануне. Когда мать выходила, она шла за нею и стояла рядом, пока та не возвращалась; так продолжалось весь день: она сопровождала мать так неотступно и почти так же бесшумно, как ее тень. Она не говорила, не плакала; иногда она пыталась улыбнуться, но жалко было смотреть на усилие, с которым она старалась отвлечь мысли матери и внушить ей, что она «вовсе не так уж плоха». В таком состоянии мы должны оставить ее на время и отправиться в дом профессора Джонса, где мистер Кортни и преподобный мистер Джонсон ожидают начала обсуждения вопроса о крещении младенцев. Если это обсуждение окажется менее занимательным, чем маленький рассказ о том, что произошло у миссис Эрнест, то, надеемся, оно окажется более поучительным.

— Если я вас правильно понял, мистер Кортни, — сказал профессор Джонс, когда все собрались, — вы утверждали, что в Писании нет ни малейшего основания для крещения младенцев и что крещение, принятое в младенчестве, не есть действительное крещение.

— Вы поняли почти правильно, — сказал мистер Кортни с улыбкой. — Я не утверждал, что такого основания нет, потому что не имею привычки заниматься голыми утверждениями. Я сказал, что докажу это.

— Но как вы возьметесь доказывать такое отрицание?

— Представив единственное свидетельство, какое допускает природа дела. Наше право крестить кого бы то ни было, младенца или взрослого, происходит только из заповедей или примера Христа или Его апостолов. Все, что они говорили и делали и что имеет для нас власть, записано в Слове Божием. Так вот, если я не могу найти, а вы не можете показать мне ни одного места, где младенцу повелено креститься, или ни одного места, где сказано, что кто-нибудь из них был крещен, то, думаю, я вправе сказать, что для крещения младенцев там нет основания.

— Я тоже так думаю; но уверен, что мы можем показать вам немало таких мест. Не так ли, мистер Джонсон?

— Конечно, можем. Я всегда понимал, что крещение младенческих детей верующих прямо повелено как Христом, так и апостолами; и что требовалось их заповедями, то они подтверждали своим примером. Они и повелевали, и совершали это.

— Прекрасно. Вот, стало быть, пункт, по которому мы расходимся. Если эти места есть в Книге, вы можете их показать. Я не стану быть неразумным. Я не прошу даже двух свидетелей, мне нужен только один. Покажите мне один-единственный случай, заповедь или пример, и я оставлю дело.

— Я привык думать, — сказал профессор, — что самое поручение, записанное в Матфей 28:19 и в Марк 16:15; Марк 16:16, заключало в себе всю власть, данную христианской церкви для совершения таинства крещения; и полагал, что право крестить младенцев надо искать в том, что Христос сказал в тот раз: «И он сказал им, Идите по всему миру и проповедуйте евангелие каждой твари. Тот, кто верит и крещен, спасен будет; но тот, кто не верит, осужден будет».

— Это, — сказал мистер Джонсон, — слова Марка. Возьмите Новый Завет и посмотрите, как у Матфея. Думаю, там несколько иначе. Вот: «Идите поэтому, и научите все нации, крестя их во имя Отца, и Сына, и Святого Духа: Уча их соблюдать все, что я заповедал вам: и, вот, я с вами всегда, даже до конца мира. Аминь».

— Прекрасно, — сказал мистер Кортни. — Теперь закон весь перед вами. Есть ли в нем хоть один намек, пусть слабейший, на младенцев? Сказал ли Христос, как говорите вы, пресвитериане: «Идите, крестите верующих и их малолетних детей», или только верующих? Матфей говорит: научите, то есть сделайте учениками, и затем крестите. Значит, это должны быть люди, которых можно учить. Но можно ли научить учению о спасении через Иисуса Христа маленького младенца, который хнычет и пускает пузыри на руках у матери? Марк говорит: «Тот, кто верит и крещен»; так что он говорит о крещении только тех, кто прежде уверовал. Могут ли маленькие дети, не отличающие еще правой руки от левой, проявлять веру в Спасителя душ? Вы, я уверен, не решитесь сказать, что могут, хотя среди докторов богословия нашлись такие простаки, что заявляли подобное. И Матфей, в сущности, говорит то же, что Марк; ибо «слово, переведенное здесь "научите", не то, которым в Новом Завете обычно передается понятие "учить". Это слово собственно означает "делать учениками" или "обращать в учеников" все народы». (Барнс, Примечания, к этому месту.) То же говорит и тот выдающийся и добрый человек, доктор Додридж, автор «Зарождения и развития религии в душе»: «Здесь следует заметить, во-первых, что предписаны определенные вещи, а именно: делать учениками, крестить, учить. Во-вторых, что эти вещи предписаны в определенном порядке, а именно в том, в каком они стоят в божественном поручении». (Додридж, Лекции.) То же говорит и другой великий и добрый человек, благочестивый Бакстер, автор «Вечного покоя святых»:

— «Идите, сделайте мне учениками все народы», — и далее он продолжает: — «а те, кто говорит, что в ученики делаются через крещение, а не до крещения, не говорят ни смысла текста, ни того, что истинно или разумно, если разумеют это безусловно, как сказано; иначе почему бы одного крестить более, чем другого?» «Этот текст не подобен случайному историческому упоминанию о крещении, но есть самое поручение Христа апостолам о проповеди и крещении и намеренно указывает их различные дела в их различном порядке. Их первая задача состоит в том, чтобы учением делать учеников, которых Марк называет верующими. Вторая работа есть крестить их, с чем связано обещание спасения. Третья есть учить их всему прочему, чему впоследствии надлежит учиться в школе Христовой. Пренебречь этим порядком значит отречься от всех правил порядка, ибо где же ожидать найти его, если не здесь?» «Заявляю, — говорит он дальше, — что моя совесть вполне удовлетворена этим текстом в том, что перед крещением должен идти один род веры, именно спасающая вера, и исповедания ее служитель должен ожидать». («Рассуждение о праве на таинство», с. 91–150.)

Доктор Хиббард, методист, в своем Комментарии на Матфей 28:19; Матфей 28:20 говорит: «Хорошо известно, что наш английский перевод не дает удовлетворительного понимания этого места. Слово, переведенное "научите" в 19-м стихе, в подлиннике совершенно иное, чем слово, переведенное "уча" в 20-м. Следовало бы читать: идите, делайте учениками, то есть обращайте в христианство все народы» и так далее.

— Никто из вас, господа, и никакой другой знаток греческого не станет спорить, что матетевсате в первой части этого поручения означает «сделайте учениками» так же несомненно, как дидасконтес в последней его части означает «уча». И ни вы, ни любой здравомыслящий человек не станете утверждать, что креститься повелено кому-либо, кроме тех, кто прежде был сделан учеником. А что означает ученик в Новом Завете? Пусть ответит Сам Иисус Христос: Лука 14:26; Лука 14:27; Лука 14:33. «Если кто приходит ко мне, и не ненавидит отца своего, и матери, и жены, и детей, и братьев, и сестер, да и также собственной жизни своей, тот не может быть моим учеником. И всякий, кто не несет креста своего, и не идет за мной, не может быть моим учеником… Так же и всякий из вас, кто не оставляет всего, что имеет, тот не может быть моим учеником». Любят ли маленькие дети, не знающие даже имени Христова и едва знающие собственное, Христа так, что любовь к другим по сравнению с ней подобна ненависти? Могут ли маленькие дети оставить все ради Христа, и берут ли они ежедневно свой крест и следуют за Ним? Тогда они Его ученики, и им повелено креститься. Но ни один здравомыслящий человек, не будучи доктором богословия, не додумается до такой нелепости. Вы не собираетесь крестить младенцев на таких основаниях. Вы не требуете от них никаких признаков покаяния, или благочестия, или веры, или любви, или чего-либо другого, что делает человека учеником Христа.

— Нет, — отвечал мистер Джонсон, — мы крестим их по вере их родителей.

— Но это поручение ничего не говорит о крещении детей верующих родителей. Им служителям Христа повелено крестить учеников (по Матфею) и верующих (по Марку); а что до детей этих учеников и верующих, то оба молчат, как могила.

— Не было необходимости, — сказал мистер Джонсон, — помещать основание для крещения младенцев в поручении, раз дело вполне предусмотрено в другом месте. Я признаю, что его нет в этом месте, но из этого не следует, что его нет в Библии.

— О нет, разумеется, нет, — сказал мистер Кортни. — Я нетребователен; покажите мне его в любом другом месте, и этого будет вполне достаточно.

— Но я не расположен, — сказал профессор Джонс, — так легко отказаться от этого места. Разве выражение «все народы» не включает младенцев наравне со взрослыми?

— Конечно, но они должны были не крестить все народы, ибо это включило бы всех неверующих и их детей, равно как верующих и их детей. Они должны были идти ко всем народам (а не к одним иудеям, как привыкли думать), и среди всех народов делать учениками столько людей, сколько смогут, а тех учеников, которые уверуют, крестить.

— Но, мистер Кортни, позвольте мне еще раз вступиться за младенцев. Мне очень хочется ввести их в это поручение, потому что я всегда думал, что они там непременно есть. Очевидно, они не входят в выражение «все народы», поскольку, как вы говорите, оно включает всех неверных, идолопоклонников, распутников и убийц, равно как и малолетних детей неверующих; но разве они не входят в слово «ученики»? Нельзя ли, ввиду их невинности, чистоты и очевидной пригодности для неба, по справедливости назвать их учениками Иисуса? Не уподобил ли Сам Иисус Своих учеников им и не сказал ли, что никто не войдет в небо, кто не станет подобен одному из них? Поэтому я поставлю вопрос так: крестить надо только учеников, но младенцы уже по природе ученики, а потому младенцев надо крестить.

— Но, — сказал мистер Кортни, — ученики, которых надлежало крестить, были учениками не по природе. Их надлежало сделать учениками. Они должны были быть учениками верующими и способными учиться, ибо их надлежало учить. Но поскольку младенцы не делаются учениками через слышание Слова, поскольку они неспособны к вере или к усвоению того, что повелел Христос, они не могут быть включены в слово «ученики».

— Да, но у младенцев есть природная способность верить и учиться, которая со временем вполне разовьется.

— Совершенно верно; и когда эти способности вполне разовьются и они на деле уверуют, тогда они станут учениками. Вы прекрасно знаете, что дети обычно вырастают не учениками Иисуса, а рабами греха, и все они после достижения полного развития способностей нуждаются в обращении, прежде чем смогут стать учениками. В младенчестве они в некоторых отношениях подобны ученикам, но не суть ученики, а «по природе детьми ярости, как и другие», и как только подрастают, это очень ясно показывают.

— Что ж, боюсь, придется оставить поручение. Но скажите мне вот что: если младенцы не подходят для крещения, как они могут подходить для неба?

— Для крещения подходят только те, кому Христос повелел креститься. Евангелие не имеет никакого отношения к младенцам. В нем нет повеления, обращенного к ним, и от них не требуется ни умственного, ни телесного действия ради их спасения. От них не требуется ни веры, ни крещения. Они спасаются и без того, и без другого. От вас требуется и то и другое. Вам Бог говорит: веруйте и креститесь. Вы исповедуете, что уверовали, но не приложили ни малейшего усилия, чтобы креститься. То, что было сделано с вами в младенчестве, без вашего ведома и согласия, не было вашим деянием. Вы все еще живете в открытом непослушании этому закону. Иисус Христос не повелел вашим родителям крестить вас, возлагая ответственность на них; Он повелел крещение вам самим, и не прежде вашей веры, а после нее: «Тот, кто верит и крещен, спасен будет».

Авторское пояснение внутри исходной цитаты: «потом».

— Мне кажется, мистер Кортни, — сказал пастор, — что вы слишком рано применяете предмет. Мы, правда, согласились, что основание для крещения младенцев не содержится в поручении, которым нам указано крестить верующих взрослых, но оно может быть найдено в другом месте. Один недавний писатель по этому предмету, преподобный доктор Саммерс, весьма выразительно сказал: «Новый Завет изобилует доказательствами крещения младенцев».

— Тогда, сэр, будет очень легко найти по меньшей мере один текст, который этому учит.

— Конечно, легко, и не один, а много.

— Но я прошу только один; и если у вас их несколько, укажите мне прежде всего тот, на который вы более всего полагаетесь.

— Хорошо, сэр, у вас в руках Новый Завет, откройте, пожалуйста, Матфей 19:13; Матфей 19:14: «Тогда приведены были к нему малые дети, чтобы он возложил на них руки, и помолился: и ученики упрекали их. Но Иисус сказал, Допустите детей малых, и не запрещайте им, приходить ко мне: ибо таковых есть царство небесное». Разве вы не видите в этом никакого основания для крещения младенцев?

— Право, сэр, не вижу. А вы?

— Да, конечно. По моему мнению, это вполне удовлетворительно. И я не понимаю, как это может не убедить всякого непредубежденного человека, читающего это место.

— Должно быть, ваш ум легко удовлетворяется, мистер Джонсон, потому что я не вижу в нем ни единого слова о крещении.

— О! Я не говорю, что крещение прямо названо в нем; но, сэр, вывод неотразим: этих детей приводили, чтобы крестить, люди имели обыкновение приводить для этого своих детей, и Иисус повелел Своим ученикам никогда этого не возбранять, как делаете вы, баптисты, но позволять малым детям приходить к Нему и быть частью Его видимой церкви.

— Неужели! Простите, мистер Джонсон, но, по моему мнению, здесь не может быть никакого вывода о цели, ради которой этих детей приводили, потому что это прямо и вполне определенно сказано в самом тексте. Их приводили, чтобы Он возложил на них руки и помолился. Только за этим они и пришли, и только это Он и сделал. Он не крестил их. Он не повелевал им креститься. Он лишь (стих 15-й) «И он возложил на них руки, и удалился оттуда.». Но из этого текста я делаю неотразимый вывод, а именно: ученики никогда не привыкли к крещению младенцев. Если бы они привыкли крестить детей, они никогда не стали бы возражать против того, чтобы детей приводили на благословение к Иисусу. Они сочли бы это в порядке вещей. Но если они, подобно баптистским церквам, принимали одних лишь взрослых, и притом только по покаянии и исповедании веры, то не было ничего странного в том, что они порицали приводивших маленьких детей, которые не могли веровать. И в уроке, преподанном им Иисусом, была прекрасная уместность: хотя дети не подлежали крещению и не были членами Его церкви, они должны быть предметом живейшего участия и глубокой заботы Его народа. Хотя их не надо крестить, за них надо молиться. Поэтому родители должны приводить своих маленьких детей ко Христу верою и молитвой, ибо это Он заповедал, но не крещением, ибо это Он запретил, требуя, чтобы принимающие крещение прежде веровали.

— Но вы не можете отрицать, мистер Кортни, что под Царством Небесным в этом месте разумеется видимая церковь и что Иисус прямо называет детей ее членами?

— Нет, мистер Джонсон, ничего подобного Он не называет. Совершенно безразлично, означает ли Царство Небесное церковь видимую или невидимую. Он не говорит, что дети суть члены его, но что члены его подобны детям. Он не говорит, что Его церковь состоит из детей, но из таких, которые подобны детям. Ибо в параллельном месте у Луки и у Марка Он тут же продолжает и поясняет: «Истинно говорю вам, Всякий, кто не примет царства Божьего, как малое дитя, тот не войдет в него». Мистер Барнс в своих Примечаниях к этому тексту говорит: «Из таких, как эти, то есть из людей с таким нравом, как у них, должна состоять церковь. Он не говорит о самих этих младенцах, но о подобных им или сходных с ними нравом сложено Царство Небесное. Поэтому надлежало, чтобы Он молился за них». (Примечания, к этому месту.) Ольсгаузен, о Комментарии которого Китто, ваш и его собрат, тоже младенцекрещенец, заявляет, что это лучший из ныне существующих комментариев на Новый Завет, Ольсгаузен говорит об этом тексте: «Для вхождения в Царство Божие предписано то детское чувство, которое позволяет нам легче всего различать дары, данные каждому, и, следовательно, ставит нас в положение исполнить свое призвание». И далее он говорит: «О том указании на крещение младенцев, которое так принято искать в этом месте, явно нельзя найти ни малейшего следа». А епископ Тейлор, еще один выдающийся младенцекрещенец, говорит в сущности, что «полагаться на этот текст как на доказательство крещения младенцев значит всего более доказывать недостаток лучшего довода».

— Думаю, мистер Джонсон, — сказал профессор Джонс, — что нам лучше, по крайней мере сейчас, оставить это место в стороне. Оно, несомненно, не дает прямого свидетельства в нашу пользу, и даже косвенное несколько сомнительно. Мы можем позволить себе его оставить, ибо у нас, как вы знаете, есть много других, относительно смысла которых не может быть никакого сомнения. Возьмем, например, вот это, Деяния 2:38; Деяния 2:39: «Тогда Петр сказал им, Покайтесь, и да крестится каждый из вас во имя Иисуса Христа за прощение грехов, и получите дар Святого Духа. Ибо обещание это – вам, и детям вашим, и всем, кто далеко, кого ни призовет Господь Бог наш». Здесь, без всякого сомнения, родители и дети включены вместе, и притом так прямо и ясно, что не остается места даже для тени сомнения.

— Это действительно, — отвечал мистер Джонсон, — одно из сильнейших мест, если не самое сильное из имеющихся у нас.

— И однако, — сказал мистер Кортни, — оно на деле не имеет ни малейшей ценности в пользу вашей веры или практики, а, напротив, дает по меньшей мере очень сильный вывод против них; ибо если бы крещение младенцев признавалось или совершалось, невероятно, чтобы Петр не сказал: «Да крестятся», не только «каждый из вас», но вы и ваши дети. Все, что сказано о крещении, сказано лишь тем, кому повелено покаяться. Те, кому повелено креститься, сначала получают повеление покаяться; и креститься надлежит только тем, кто покаялся, а не кающимся и их детям.

— Верно, мистер Кортни, но вы забываете последнюю часть текста: «Ибо обещание это – вам, и детям вашим».

— Обетование чего, мистер Джонсон? О каком обетовании говорит Петр? Очевидно, о том, что у пророка Иоиля: «И будет в последние дни, говорит Бог, Изолью от Духа моего» и так далее. Опираясь на это обетование, Петр говорит: «Покайтесь, и да крестится каждый из вас, и получите Святого Духа. Ибо это обетование (то есть о Святом Духе) принадлежит вам и детям вашим, и всем, находящимся далеко» и так далее. Это было не обетование крещения, а обетование того, что должно последовать за их покаянием и крещением. Но даже если бы обетование относилось к крещению, его предметами были бы не младенцы, ибо его применение прямо ограничено теми, кто может быть призван к покаянию и вере Евангелия: «кого ни призовет Господь Бог наш» (и не более). Призывает ли Бог маленьких несознательных младенцев? Если нет, то речь не о них.

— Что же, по-вашему, означает слово «дети»?

— Просто потомков. В следующей главе Петр говорит этим же людям, взрослым мужчинам и женщинам: «Вы дети пророков». И нет ничего обычнее в Писании, чем называть иудейский народ детьми Израилевыми. Однако же это не был народ младенцев.

— Но даже допустив ради спора, что речь шла о малых детях, о младенцах, то если бы их надлежало крестить без покаяния и веры во Христа, то так же надо было бы крестить и всех чужеземцев и идолопоклонников среди язычников, ибо они включены в выражение «и всем, кто далеко». И основание крестить их то же, что и детей. Они равно включены в «обетование»: «вам, и детям вашим, и всем, кто далеко». Если вы не согласитесь, что обетование охватывает таким образом «весь мир и остальное человечество», вам придется ограничить его так, как это сделал Петр, ограничив теми «из вас» и «из детей ваших» и из язычников, кого ни призовет Господь Бог наш. Поэтому если это самое сильное из ваших мест или одно из сильнейших, то ваше дело поистине безнадежно. Текст содержит заповедь и обетование. Он повелевает людям сначала покаяться, а потом креститься, точно так же, как Иисус повелевает им сначала уверовать, а потом креститься. И, разумеется, если несознательные младенцы не могут покаяться и уверовать, они не могут быть крещены. Затем он обещает «дар Святаго Духа» тем, кто таким образом покаялся и крестился, ибо Петр ставит это условием его получения: «Тогда Петр сказал им, Покайтесь, и да крестится каждый из вас во имя Иисуса Христа за прощение грехов, и получите дар Святого Духа». И как они могли получить дар Духа на этих условиях, то есть крещения и покаяния, так могли и их потомки, так могли и даже язычники-идолопоклонники, находившиеся тогда далеко, сколько бы их ни призвал Господь Бог наш.

— Это действительно вполне удовлетворительно, — сказал профессор Джонс, — и я лишь удивляюсь, что не видел этого раньше в таком свете. Но дело в том, что, видя крещение в одной части места и детей в другой, я принимал как само собой разумеющееся (поскольку этот текст был одним из доказательных мест, приведенных в нашем исповедании веры), что крестить надлежит детей. Теперь я вижу, что речь шла только о тех, кто покаялся; и готов откровенно признать, что в этом тексте нет основания для крещения младенцев, но их, конечно, много в других.

— О да, — сказал мистер Кортни, — вы же знаете, что «Новый Завет изобилует доказательствами крещения младенцев». И если вы откроете 1-е Коринфянам 7:14, то найдете место, на которое полагались еще увереннее, чем на то, с которым мы только что покончили: «Ибо неверующий муж освящается женой, а неверующая жена освящается мужем: иначе дети ваши были бы нечисты; но теперь они святы».

— Хотелось бы мне посмотреть, как вы устраните такое ясное и подходящее место, — сказал мистер Джонсон.

— Я просто скажу, — возразил мистер Кортни, — что в нем нет ни единого слова о крещении, ни младенцев, ни взрослых. В нем нет не только упоминания о крещении, но и самого отдаленного намека на него, прямого или косвенного.

— Как же, сэр, разве не сказано, что дети даже одного верующего родителя святы? А если они святы, разве они не подходят для крещения?

— Вы знаете, — отвечал мистер Кортни, — что слова святой и освященный употреблялись у иудеев как в физическом или обрядовом, так и в нравственном смысле. Если бы Апостол употребил их здесь в смысле нравственном, он сказал бы неправду, ибо в этом смысле неверующий муж или неверующая жена не освящались верой другого. Вера мужа не делала святой его жену, и вера жены не делала святым ее мужа-идолопоклонника. Они могли быть, и несомненно часто бывали, после обращения другой стороны еще грешнее, чем до него. И вера обоих родителей вместе не делает их детей святыми в этом смысле слова: ведь вы знаете, и всякий знает, что дети верующих вырастают во грехе и нуждаются в обращении точно так же, как дети неверующих; и без такого обращения погибнут так же верно, как дети самых порочных. Взяла ли вера Давида кровосмесителя Амнона и убийцу Авессалома на небо? Вы и ваши жены оба верующие: разве ваши дети в этом смысле святее других детей? Не молитесь ли вы ежедневно об обращающей благодати Божией, чтобы сделать их святыми? Итак, очевидно, что слова «освящается» и «святы» (которые суть равнозначные выражения) должны быть здесь поняты в другом смысле. Это выражение в самом деле одно из тех гебраизмов, которыми изобилует Павел. Его подлинный смысл очень ясно изложен одним из лучших ваших пресвитерианских комментаторов, доктором Макнайтом, более двадцати лет бывшим председателем Генеральной ассамблеи пресвитерианской церкви Шотландии:

— «Я думаю поэтому, — говорит он, — вместе с Эльснером, что слова в этом стихе имеют не заветный и не нравственный смысл, а употреблены в обороте евреев, которые под освященным разумели то, что пригодно для определенного употребления, а под нечистым то, что непригодно для употребления и потому подлежит отбрасыванию. В этом смысле Апостол, говоря о пище, пишет в 1-е Тимофею 4:5: она освящается (то есть делается пригодной для вашего употребления) словом Божиим и молитвою. В ст. 4: всякое творение Божие (годное в пищу) хорошо, и ничто годное в пищу не должно быть отброшено как нечистое. Выражения этих стихов, понятые так, имеют разумный смысл, а именно: когда неверующие вступают в брак с христианами, то, если они питают сильную привязанность к своим супругам-христианам, они тем самым освящаются для них, то есть становятся пригодными продолжать брак с ними, потому что их привязанность к христианской стороне обеспечит этой стороне верное исполнение всякого долга; и если бы браки христиан с неверующими были расторгнуты, они отбросили бы своих детей как нечистых, то есть, утратив привязанность к ним, подкидывали бы их по варварскому обычаю греков или по крайней мере пренебрегали их воспитанием; но при продолжении брака их дети святы, они сохраняются как священные залоги их взаимной любви и воспитываются с заботой».

— Поэтому он так пересказывает текст: «Ибо муж-неверующий освящается, то есть становится пригодным оставаться в браке с женой-христианкой благодаря своей привязанности к ней; и жена-неверующая освящается для мужа-христианина своей привязанностью к нему; иначе ваши дети, несомненно, были бы вами оставлены без внимания как нечистые, тогда как они на деле чисты; они суть предметы вашей привязанности и заботы».

— Не знаю, — сказал мистер Джонсон, — обязаны ли мы принимать толкование этого места доктором Макнайтом только потому, что он был пресвитерианином.

— Разумеется, нет; но естественно было бы думать, что если в этом месте есть крещение младенцев, то ученый и выдающийся пресвитерианский доктор богословия должен был бы его найти. Быть может, вы сумеете показать, что оно там есть, хотя он не мог.

— Я не говорю, мистер Кортни, что крещение младенцев в этом месте повелено, а лишь что оно признано. Эти дети не были святы нравственно, это очевидно. Однако они названы святыми («агиа») тем самым словом, которым иногда обозначаются святые, то есть члены церкви. Следовательно, они должны были быть членами церкви; а поскольку членами церкви были только крещеные, отсюда следует, что они должны были быть крещены. Это я называю доказательством.

— И если это так, — отвечал мистер Кортни, — то неверующая жена и неверующий муж также были крещены и были членами церкви, ибо они названы («хегиастаи») «освященными», тем же словом, которое в этом послании (1-я глава, 2-й стих) применено к членам церкви: «Церкви Божьей, которая находится в Коринфе, тем, кто освящен во Христе Иисусе, призванным быть святыми, со всеми, кто в каждом месте призывает имя Иисуса Христа, Господа нашего, и их и нашего» и так далее. И снова в 6-й главе, 11-м стихе: «И такими были некоторые из вас: но вы омыты, но вы освящены, но вы оправданы во имя Господа Иисуса, и Духом Бога нашего» и так далее. Эти освященные, призванные святыми, и эти освященные, омытые и оправданные во Христе, были, несомненно, членами Коринфской церкви. Именно как таковым Павел обращался к ним; а поскольку то же слово («освященный») применено к неверующим мужу и жене-идолопоклонникам, имевшим верующего супруга, то отсюда, разумеется, следует, что, как бы они ни были неверующими и идолопоклонниками, они должны были быть членами церкви; а поскольку членами церкви были только крещеные, они, несомненно, были крещены. Это я называю не доказательством, а осязаемой нелепостью; однако она стоит точно на том же основании, что и ваше доказательство.

— Нам придется оставить это, мистер Джонсон, — сказал профессор, — по крайней мере что до этого текста, ибо если он что-нибудь доказывает, то доказывает слишком много. Нам лучше отказаться от детей, чем принимать неверующих и идолопоклонников-взрослых. Если мы основываем свою практику крещения младенцев на этом месте, то должны крестить неверующую жену по вере ее мужа и неверующего мужа по вере его жены, равно как их детей по вере любого из них. Этого мы никогда не делали и не посмели бы сделать, а потому нам надо искать какое-нибудь другое место в поддержку наших взглядов.

— Еще не совсем, — сказал мистер Кортни с улыбкой. — Я вырвал это оружие из ваших рук и сейчас обращу его против вас.

— Я докажу этим самым местом, что в Коринфской церкви, как и в уме Павла, когда он писал к ней, не было известно никакого крещения младенцев; напротив, коринфская церковь, а значит, конечно, и все другие церкви того времени, были баптистскими церквами, в которых ни дети, ни неверующие спутники верующих не крестились и ни в каком смысле не считались членами церкви. Если бы неверующий муж или неверующая жена были крещены и сделаны членами церкви, вопрос, на который явно отвечает Апостол, никогда не мог бы быть задан. Иудеям, как мы узнаем из Ездры 10:3, не дозволялось оставаться в браке со своими женами-язычницами. И вот в Коринфской церкви возник вопрос, не должен ли христианин по подобному установлению расстаться с неверующим супругом-идолопоклонником. Но если бы такие неверующие супруги имели по вере другого право на членство в церкви и, следовательно, были бы крещены, мысль о разлучении по этой причине никогда не пришла бы в голову. Итак, очевидно, что неверующий муж или неверующая жена не были ни крещены, ни приняты в члены церкви. В Писании нет ни малейшего намека на каких-либо членов церкви, ставших таковыми по вере других, а не по своей собственной. Эти люди были, следовательно, во всех отношениях посторонними. Они имели не больше связи с церковью, чем любые другие язычники. Но Апостол говорит их христианским супругам: у вас нет больше причин отвергать их на этом основании, чем у членов церкви отвергать своих детей, ибо те тоже неверующие и вне ограды церкви. Неверующий муж, неверующая жена и ваши дети, а не их дети, стоят в одном разряде. Все они вне церкви, все некрещеные и до сих пор равно неподходящие спутники. Но как ваши дети, хотя и не в церкви, святы для вас, то есть пригодны для общения, так и неверующий муж или неверующая жена, хотя они тоже вне церкви.

Что именно в этом смысле Апостол употребляет слова «освящен», «свят» и «нечист», очевидно из того, что это единственный смысл, в котором сказанное им о названных лицах может быть истинно, и этот смысл вполне соответствует обычному употреблению этих слов в Писании. Нечистыми среди иудеев назывались те вещи и лица, которых святой человек не мог законно касаться, употреблять или с которыми не мог общаться. Из Галатам 2:12 видно, что они считали очень преступным общаться или есть с язычниками. Петр, как видно, полагал, что только определенная пища годна в употребление, а всякая иная нечиста. И он сказал: «Но Петр сказал, Ни как, Господь; ибо я никогда не ел ничего, что скверно или нечисто». И Павел в 2-е Коринфянам 6:17, цитируя Исаию, говорит: «Посему выйдите из среды их, и отделитесь, говорит Господь, и не прикасайтесь к нечистому; и я приму вас», или, точнее, «ни к одному нечистому человеку, и Я приму вас» и так далее. Вещи, непригодные для употребления святыми людьми, назывались у них поэтому нечистыми. Пища, которой такие люди не могли есть, называлась нечистой пищей. И люди, с которыми они не могли общаться, назывались нечистыми людьми. В этом смысле, следовательно, ни неверующих детей, ни неверующего мужа, ни неверующую жену не следовало считать нечистыми. Все они одинаково освящены, то есть пригодны для общения и привязанности своих верующих родителей и супругов.

— Все это достаточно ясно, мистер Кортни, но я не вижу, какое это имеет отношение к крещению младенцев.

— Самое простое. Неверующие супруги верующих не были членами церкви: они не были крещены. Когда церковь спросила Павла, должны ли верующие мужья и жены расставаться с такими, он говорит: нет, им столь же дозволено жить вместе, как вам жить со своими детьми. Но ваши дети святы [пригодны для общения] для вас, а потому и их супруги освящены [пригодны для общения] для них. Теперь, в этом сравнении не было бы ни силы, ни уместности, если бы дети не находились в обстоятельствах, подобных обстоятельствам неверующих супругов, то есть если бы они все не были в равной мере вне церкви и все некрещеными; а если дети верующих родителей были некрещены, то это была баптистская церковь; и если церковь в Коринфе была баптистской церковью, то и все церкви, основанные апостолами, были баптистскими церквами.

— Я не расположен соглашаться со всем этим, — сказал мистер Джонсон, — но мы и так потратили слишком много времени на этот текст; пойдемте дальше. Однако я вижу, что с вами бесполезно спорить, ибо вы склонны толковать каждое место так непохоже на то, что мы привыкли считать их истинным смыслом, что самые убедительные тексты не имеют для вас никакого веса.

— Но позвольте, мистер Джонсон: разве я не толкую их согласно естественному и необходимому смыслу слов? Я обращаюсь к профессору Джонсу, пусть скажет, проявил ли я склонность выдвигать какой-либо иной смысл, кроме прямого и очевидного, в рассмотренных нами местах.

— Я начинаю думать, — возразил пастор, — что мой брат Джонс сам более чем наполовину баптист, чем и объясняется, что его так легко убедить.

— Вовсе нет, мистер Джонсон. Я очень хотел найти крещение младенцев в Писании; я твердо верил, что оно там есть; я ожидал, что мы сможем указать на него без малейшего затруднения; но признаю, что не вижу ни малейшего следа его в тех доказательных текстах, на которые наша церковь привыкла так полагаться. Но хотя у нас нет заповеди его совершать, у нас есть основание вполне равносильное, а именно практика апостолов.

— Разумеется, — сказал мистер Джонсон, — я и не ожидал найти такую абсолютную заповедь, которую нельзя было бы истолковать иначе. Мы полагаемся главным образом на примеры.

— Надеюсь, мистер Джонсон, вы отдадите мне справедливость и признаете, что я не истолковывал в ином смысле никакой заповеди крестить младенцев. Уверен, что я не стал бы по доброй воле даже пытаться истолковать иначе какую-либо заповедь Иисуса Христа или Его апостолов по этому или любому другому вопросу. Я просил вас показать мне заповедь крестить младенцев, а вы указали на поручение как на заповедь крестить верующих учеников Иисуса. Затем вы указали на побочное повеление позволить детям приходить ко Христу, чтобы Он возложил на них руки и благословил их. Но как детей не было в первой заповеди, так не было и крещения в этой. Он велел им приходить не ради крещения, а ради совсем другой цели. Потом вы указали на заповедь и обетование, данные через Петра, но заповедь была Покайтесь, а затем крестите, что, разумеется, исключало младенцев. А обетование было не обетованием крещения, а дара Святаго Духа тем, кого Бог призовет к покаянию, вере и крещению, что исключало младенцев как из обетования, так и из заповеди. Затем вы указали на место, которое мы рассматривали последним и которое, безусловно, не содержит и тени заповеди крестить младенцев; и в той мере, в какой оно вообще чему-либо учит по этому предмету, оно учит, что младенцев не следует крестить по вере их родителей более, чем неверующих мужей по вере их жен. Вы не нашли заповеди, потому что ее там нет; не хочу вас обескураживать, но уверяю вас, что и примера вы не найдете по той же самой причине. Это признавалось снова и снова самыми учеными и самыми ревностными защитниками крещения младенцев. Они основывают его на иных соображениях.

— Доктор Уолл, самый выдающийся из них, ясно заявляет: «Среди всех лиц, о которых записано, что они были крещены апостолами, нет прямого упоминания ни о каких младенцах».

— Епископ Бернет говорит: «В Новом Завете нет прямого предписания или правила о крещении младенцев».

— Ричард Бакстер говорит: «Я заключаю, что все примеры крещения в Писании упоминают лишь о совершении его над исповедующими спасающую веру; и заповеди не дают никакого иного указания».

— Мартин Лютер, великий реформатор, говорит: «Нельзя доказать, что крещение младенцев установлено Христом или первыми христианами после апостолов».

— Эразм, другой из реформаторов, говорит в своих Примечаниях к Римлянам 6:14: «Апостол, по-видимому, не говорит о младенцах. Крестить младенцев не было обычаем».

— Ольсгаузен, известный комментатор-младенцекрещенец, говорит: «Совершенно недостает какого-либо решающего доказательного места о крещении детей в век апостолов, и необходимость его нельзя вывести из самой природы крещения».

— Лимборх, еще один выдающийся профессор богословия из младенцекрещенцев и автор «Системы богословия», говорит: «В Писании нет прямой заповеди об этом. Более того, все места, где крещение повелено, непосредственно относятся ко взрослым лицам, ибо им велено учиться, и вера требуется как необходимое условие». И еще: «Необходимость крещения младенцев никогда не утверждалась ни на каком соборе до Карфагенского, бывшего в 418 году от Р. Х. Мы признаем, что в Писании нет ни предписания, ни несомненного примера крещения младенцев».

— Доктор Ханна, издатель «Северо-Британского обозрения», говорит: «Крещальный чин [английской церкви] основан на Писании, но применение его к несознательным младенцам лишено какого-либо прямого основания в Писании. Писание ничего не знает о крещении младенцев».

— Доктор Кнапп говорит: «В Писании нет решающего примера крещения младенцев».

— Неандер, великий историк из младенцекрещенцев, говорит: «Достоверно, что Христос не установил крещения младенцев».

— Даже ваш пресвитерианский доктор Миллер из Принстонской богословской семинарии говорит: «Дело в том, что за все шестьдесят лет после вознесения Христа, охватываемые историей Нового Завета, мы не имеем ни намека на крещение младенцев, рожденных от христианских родителей».³

— Так же говорит ваш искусный защитник, профессор Моисей Стюарт: «Заповедей или ясных и несомненных примеров, относящихся к этому, в Новом Завете я не нахожу».⁴

— Так же говорит и другой ваш знаменитый писатель по этому предмету, доктор Леонард Вудс: «Новый Завет молчит о предмете крещения младенцев». «Очевидно, что крещение младенцев не вводится как предмет особого обсуждения. Оно ни прямо не предписывается, ни не запрещается, и ни практика крещения детей, ни ее отсутствие прямо не упоминается».

— Признаюсь, мистер Кортни, — сказал профессор, — это очень обескураживает. Если такие люди, как эти, все стоящие на нашей стороне в этом споре, все члены церквей, где принято крестить младенцев, большинство, если не все, принявшие собственное крещение в младенчестве, многие из которых были выдающимися священниками и сами имели обыкновение крестить младенцев, а некоторые из самых выдающихся были авторами, которые, подобно Стюарту, Миллеру и Вудсу, писали именно на эту тему, если такие люди не могут найти «заповеди» или «примера», то едва ли стоит искать их нам.

— Не знаю, — сказал мистер Джонсон, — что они считали ясной заповедью или несомненным примером, но полагаю, что эти высказывания, которые мистер Кортни так бойко цитировал, были (мягко говоря) очень «неосторожными выражениями», никак не оправданными фактами дела. Я признаю, что прямой заповеди нет, но есть много примеров, которые, если и недостаточно ясны, чтобы удовлетворить баптистов, то таковы, что удовлетворят всякого беспристрастного искателя истины.

— Я прошу вас лишь, господа, — сказал мистер Кортни, — показать мне хоть один, о котором вы сами скажете, что он несомненен, после того как мы рассмотрим свидетельства. Я прошу вас лишь показать мне один, относительно которого согласятся ваши собственные богословские писатели и учителя как о несомненном случае или хотя бы все согласятся, что он даже вероятен. Я не хочу отговаривать вас от попытки, но вы не нашли бы ни единого примера, даже если бы от этих усилий зависела сама ваша жизнь.

— Конечно, мистер Кортни, — сказал пастор, — вы говорите, не обдумав как следует, ибо вам должно быть прекрасно известно, что таких примеров столько же, сколько крещений целых домов, записанных в Деяниях или упомянутых в Посланиях.

— Нисколько, — сказал мистер Кортни. — Я понимаю, что говорю, и хочу, чтобы меня поняли совершенно ясно: как нет (мы уже видели) никакой заповеди, так нет ни единого примера, ни среди «домов», ни где-либо еще, чтобы крещение совершалось над младенцем или над кем-либо иным, кто прежде не исповедал веры или покаяния. От первой главы Матфея до конца Откровения вы можете рассмотреть каждое место, где упомянуто крещение или сделан намек на него, и вы не только не найдете ни одного младенца, о котором ясно сказано, что он крещен, но не найдете даже намека на такой разряд, как «крещеные дети церкви».

— Вы наверняка ошибаетесь, — возразил профессор Джонс. — Я всегда был уверен, что в том, что Писание учит крещению младенцев, сомнений не больше, чем в том, что оно учит о божественности Иисуса Христа. Я убежден, что это должно быть где-то в Писании.

— Многие уверены, что в Писании есть вещи, которых ни они, ни кто-либо другой там найти не может, — сказал мистер Кортни. — Ваши доктора богословия сказали вам, что оно там есть, а вы приняли как должное, что они говорили вам правду. Но если оно там есть, то вы можете найти его и показать мне. И с тех пор вы всегда будете знать, как давать отчет в вашей вере по этому предмету.

— Но, мистер Кортни, у нас нет времени читать всю Библию сегодня вечером, чтобы посмотреть, не упомянут ли какой-нибудь случай; а если мы этого не сделаем, то можем пропустить какой-нибудь случай.

— В этом нет надобности. Ваши доктора богословия сделали это за вас; и если они нашли хоть какой-нибудь случай, хоть сколько-нибудь намекавший на крещение младенцев, они уже выставили его перед миром напоказ. Ваш пастор, без сомнения, прекрасно знает каждый случай, имеющий хотя бы малейшее отношение к предмету и представляющий хотя бы тень доказательства в пользу практики ваших церквей. Но если вы сомневаетесь в его сведениях или если он не желает полагаться в этом деле на память, возьмите библейскую симфонию, то есть указатель слов Писания, и обратитесь к каждому месту, где упомянуто крещение. Вот симфония Баттерворта. Она, несомненно, указывает все места, где встречаются эти слова, и мы можем тут же проверить дело.

— Конечно, — сказал пастор. — Я гораздо охотнее предпочту это, чем полагаться на собственную память; ибо хотя я без колебаний могу указать вам несколько примеров, как в случаях Лидии, темничного стража, Стефана и Корнилия, но, так как мог бы забыть какое-нибудь место, я оставил бы нашу защиту менее совершенной, чем мне хотелось бы.

— Тогда мы будем работать по симфонии и подойдем к каждому из этих случаев в надлежащем порядке, — сказал профессор.

— Прекрасно, — сказал учитель. — Итак, какое первое место?

— Это, — сказал пастор, — Матфей 3:7: «Но когда он увидел многих из фарисеев и саддукеев, приходящих на крещение его, он сказал им, О род гадючий, кто предупредил вас бежать от ярости будущей». Мы должны признать, что младенцев там не было, но ведь вы знаете, мы не считаем крещение Иоанново христианским крещением, которое не совершалось до смерти Христа; а потому не важно, кого крестил Иоанн и какой разряд лиц был крещен до вознесения Спасителя, так как лишь тогда началось совершаться христианское крещение в собственном смысле слова. Поэтому я готов признать, что о крещении какого-либо младенца не упоминалось до того времени.

— Это, — сказал мистер Кортни, — избавит нас от значительных хлопот, но лишит меня преимущества по меньшей мере одного очень убедительного довода против любого вывода в пользу крещения младенцев. Думаю, я легко мог бы доказать вам, что не только крещение Иоанна, но и крещение Христа (я разумею то, что называется Его, хотя Иоанн говорит, что Сам Иисус не крестил, а ученики Его) было в точности тем же крещением, которое Он заповедал после Своей смерти; и что, поскольку Иоанн требовал покаяния и плодов, достойных покаяния, как условия своего крещения, а о Христе прямо сказано, что Он прежде делал учениками тех, кого крестил (Иоанн 4:1), несознательные младенцы по необходимости исключались и, разумеется, считались бы исключенными, пока не было дано прямой заповеди включить их. Но мы пройдем мимо этого, и первый случай крещения, который встречается после того, как поручение, по вашему мнению, вполне утвердило христианское установление, это крещение в день Пятидесятницы, вторая глава Деяний. Не откроете ли вы, мистер Джонсон, эту главу и не посмотрите ли, найдете ли вы там что-нибудь о младенцах?

— О нет. Мы и не утверждаем, — сказал пастор, — что среди тех трех тысяч были младенцы или хотя бы дети. Среди них, очевидно, не было никого, кто не мог бы понять проповедь Петра и прочих, ибо они охотно приняли его слово (41-й стих) прежде чем крестились и после пребывали в учении апостолов и в общении. Они все были взрослыми, и мы должны также признать, что все они были исповедующими верующими.

— Прекрасно, — сказал мистер Кортни. — Тогда перейдем к следующему случаю; но не могу не заметить мимоходом, что весьма необычно, если тогда крестили младенцев, если их считали включенными в поручение. Я говорю, что весьма замечательно, что все эти три тысячи оказались старыми холостяками или старыми девами или, по меньшей мере, все были неженатыми, а если женатыми, то все бездетными. Однако так должно было быть, ибо ни слова не сказано об обязанности приводить детей на крещение, и среди них всех не нашлось ни одного, кто привел бы своих малюток, чтобы их крестили одновременно с родителем. Мне не раз случалось присутствовать, когда несколько человек вступали в ваше общество, и среди них всегда бывали те, кто приводил с собой детей. Не думаю, чтобы у вас в церкви когда-либо было записано крещение двадцати взрослых без того, чтобы они привели с собой хоть несколько детей; а вы утверждаете, что апостолы практиковали крещение младенцев, как вы, и все же признаете, что здесь три тысячи взрослых и ни одного ребенка. Но идите к следующему случаю.

— Это, — сказал пастор, взглянув в симфонию, — Деяния 8:12: «Но когда поверили Филиппу, проповедующему относительно царства Божьего, и имени Иисуса Христа, они были крещены, и мужчины и женщины».

Авторское пояснение внутри исходной цитаты: «жители Самарии».

— Значит, — сказал мистер К., — и эти были взрослыми, ибо они могли слушать проповедь и проявлять веру. Они поверили проповеди прежде, чем крестились, и никто не крестился, кто прежде не уверовал. Но вы не прочли всего стиха: разве там не сказано, что крестились и мужчины, и женщины, и их дети?

— Нет, — сказал мистер Джонсон с весьма заметной раздражительностью в голосе, — там сказано лишь: «и мужчины и женщины».

— Итак, вот еще один случай, когда крестилась большая толпа мужчин и женщин, среди которых не было ни одного главы семейства. Это весьма замечательно, ибо если бы апостолы учили крещению младенцев и совершали его, Филипп, несомненно, наставил бы их, что «это их долг и их преимущество» ввести своих малолетних детей в Царство вместе с собой. Так учите вы, так поступают ваши новообращенные. Если Филипп учил так, как вы, его новообращенные были поистине «народом особенным». Но перейдем к следующему случаю, а это Симон-волхв в следующем стихе; но так как вы не вообразите там никакого крещения младенцев, мы можем перейти к следующему.

— Это, — сказал пастор, — случай евнуха эфиопского (Деяния 8:38); следующий — Савл (Деяния 9:18); следующий — Корнилий и его друзья, которых я порой считал примером крещения целого дома, но при рассмотрении не вижу, чтобы там упоминались младенцы (Деяния 10:47).

— Прочтите, пожалуйста, мистер Джонсон, — сказал профессор Джонс. — Я всегда, помнится, считал это одним из доказательных мест.

— У меня самого было такое впечатление, — сказал пастор, — но я вижу, что на него нельзя полагаться. «Может ли кто запретить воду, чтобы не крестились эти, которые, получили Святого Духа, как и мы? И велел им креститься во имя Господне. Потом просили они его остаться на несколько дней». Правда, у Корнилия была семья, и он созвал своих родственников и близких друзей, и представляется весьма вероятным, что среди них были какие-то дети, но все же это не кажется совершенно несомненным. Я бы сказал, что это вероятный случай, но не выдвигаю его как несомненный.

— Как можете вы, мистер Джонсон, я готов был сказать, как смеете вы, будучи служителем Евангелия истины, даже делать вид, что в этом случае есть какое-то сомнение? Могли ли маленькие младенцы на руках у матерей «получили Святого Духа», «говорящих языками» и «величать Бога», как сказано о них в 44-м и 46-м стихах! Лица, и только лица, которым было повелено креститься, были те, кто говорил языками и величал Бога. И лишь по этому свидетельству, и только по нему, видя, что «Бог и язычникам даровал покаяние к жизни», они вообще были допущены ко крещению. Кто может видеть вероятное крещение младенцев в этом, тот, мне кажется, с таким же успехом мог бы увидеть его в крещении трех тысяч, с радостью принявших слово в день Пятидесятницы, или пяти тысяч, принявших его несколько дней спустя, или в случае самарян, уверовавших в Евангелие, проповеданное Филиппом. Если те слушали, каялись и веровали, то эти сделали все это и более, ибо приняли чудесные воздействия Святаго Духа прежде своего крещения, тогда как другие принимали их после него, когда вообще принимали. Эти сделали все, что те, и сверх того говорили языками и «величали Бога», а вы толкуете о том, что они были несознательными младенцами.

— Ну полно, — сказал пастор, — вам нет нужды так красноречиво негодовать. Я сказал, что готов пройти мимо этого случая. Я допущу, что это даже не вероятный пример, если вас это удовлетворит. Мы найдем и достаточно несомненных, так что в этом можем позволить себе великодушие. Вам, надеюсь, не удастся так легко разделаться со следующим, а это крещение Лидии, Деяния 16:15: «и дом ее», в котором, разумеется, были какие-то дети.

— Я не вижу, почему в доме Лидии непременно должны были быть дети. Я знаком с несколькими домами в нашем городе, где нет младенцев. В вашем их нет. У вас есть дети, но ни одного слишком маленького, чтобы каяться и веровать, достоверно исповедовать свою веру и вести христианскую жизнь; и если бы вы все убедились во время пробуждения, которое, как я верю, Бог сейчас начинает посылать нашей маленькой баптистской церкви, что никогда не были крещены, и дали бы нам удовлетворительные доказательства истинного благочестия, мы с радостью сделали бы для вас то же, что Павел для Лидии. Мы крестили бы вас и ваш дом; но вы не настаивали бы, что мы окрестили какого-то несознательного младенца.

— Но, мистер Кортни, вы должны признать принцип, что «дом был крещен по вере своего главы». Лидия уверовала, и она и дом ее были крещены. Так вот, велики они были или малы, они должны были быть крещены по вере своей матери.

— Нет, мистер Джонсон, именно этот принцип я особенно осуждаю и отвергаю. Я говорю вот что: никто под Евангелием не должен быть крещен, или считаться в каком-либо смысле членом церкви Христовой, или пользоваться какими-либо преимуществами этой церкви, кто прежде не покаялся и не уверовал сам за себя, в своем собственном лице; и если вы покажете мне какой-нибудь случай, когда апостолами был крещен кто-либо, стар или млад, мужчина или женщина, раб или свободный, взрослый или младенец, кто прежде не дал свидетельства своего покаяния, веры и обращения, тогда я признаю, что вы своего добились. Я допускаю, что Симон-волхв был крещен, будучи еще не обращенным, но не прежде, чем он исповедал себя таковым и дал свидетельство, удовлетворительное в то время. Ибо Лука говорит, что «поверил и сам Симон: и когда был крещен». Что же до Лидии, то крещена была Лидия и крещен был дом ее; но нет доказательств, что ее дом составляли дети. Нет доказательства даже того, что она была замужем или когда-либо была. У нее мог быть муж, а мог и не быть; у нее могли быть дети, а могли и не быть; она могла быть вдовой или старой девой. Запись не говорит об этом ни слова. Она сообщает лишь, что звали ее Лидия, что она из далекого города Фиатир, что она занималась торговлей пурпуром, которая, как мы знаем из других источников, была очень почтенным и выгодным занятием. Мы узнаем также, что она вела дом и жила так хорошо, что могла позволить себе дать Апостолу и его спутникам приют в своем доме на время их пребывания. Видно также, что у нее был дом (ойкос), домочадцы, но были ли это дети, или слуги, или те и другие вместе, не сказано; однако одно несомненно: будь то ее потомство или слуги, они были взрослыми людьми, ибо в конце той же главы (40-й стих) мы читаем, что, как только Павел и Сила были освобождены, они пошли к Лидии и, увидев братьев, утешили их. Значит, это были люди, которых можно утешить, а не малые дети. Они были также верующими, ибо иначе их не называли бы братьями.

— Поэтому знаменитый комментатор доктор Адам Кларк весьма справедливо замечает: «чтобы она внимала тому, что говорил Павел». «Она поверила этому и приняла это как учение Божие, и в этой вере к ней присоединилась вся ее семья, и в ней все были крещены». И еще: «Первыми членами церкви Христовой в этом месте были Лидия и ее семья, а следующими, по всей вероятности, были темничный страж и его семья».

— Таким образом, далеко не достоверно и не вероятно даже, что дом Лидии составляли младенцы; самое Писание ставит вне всякого сомнения, что это были мужи и братья, которые уверовали и крестились; ибо хотя об их вере особо не упомянуто, она с необходимостью подразумевается тем, что их назвали братьями.

— Но, мистер Кортни, достоверно ли, что эти братья были теми же, кто составлял семью Лидии? Не могли ли они прийти туда просто для встречи с Апостолом?

— Нет, мистер Джонсон; Лидия и ее семья были единственными обращенными, пока Апостол не был схвачен и брошен в темницу. Находясь там, он обратил стража и его семью, и эти две семьи были всеми последователями Христа, всеми братьями, какие были в том месте. Но тех, что были в доме стража, Павел и Сила как раз оставили, когда пришли в дом Лидии, и увидели там и утешили братьев.

— Думаю, мистер Джонсон, — сказал профессор Джонс, — что нам лучше оставить этот случай. Мы можем себе это позволить, ибо у нас есть так много других. И он, очевидно, не только не помогает нам, но прямо свидетельствует против нас. Тех же затруднений не может быть в случае стража и его семьи, записанном в той же главе. Я всегда слышал, что на него указывали как на самый несомненный пример.

— Да, — сказал пастор. — Страж был человеком в цвете лет, как явствует из порывистости его поведения. Он выхватил меч, потребовал света и вбежал, что указывает на человека деятельного и энергичного. Такой человек почти наверняка, если у него вообще была семья, имел в ней маленьких детей. Поэтому я считаю, что это неопровержимый случай. Свидетельство почти равносильно полному доказательству.

— Очень жаль, — сказал мистер Кортни, — портить такое прекрасное и совершенное доказательство; будь у нас время, я пощадил бы его на несколько минут, чтобы на досуге полюбоваться его красотой и изобретательностью. Но так как нам, вероятно, предстоит рассмотреть еще несколько мест, мы не можем позволить себе возиться с этим. Вы читаете в 33-м стихе, что «и был крещен, он и все [домашние] его, немедленно». Вы говорите, что «все его» должны включать одного или нескольких младенцев. Я лишь отвечу, что если так, то это были младенцы, которые могли слушать проповедь Евангелия и могли веровать ему и радоваться о Боге. Ибо в 32-м стихе Павел проповедал ему и всем его. А в 34-м он возрадовался, уверовав в Бога, со всем домом своим. В записи нет ни малейшего намека на то, что в доме был ребенок. Была семья, но взрослых ли, детей ли, слуг ли, родственников ли, не сказано; но сказано, что все они слушали Слово, все уверовали и все радовались столь же несомненно, как все были крещены. Слушание, вера и радость засвидетельствованы так же, как и крещение. Баптисты окрестят всех детей в городе, если они придут к ним веруя и радуясь о Боге, но не по вере родителей, а по своей собственной. Ваш следующий случай в 18-й главе, не так ли?

— Да, — сказал пастор (глянув в симфонию, которую все еще держал в руке), — и 8-й стих: «И Крисп, главный начальник синагоги, поверил в Господа со всем домом своим; и многие из коринфян, слушая, поверили, и были крещены».

— Разве там не сказано, что их детей крестили вместе с ними по вере родителей?

— Я прочел весь текст, — хмуро ответил пастор.

— Тогда вы, должно быть, считаете его весьма замечательным текстом, — сказал мистер Кортни, — ибо он утверждает, что среди этих многих коринфян не было ни мужчины, ни женщины, у которых был бы необращенный ребенок; ведь если бы такой был, его, если бы Павел учил так, как вы, привели бы на крещение. Странные люди были эти первые христиане. Было их три тысячи за один раз, пять тысяч несколькими днями позже в Иерусалиме, великое множество в Самарии и еще много здесь, в Коринфе, и все бездетные; ибо невероятно, чтобы, будь у них дети и будь им внушено, что «это их долг и их преимущество» крестить их, некоторые из них этого не сделали бы. Нет, все они должны были это сделать или оказаться в явном непослушании требованиям Евангелия. Мы читаем об их вере, об их радости, о преломлении ими хлеба, о собрании для богослужения, о служении ими святым, но ни слова о том, чтобы они приводили своих малых детей на крещение. Они, очевидно, не исполняли этой заповеди, если такая заповедь им вообще была дана. И нигде нет намека на какое-либо порицание столь непростительного непослушания.

— Должен сказать, мистер Кортни, — возразил пастор, — что вы самый неразумный человек из всех, с кем я пытался спорить. Я дал вам по меньшей мере два ясных и бесспорных случая, когда семьи были крещены вместе с родителями, а вы говорите, что из этих восьми или десяти тысяч новообращенных нет ни одного, чьих детей крестили бы. Употребляя ваше собственное выражение, я не понимаю, как вы смеете так играть Словом Божиим!

— Я знаю, мистер Джонсон, что вы привели нам случаи, когда крестились семьи, и можете привести еще; но вы не показали, что в этих семьях был хоть один младенец, а именно на этом пункте вертится весь довод. Я отвечу вам словами вашего собственного историка-младенцекрещенца, знаменитого и проницательного Неандера: «Мы не можем доказать, что апостолы установили крещение младенцев, из тех мест, где упоминается крещение целой семьи, как в Деяния 16:33; 1-е Коринфянам 1:16. Мы не можем сделать такого вывода, потому что остается еще выяснить, были ли в этих семьях дети такого возраста, что не были способны к разумному приятию христианства, ибо это единственный пункт, на котором вертится дело». «История церкви», с. 198.

— Я мог бы в ответ сказать, что вы крайне неразумны в способе рассуждения. Вы говорите, что апостолы крестили младенцев. Я прошу вас это доказать. Вы отвечаете, что он крестил семьи. Если бы не бывало семьи без младенцев, ваш довод был бы полон. Но в вашей собственной семье младенцев нет. Она состоит из двух взрослых сыновей, почти взрослой дочери и служанки. В моей семье нет младенцев: она состоит из меня, моей жены и моего племянника, помогающего мне в школе. В семье нашего друга миссис Эрнест нет младенцев. Она состоит из ее дочери, мисс Феодосии, сына Эдвина и старой служанки, тетушки Хлои. Все они достаточно взрослы, чтобы веровать и радоваться о Боге, как семья стража. Если бы все они решили повиноваться заповеди Иисуса Христа и креститься по порядку Евангелия, о ней можно было бы сказать, как Лука говорит о страже и о Лидии: крестилась она и дом ее. Вы видите, следовательно, что если вы хотите, чтобы ваш довод стоил хоть соломинки, вы должны пойти на шаг дальше и доказать, что в этих семьях был младенец. Недостаточно сказать, что это вероятно. Столь же вероятно, что он есть в вашей семье, или в моей, или в семье миссис Эрнест, а вы знаете, что его там нет. Если вы строите довод на том, что младенец там был, вы должны прежде доказать, что он там был. Если вы этого не можете, решение, разумеется, будет против вас. Мне не нужно доказывать, что его там не было. Бремя доказательства лежит на вас. Если вы придете в суд и потребуете имущества как наследник ребенка некоей женщины, вы должны доказать, что такой ребенок был. Если вы докажете лишь, что женщина была замужем, вела хозяйство и слышали, как она говорила о своей семье, суд высмеет вас. Вам скажут, что замужество, ведение хозяйства и наличие семьи не есть ни малейшее юридическое доказательство наличия ребенка. А на этом пункте держится вся ваша претензия. У Петра была семья, хотя, насколько нам известно, она состояла лишь из жены и тещи. Так и у Криспа, начальника синагоги, была семья: кто они, мы не знаем; дети ли, внуки, племянники или слуги. Его отец и мать и отец и мать его жены, его собственные братья и сестры или братья и сестры его жены, его писцы или ученики, если они жили в его доме и ели за его столом, назывались бы его семьей, его домом; но кто бы они ни были, они все уверовали в Господа, а потому не были несознательными младенцами.

— Нет ли у нас какого-нибудь другого случая, мистер Джонсон? — спросил профессор.

— Есть только один, — ответил пастор, — это семья Стефана, упомянутая Павлом в 1-е Коринфянам 1:16: «Крестил я также и домашних Стефана».

— И он нас долго не задержит, — сказал мистер Кортни, — ибо ваш собственный пресвитерианский доктор богословия Макнайт в своем превосходном Комментарии говорит: «Семья Стефана, по-видимому, состояла из взрослых при крещении, ибо о них сказано в 16-й главе, 15-м стихе, что они посвятили себя служению святым».

— Мы рассмотрели теперь все ваши «примеры», а младенцев все еще не обнаружено. Семья Лидии названа «братьями». О семье стража сказано, что «И когда привел их в дом свой, поставил пищу перед ними, и радовался, поверив в Бога со всем домом своим». Семья Криспа «уверовала в Господа». А семья Стефана «пристрастили себя к служению святым». И в 1-е Коринфянам 16:16 церкви предписано «вы повиновались таковым». Вы не только не доказали, что там были какие-либо младенцы, но я доказал (хотя по правилам спора не был обязан это делать), что все они были взрослыми или по меньшей мере достаточно взрослыми, чтобы слышать Евангелие, веровать, повиноваться ему и радоваться. Теперь я предоставляю вам самим сказать, есть ли в каком-либо из этих случаев хоть один достоверный пример крещения несознательного младенца?

Мистер Кортни замолчал, но ни один из остальных не расположен был отвечать; подождав минуту, он продолжал:

— Но я не хочу так быстро отходить от этих мест. Вы привыкли, мистер Джонсон, и все ваши священники тоже, приводить их как доказательные тексты в пользу крещения младенцев. Вы, вероятно, пойдете и сделаете это снова, хотя я молю Бога дать вам лучший образ мыслей. Они стоят как доказательные тексты в вашем «Исповедании веры», и все же на деле ни они, ни вы никогда не считали их таковыми, иначе вы непоследовательнее в своем поведении, чем нередко бывают разумные люди.

— Что вы хотите сказать, сэр? Вы намерены намекнуть, сэр, что мы, пресвитерианские священники, учим как истине Божией тому, чему сами не верим?

— Я хочу сказать, мистер Джонсон, что вы учите как истине Божией тому, чего не исполняете на практике, а вы знаете, что практика доброго человека должна соответствовать его убеждению. Вы учите, что семьи верующих следует крестить по вере главы семьи. Из тысяч и тысяч людей, о которых записано, что они уверовали и крестились, вы находите три или четыре случая, когда уверовала и крестилась в одно время целая семья, и они упомянуты как такой-то человек и его семья. И вы говорите: если были крещены эти три или четыре семьи, то все семьи верующих имеют право на крещение. Вот к чему сводится ваш довод, если в нем вообще есть какая-то сила. Но в каждом из этих случаев сказано, что крещена была вся семья, каждый ее член.

— Прекрасно, — сказал мистер Джонсон, — тем лучше для нашего дела: тем вероятнее, что в нее входили младенцы.

— Может быть, тем лучше для вашего дела, но тем хуже для вашей последовательности. Вы учите, что в эти крещения была включена вся семья, но вы не крестите всю семью. Разве моя жена и мой племянник не члены моей семьи? Но вы не окрестили бы ни того ни другого по моей вере. Разве старая тетушка Хлоя не член семьи миссис Эрнест? А вы никогда не крестили ее и не убеждали миссис Эрнест в обязанности приводить свою служанку так же, как и детей. Разве дети десяти, двенадцати, пятнадцати или двадцати лет не такие же члены семьи, как и младенец? Если эти места доказывают, что одного члена семьи можно крестить по вере главы, они в равной мере доказывают это и для каждого другого; и единственная последовательная позиция есть та, которую занимает мистер Барнс в своих Примечаниях к 1-е Коринфянам 1:16: «Дом (ойкон): жилище, семья. Слово охватывает всю семью, включая взрослых, домашних, рабов и детей». «...Несомненно, апостолы имели обыкновение крестить весь дом, каков бы ни был возраст, включая домашних, рабов и детей. Глава семьи отдавал весь свой дом Богу». Если вы и доктор Барнс верите в это, вы должны поступать так. Если Павел крестил всех детей, и всех домашних, и всех рабов, и всех других членов семьи любого возраста, то и вы должны делать то же. Вы недостойны ведать христианской церковью, если вы не пытаетесь это делать. Вы должны побуждать ваших прихожан к «долгу и привилегии» приводить своих рабов, где они есть, своих слуг и служанок, своих домашних, мужчин и женщин, «любого возраста», и всех своих детей, младенцев и взрослых, на крещение по вере главы семьи. Не вижу также, как вы могли бы упустить жену, ибо хотя доктор Барнс ее не включил, она, несомненно, принадлежит к семье не менее, чем «домашние». Если они откажутся исполнить этот долг, возложенный, как вы верите, апостолами, вы не можете сделать меньше, как потребовать у них отчета за небрежение. Если они все же останутся упорными, вы должны отлучить их как непослушных одному из «несомненных» установлений церкви Христовой. Они, несомненно, обязаны привести всех не менее, чем младенцев.

— Да, — сказал пастор, — но там, где они достигли возраста рассудительности, мы считаем лучшим предоставить им прийти самим, как акт личного послушания.

— Но вы не имеете права предоставлять им, даже если находите это лучшим. Лидия, по вашему же рассказу об этом деле, не предоставила своим приходить, когда им угодно. Страж не предоставил своих: он привел их всех немедленно. Если глава семьи должен крестить свой дом на основании этих примеров, он не вправе предоставлять им приходить самим. Его священный долг приложить всю свою власть мужа, отца и господина, чтобы привести всю семью разом к купели; и ваш священный долг как служителя Христова, если вы веруете в такие вещи, настаивать на этом предмете перед их вниманием. Призывайте их немедленно исполнить свои обязанности; и долг церкви принять меры против пренебрегающих и отказывающихся. Но этого вы никогда не делали. Никто из ваших священников этого не делает; и смею сказать, что сам мистер Барнс этого никогда не делал. Вы никогда этого не сделаете; никто из вас не смеет этого сделать. Ваша собственная совесть возмутилась бы против введения таким способом неверующих, хулителей и нерелигиозных мужчин и женщин в церковь Христову по вере их отца или господина. Так как вы побоялись бы сделать это сами, вы в сердце своем не верите, что это делали апостолы. Это совершенно несовместимо со всем, что мы знаем об их характере и о природе основанных ими церквей; поэтому было бы справедливо заключить, что эти крещеные семьи были семьями верующих, даже если бы в случае Лидии их не назвали братьями, а в случае стража не сказали о них, что они веровали и радовались о Боге, в случае Корнилия — что они говорили языками и славили Бога, в случае Криспа — что они уверовали в Господа Иисуса, а в случае Стефана — что они посвятили себя христианскому служению.

— Я не ожидал, когда мы начинали, — ответил мистер Джонсон, — что смогу убедить вас в ваших заблуждениях по этому вопросу. Я часто замечал, что чем больше рассуждаешь с баптистом, тем тверже закрепляешь его в баптистских воззрениях. Поэтому у меня не было никакого желания в такой полемике. Только чтобы удовлетворить моего друга и брата, профессора Джонса, я вообще в нее вступил, и теперь прошу позволения отказаться от дальнейшего спора на эту тему.

— Простите, мистер Джонсон, если в пылу спора я употребил какое-либо выражение, показавшееся неуместным или хоть в какой-то мере непочтительным к вам. Я не хотел этого и искренне сожалею, если чувства увлекли меня за пределы приличного обсуждения.

— О, я отказываюсь от дальнейшего спора не по этой причине, — продолжил пастор, — хотя я мог бы, думаю, по справедливости пожаловаться на некоторые из ваших выражений. Я просто не желаю продолжать обсуждение, которое вряд ли принесет какую-нибудь пользу.

— Позвольте заметить, — сказал профессор Джонс, — что если мы остановимся здесь, мы признаем себя совершенно разбитыми, ибо несомненно, что мы пока не смогли привести из Писания ни единого бесспорного предписания или примера крещения младенцев. Но так как такие люди, как Вудс, и Уолл, и Стюарт, и Коулман, и Неандер, признают это и все же являются стойкими защитниками крещения младенцев, то должно быть какое-то другое основание, на котором оно может держаться.

— Это верно, сэр, — ответил пастор. — И я намеренно приберег наш сильнейший довод напоследок. Но я уверен, что он не подействует ни на мистера Кортни, ни на какого-либо другого баптиста.

— Но, мистер Джонсон, он может подействовать на меня. И надеюсь, вы окажете нам любезность и представите его ради моей пользы.

— Сегодня вечером у нас не будет времени, — ответил тот, — и пока что я по крайней мере устал от этого предмета. Быть может, вы услышите что-нибудь завтра в церкви, что удовлетворит ваш ум. — И с этим намеком преподобный джентльмен откланялся, и собравшиеся разошлись.

День после седьмого вечера

Феодосия крестится ⏎ по заповеди ⏎ и примеру ⏎ Господа Иисуса Христа.

Мы оставили Феодосию в том мучительном состоянии, когда долг, борясь с влечением, терзает и раздирает душу страдальческими усилиями решить дело так или иначе.

Для нее это была не слабая и не минутная борьба. Это была страшная мука человека, который борется за самую жизнь. Дороже жизни была ей любовь мистера Перси; это была ее первая любовь; это была ее единственная любовь; это была любовь чистая и святая; она была одобрена нежным согласием ее матери; она была освящена торжественным обручением; день был назначен для завершения их счастья; она всецело отдала этой любви все свое сердце; это была великая, владычествующая, поглощающая душу страсть ее существа; в ней сосредоточились все надежды жизни. Вырвать из сердца такую любовь значило разорвать само сердце. Но она чувствовала, что это должно быть сделано, и Бог дал ей силы сделать это. Весь день, как мы сказали, она жалась к матери или ходила за ней, как тень. Ей, казалось, чудилось, что над ней нависло что-то страшное и что в присутствии матери она в большей безопасности. Ни та ни другая не произнесли ни слова о единственном предмете, занимавшем мысли обеих. Миссис Эрнест замечала, что с течением дня лицо дочери становилось в выражении все естественнее. Линии муки начали исчезать. Глаза уже не глядели так странно и беспокойно и не обращались к ней, как утром, с тем молящим взглядом муки, который едва не разрывал ей сердце. Но все же она заметила, что губы ее часто шевелились, хотя она не произносила ни слова; а когда мать заговаривала с ней о домашних делах, проходило некоторое время, прежде чем она отвечала, и притом медленно и нередко так, что было видно: она не вполне поняла смысл сказанного. Мысли ее, очевидно, были далеко.

Около трех часов она отложила свое шерстяное шитье и, взяв лежавший на рабочем столике Новый Завет, открыла четырнадцатую главу Луки и прочла: «Если кто приходит ко мне, и не ненавидит отца своего, и матери, и жены, и детей, и братьев, и сестер, да и также собственной жизни своей, тот не может быть моим учеником. И всякий, кто не несет креста своего, и не идет за мной, не может быть моим учеником. Ибо кто из вас, намереваясь построить башню, не садится прежде, и не подсчитывает издержек, достаточно ли он имеет для того, чтобы завершить ее? Чтобы вдруг, после того, как он положил основание, и не может завершить, все, которые видят это, не начали смеяться над ним, Говоря, Этот человек начал строить, и не смог завершить. Или какой царь, собирающийся вести войну против другого царя, не садится прежде, и не советуется, может ли он с десятью тысячами встретить того, кто идет против него с двадцатью тысячами? Иначе, пока другой еще далеко, он посылает посольство, и просит условий мира. Так же и всякий из вас, кто не оставляет всего, что имеет, тот не может быть моим учеником».

— Мама, — сказала она, подняв глаза и говоря так, словно мать знала, что она читает, — ты ведь не сделаешь так, чтобы мне пришлось оставить и тебя?

— Что ты, дочь моя, что ты хочешь сказать?

— Иисус говорит здесь, что если я не оставлю всего ради Него, то не могу быть Его ученицей.

— Да, дитя мое, но это не имеет отношения к крещению. Это значит, что ты должна оставить все, чтобы быть верующей.

— Быть верующей, мама, значит повиноваться Иисусу Христу. «Если любите меня, — говорит Он, — соблюдайте мои заповеди.». Одна из ясных и решительных этих заповедей: «Веруйте и крестись». Крещение повелено так же, как вера. Оно составляет, в сущности, часть той же заповеди. Надеюсь, я уверовала; но я никогда не была крещена. Даже если бы окропление, полученное мной в детстве, было крещением, это не было моим деянием. Я не повиновалась: я — должна — это — сделать! — Эти последние четыре слова она произнесла медленно, с легкой паузой между каждым, словно каждое стоило ее сердцу боли и все же должно было быть сказано.

— Что же, дитя мое, если должна, то должна.

— Но, мама, ты не запретишь мне? Ты не сделаешь так, чтобы мне пришлось не повиноваться и тебе так же, как и... — Но она не смогла закончить фразу и предоставила матери догадаться о ее смысле.

— Нет, милое дитя, я не стану безусловно запрещать тебе. Ты знаешь, что я думаю об этих вещах. Крещение не необходимо для спасения, и я предпочла бы, чтобы ты осталась там, где ты есть. Я не могу видеть, как ты жертвуешь всем будущим из-за простой прихоти, ибо я не вижу, чтобы одно крещение не было так же хорошо, как другое. И если бы ты не была в таком горе, я, конечно, возражала бы тебе, но вижу, что от этого не было бы пользы; и хотя это огорчит и опечалит меня, я не запрещу тебе. И если ты решилась на это во что бы то ни стало и это избавит тебя хоть от одной боли, я даю тебе мое согласие.

— Спасибо, мама! Ты не знаешь, какую тяжесть ты сняла с моего сердца. — И она уткнулась лицом в колени матери и несколько минут громко рыдала. Потом поднялась, вытерла глаза, ушла в свою комнату и закрыла дверь.

Последуем ли мы за ней туда невидимо, увидим ли, как она на коленях изливает душу перед Богом, услышим ли ее крик о помощи теми невыразимыми воздыханиями, о которых говорит Апостол, увидим ли, как решимость принимает форму и плоть в ее сердце, как она встает с тем же странным спокойствием, какое мы наблюдали после ее молитвы в тот день, когда она вернулась с крещения на реке, как открывает свой маленький письменный столик и выбирает лист бумаги, берет перо и пишет: «Мой дорогой мистер Перси», затем останавливается, откладывает перо, закрывает лицо руками, прижимая их к глазам, будто хочет заслонить какое-то страшное видение, а по телу ее пробегает сильная судорожная дрожь? Это прошло; она открывает лицо, умоляюще смотрит на небо, овладевает собой, берет перо и пишет следующее:

«Ваше письмо я получила в пятницу вечером. Сказать, что его содержание причинило мне очень сильную боль, значило бы лишь слабо выразить истину. Я была не только огорчена, но и самым тяжким образом разочарована, ибо полагала, что вы так же искренне и горячо желаете знать и исполнять весь свой долг в этом вопросе, как и я сама. Ваше письмо рассеяло мое заблуждение. Я не жалуюсь на него. Я благодарна за ваши выражения участия к моему благополучию и привязанности ко мне. Не стану отрицать, что в отношении этого мира у меня не было более высокого желания, чем заслужить ваше одобрение. Но я не могу, даже чтобы угодить вам, осмелиться ослушаться моего Спасителя. Я намерена креститься завтра. Я знаю после того, что вы сказали, что, сделав это, я не только «огорчу и опечалю» вас, но и откажусь от всякого права на вашу любовь. Поэтому, когда вы вернетесь, я буду для вас как умершая. Прошу вас так меня и считать; так будет лучше для нас обоих. И если вы хотите избавить меня от дальнейшей боли, я умоляю вас никогда не просить о возобновлении нашей помолвки. Вам читать это будет не так больно, как мне писать; но я все хорошо взвесила. Каждое слово говорю обдуманно, хотя и с печалью. Я не перестану молиться о вас. А вы не станете ли иногда молиться о той, что была вашей

Феодосия».

Это письмо она сложила, вложила в конверт, запечатала и надписала адрес на квартиру мистера Перси, затем позвала старую служанку, тетушку Хлою, и велела ей отнести его и оставить там.

Сделав это, она вернулась к матери с чем-то почти похожим на улыбку радости на лице. Мир Божий был в ее сердце; и если она не была счастлива, она уже не была несчастна. Тихим, но спокойным и почти веселым голосом она рассказала матери, что сделала, и попросила ее приготовить все нужное для ее крещения. Вечером она послала записку дяде Джонсу с просьбой, если можно, присутствовать, и другую мистеру Кортни с сообщением о своем намерении просить крещения. Большую часть времени она провела одна в своей комнате до часа отдыха и затем сладко спала до утра. Проснувшись, она первой мыслью выразила слова Псалмопевца: «Лег я и уснул; я пробудился; ибо ГОСПОДЬ поддержал меня». Теперь она чувствовала, что находится в особом смысле под Божиим попечением. Она отдала все и получила все. Она отказалась от себя и обрела Иисуса во всей Его полноте и Бога во всей Его безграничной силе и любви. Иисус был ее Спасителем; Бог был ее Богом. Да, могучий Создатель миров, всемогущий Правитель Вселенной был не только ее Богом, но и ее Отцом. В это утро она чувствовала, что может просить чего захочет. И все же такова была подавляющая убежденность в ее сердце, что ее любящий Спаситель и ее добрый Отец бесконечно лучше ее самой знают, в чем она более всего нуждается и что действительно лучше всего, что она могла лишь молиться: «Да будет воля Твоя; я предоставляю все Тебе. Делай, что видишь лучшим. Дай радость или печаль, дай утешение или скорбь, дай жизнь или смерть. Ты знаешь лучше; Ты все делаешь хорошо. Я вверяю себя: душу и тело, мое счастье здесь и в будущем, все, что я есть, все, что имею, все, чего боялась, на что надеялась, все отдаю Тебе. Ты один теперь доля моя; и я Твоя, вся Твоя; я желаю творить волю Твою, о мой Возлюбленный. У меня теперь нет другой любви, кроме Тебя, мой Спаситель, мой Отец, мой Друг. Ты мое все. Иисус мой, и я Его. Чего еще мне желать? Благословенный Спаситель, да не оставлю я Тебя никогда, да не огорчу Тебя более. Господи, Ты знаешь все. Ты знаешь, что я люблю Тебя. Да, я люблю Тебя и буду соблюдать все заповеди Твои. Покажи мне пути Твои. Ты руководишь меня советом Твоим и потом примешь меня в славу. Да, меня, меня, бедную, погибшую, мятежную грешницу. Ты будешь любить меня даром. Ты спасешь меня Своею бесконечной милостью. Милость, одна милость. Не по делам праведности, которые мы сотворили, а по Своей милости спасает нас Он. Иисус, благодарю Тебя. О, сделай, чтобы я любила Тебя больше».

С такими отрывистыми возгласами упования, хвалы и молитвы она поднялась и стала собираться в церковь.

Было странно, как весть разнеслась, но по городу пронеслась молва, как пожар, что мисс Феодосия Эрнест этим утром попросит крещения. С раннего часа здание школы было набито до отказа, и еще до начала службы заняты были даже окна и двери и каждое место, откуда можно было надеяться уловить хоть мельком происходящее внутри или расслышать слово из сказанного.

Зазвонили церковные колокола. Миссис Эрнест все утро разрывалась между любовью к своему милому ребенку, которая побуждала ее идти в школу, и гордостью, которая настаивала пойти и сесть на своей скамье, как будто ничего не случилось. Любопытство увидеть и услышать, что сделает и скажет Феодосия и что за люди эти баптисты, вместе с любовью склоняло в пользу школы; а какой-то неопределенный страх перед тем, что может сказать мистер Джонсон, приходил на помощь гордости. И, быть может, на ту же сторону говорило и нечто вроде ошибочного чувства религиозного долга. Как бы то ни было, первые же удары дорогого, торжественно звучавшего колокола, привыкшего звать ее в церковь, словно разом решили дело.

— Я хочу, чтобы ты поняла, Феодосия, — сказала она, — что хотя я не запрещаю, я все же не вполне одобряю то, что ты собираешься сделать, и не могу освятить такие действия своим присутствием. Не знаю, что подумал бы обо мне мистер Джонсон, если бы я оставила нашу дорогую церковь и бродила за этими пришельцами.

Это было новое разочарование для чуткого ребенка. Она сильно надеялась, что присутствие матери поддержит ее в неведомых обстоятельствах, через которые ей предстояло пройти. Она надеялась также, что дядя Джонс зайдет и пойдет с ней, но он не пришел, и она была одна. Но она была не одна, потому что подняла глаза, пока мать говорила, и в сердце своем снова сказала: «не моя воля, но твоя, да будет» И Дух ответил: «Не бойся; ибо я с тобой: не ужасайся; ибо я есть Бог твой» «Когда отец мой и мать моя оставят меня, тогда ГОСПОДЬ примет меня».

Не скажу, что она не чувствовала естественных опасений, скромной боязни идти одной в дом, полный чужих людей, с сознанием, что каждый взгляд устремлен на нее, и каждое сердце полно любопытства — увидеть, как она выглядит, что сделает и что скажет; но она думала об этом много меньше, чем естественно предположит мой читатель. Мир Божий был в ее сердце, и он придавал ее мысли и обращению тихое, но решительное спокойствие, собранность мысли и полное самообладание, удивлявшие даже ее саму.

И она отправилась одна, потому что Эдвин еще не вернулся из воскресной школы. Два или три раза мать оборачивалась и смотрела ей вслед и желала, чтобы можно было, не противореча себе и не вызывая неудовольствия мистера Джонсона, пойти с милым дитя.

Мистер Кортни принял как должное, что дядя Джонс или кто-нибудь из семьи ее проводит, и, увидев ее идущей одну, поспешил навстречу и проводил ее к месту.

Проповедником был не тот, что бывал здесь прежде, а незнакомец, промыслительно посланный на его место. Это был человек лет сорока, скорее ниже среднего роста, смуглый, с волосами, слегка тронутыми сединой, и почти лысой макушкой. Глаза его и вообще все выражение лица были несколько своеобразны. Казалось, он долго страдал слабым здоровьем, и лицо его было отмечено чертами страдания. Обычным выражением его была печальная и скорбная покорность. Случайный наблюдатель не видел в нем свидетельств высокого гения или даже чрезвычайного таланта, а между тем это был человек необыкновенный. Хотя он мало знал технику логики, он был ясным и сильным рассуждателем. Хотя он мало знал схоластические построения богословия, он был удивительно сведущ в учении Иисуса и апостолов. Хотя он не притязал на знакомство с метафизическими тонкостями умозрительной философии, он прекрасно умел убеждать разум и трогать сердца своих слушателей. Он не был знаком с древними классиками, но слог его был чист и силен и не вполне лишен изящества. Тона его и жесты не были образованы по правилам ораторского искусства, но порой он бывал весьма красноречив. Когда он впервые встал, в его манере была некоторая простоватость, а в его одежде нечто такое, что на одно мгновение неприятно поразило Феодосию; но в нем был и такой дух доверчивой кротости, что это впечатление исчезло почти сразу, как возникло. Его текстом было Иоанн 15:14: «Вы друзья мои, если делаете все, что я заповедую вам.». И главной целью его проповеди было показать громадное различие между так называемым послушанием, рождающимся из надежды или вырастающим из страха, и добровольным и истинным послушанием Евангелия, порождаемым любовью. Это была глубокая проповедь, проницающая сердце, и она должна была оставить в уме каждого внимательного слушателя печальное убеждение, что подлинное евангельское послушание гораздо реже, чем обычно думают. Мы не можем проследить за ним во всем его рассуждении, но не вправе пропустить одну его часть.

— Послушание любви, — сказал он, — не делит заповеди Христовы на существенные и несущественные. «Вы друзья мои, если делаете все, что я заповедую вам.», думаете ли вы это важным или нет. Мы знаем, что любим Его, когда уважаем все Его заповеди. Послушание надежды говорит: сколько мне нужно сделать, чтобы мне позволили войти в небо? Послушание страха спрашивает: чего я могу не делать и все же избежать ада? Послушание любви просто вопрошает: «Господь, что повелишь мне делать?» Оно не спрашивает: что мне должно делать? но: что я могу сделать, чтобы показать свою любовь к Иисусу? Оно не спрашивает: как далеко я могу рискнуть ослушаться и сохранить надежду на небо? Как далеко от Иисуса я могу следовать за Ним и не быть отвергнутым Им? О, никогда, никогда! Кто хочет повиноваться Христу лишь в той мере, в какой, по его мнению, это существенно для спасения, тот вовсе не повиновался Ему. Любовь к себе, а не любовь ко Христу, есть его руководящий побудитель. Он стремится не угодить своему Спасителю, но обеспечить собственное личное счастье. Любовь учит иному пути. Любовь радуется творить Его волю. Любовь радуется творить всю Его волю. Любовь никогда не спрашивает: что существенно для спасения? но: что заповедал Иисус Христос? Любовь никогда не спрашивает: как мало я могу сделать? но: как много я могу сделать? Если Он повелевает, этого довольно. Не любящее дитя то, что повинуется отцу лишь в том, что необходимо делать, чтобы не быть отвергнутым и лишенным наследства. Не любящее дитя то, что делает все, на что смеет решиться, чтобы огорчить любящего родителя, полагая, что тот все простит и будет любить его, хотя он его огорчает. Кто истинно любит, будет повиноваться его малейшим желаниям так же, как и самым строгим приказаниям. Кто истинно любит, будет стремиться узнать всю его волю и от самого сердца радоваться ее исполнять, не ради избежания лишения наследства, не ради обеспечения своего состояния, не ради пользования щедростью отца, настоящей или будущей, но просто потому, что отец этого желает, просит или повелевает.

— И вместе с тем люди называют себя послушными детьми Божиими, отказываясь исполнить то, что Он повелевает, потому что Он не присоединил к повелению обещания неба или угрозы ада. О, страшно подумать, как ужасно будет их разочарование! Послушание лишь ради обеспечения спасения само по себе достаточное доказательство, что они не повиновались ко спасению. Опущение всего, кроме того, что они считают существенным для спасения, само по себе достаточное доказательство, что они опустили все, что действительно существенно для спасения. Вера Евангелия действует любовью, а любовь послушна всем Его заповедям, насколько она может их узнать и исполнить. Когда поэтому Христос Иисус дает ясную заповедь, как эта: «веровать и креститься», любовь не удовольствуется лишь верой. Она сделает и то и другое. Она сделает все, что бы Христос ни повелел, и тот, кто останавливается, потому что к последней части заповеди не приложено угрозы адского огня, как к первой, не друг Иисусу. Он повинуется не из любви к Иисусу, а из любви к себе. И далее, послушание любви принимает заповедь так, как она дана. Оно повинуется в том же порядке, какого требует Христос. Оно не только совершает те самые действия, которые Он повелевает, но совершает их тем самым способом, каким Он требует, чтобы они совершались. Если Христос повелевает сначала веровать, а затем, будучи так приготовленным, креститься, послушание любви никогда не дерзнет переставить порядок Христов. Оно не станет искать, чтобы сперва креститься, а потом веровать. И так как заповедь требует личного послушания, оно никогда не станет искать замены послушанием, оказанным другим. Христос повелевает вам самим, по вашему собственному праву и для вас самих, веровать и затем креститься. Быть может, вы не сделали ни того ни другого. О, какое страшное состояние! Не начать даже повиноваться! Быть может, вы уверовали, но воображаете, что действие, совершенное вашими родителями и вашим пастором без вашего ведома и согласия и названное ими крещением, освободило вас от обязанности повиноваться самим. Но не ошибайтесь. Религия Христова есть личная религия. Послушание, которого она требует, есть разумное и личное послушание. Вы должны креститься за себя. Это должно быть вашим собственным деянием. Кто будет веровать и креститься, спасен будет. Одно должно быть вашим собственным деянием так же, как и другое. Но этой заповеди вы никогда даже не пытались повиноваться. Вы не приложили ни малейшего усилия. О, если вы любите Иисуса, неужели вы не попытаетесь по крайней мере повиноваться всем Его заповедям?

— Еще одна мысль. Послушание любви делает то, что Он повелевает. «Вы друзья мои, если делаете все, что я заповедую вам.», а не то, что другие поставят на место этого, не то, что вы вообразите столь же годным. Вы не должны «уча, как доктринам, заповедям человеческим». Иисус есть единственный Законодатель Своей церкви. Его заповеди, данные лично или теми, кто говорил по движению Его Святого Духа, мы должны исполнять. Если Он был погружен в Иордане, то и Иоанново крещение было погружением. Если Иоанново крещение было погружением, то и крещение, совершавшееся Иисусом и Его учениками, было погружением; ибо Иоанн говорит, что Иисус пришел в известное место и там жил и крестил. И Иоанн также крестил в Енноне в то же время. И фарисеи слышали, что Иисус приобретает и крестит больше учеников, нежели Иоанн. Что делал один, то делал и другой. Это было то же самое действие, потому что в той же связи оно названо тем же именем. А если Иисус и Иоанн погружали, то Он и заповедал погружение. Но люди упразднили то, что Он заповедал, и поставили на его место окропление. Веровать и быть окропленным, следовательно, значит не исполнять все, что Он повелел, а учить и совершать вместо Его заповедей учения человеческие; а о тех, кто так делает, Он говорит: «Но тщетно они поклоняются мне». Не называйте меня ограниченным за то, что я напоминаю вам об этом. Это не мои слова, а слова Иисуса Христа. Это Он говорит; и я верю, что Он разумеет именно то, что говорит. Папы и кардиналы, епископы и священники собирались на торжественные конклавы и изменили установление Иисуса. Они заменили погружение верующих окроплением младенцев. Одно было установлено Христом, другое антихристом. Однако есть много исповедующих верующих, людей, которые огорчились бы, если бы я намекнул, что они не любят Спасителя, и которые именем Его и как Его установление совершают эти заповеди человеческие. Самое время и место, когда и где эти изменения были произведены папами и соборами, записаны ими самими. Они притязают на власть как наместники Христа на земле производить такие изменения. Но послушание любви никогда не признает их правления. Оно повинуется Иисусу Христу. Оно делает все, что повелевает Он. И всякий раз, когда исповедуемые религиозные учителя, католики или протестанты, учат другим заповедям в замену Его, оно отвергает их с презрением.

По окончании проповеди он сошел с небольшого помоста, воздвигнутого для его удобства, и объявил, что церковь готова принимать желающих вступить в членство, попросив тех из присутствующих, кто желает соединиться с нею, выйти вперед, пока братья будут петь гимн, и занять отведенное для этого место.

Братья тотчас запели гимн:

«Вера может нам дать
Сладчайшие радости в жизни;
Вера может подать
Прочное утешение в смерти».

Прежде чем они допели первое двустишие, Феодосия поднялась и пошла к отведенному месту. И когда они закончили, проповедник попросил ее рассказать церкви о своем религиозном опыте, чтобы они могли судить о природе ее веры и надежды.

Мой читатель, знакомый с силой ее ума, твердостью намерений, ясностью мысли и привычным владением самым подходящим языком, едва ли может составить себе понятие об удивлении, вызванном как ее манерой, так и ее словами. Она не стала ждать вопросов и просто отвечать да или нет, как принято в таких случаях, а скромно встала, обратилась лицом к собранию и начала рассказывать тихим, но вполне слышным голосом о своем опыте благодати до того, как она исповедала какую-либо веру. В доме было тихо, как в смерти. Каждый глаз был устремлен, каждое ухо внимало малейшему изменению ее голоса. Описав в своей скромной и простой, но весьма впечатляющей манере свое убеждение и обращение, она на мгновение остановилась, словно обдумывая, уместно ли говорить то, что еще лежало у нее на уме.

— И почему же, — спросил проповедник, не знавший ее истории, — вы тогда не соединились с народом Божиим?

— В то время, — продолжила она, — я редко бывала в каком-либо другом доме богослужения, кроме пресвитерианского. Я считала пресвитериан истинной церковью Христовой. Быть может, я не зашла бы слишком далеко, если бы сказала, что считала их единственной истинной церковью или по крайней мере единственной, не запутанной в какое-либо важнейшее заблуждение учения или практики; это была церковь моей матери, — и голос ее дрогнул, и глаза наполнились слезами, когда она это сказала. — Это была церковь, в которой истина Божия была действенной для моего обращения. У меня не было и тени сомнения, что это церковь, если не единственная церковь, и с ней я соединилась. И до прошлого воскресенья я ни разу не сомневалась, что поступила правильно. В прошлое воскресенье, вы вспомните, был крещен один из ваших. Мне было любопытно пойти на реку. Когда я увидела, как ее погрузили под воду, мне пришла мысль: если это крещение, то я никогда не была крещена; ибо каково бы ни было крещение, оно всегда должно быть одним и тем же: «Один Господь, одна вера, одно крещение». Я пошла домой и начала тщательное и основательное исследование предмета. Я нашла, что Иисус заповедал погружение, а не окропление. Ему Он Сам, как наш Пример, подвергся в реке Иордане. Его практиковали Его ученики при Его жизни. Его Он заповедал после Своей смерти. Его, следовательно, Он требовал и от меня. Я еще не повиновалась Ему, но я желаю «исполнять все, что Он мне повелевает». У меня, смиренно надеюсь, «послушание любви». Я пришла сюда сегодня, и это первый раз в моей жизни, когда я оказалась в баптистской церкви. Я пришла просить вас крестить меня, если вы сочтете меня достойной, по заповеди Господа Иисуса.

— Это удивительно! — воскликнул проповедник, когда она села на место.

— Это от Господа, — отозвался мистер Кортни, — и есть чудо в очах наших.

— Братья, что мы сделаем по этому прошению?

— Я предлагаю, — сказал один, — чтобы она была крещена и принята в общение церкви.

Это, разумеется, было принято единогласно.

— Когда вы желаете креститься, сестра моя? — спросил проповедник.

— Как только вам будет удобно, сэр. Я готова сейчас.

— Тогда после молитвы мы тотчас пойдем к воде. Помолимся.

Они преклонили колена и вознесли краткую и горячую молитву, чтобы Бог признал установление, которое должно было совершиться во имя Его, благословил ту, которая примет его, исполнил ее утешениями Евангелия, сделал ее верной и полезной христианкой, а в час смерти принял ее в Свое небесное царство.

Когда Сатана видит, что не может помешать исполнению религиозного долга, он часто старается сделать это исполнение как можно мучительнее. Феодосия еще не вышла из дома, а на нее уже начали обрушиваться самые страшные искушения. Сперва ей представилась великолепная церковь с ее мягким светом, подбитыми скамьями, устланными богатыми коврами проходами, изящной и дорогой кафедрой, густозвучным органом и хорошо обученным хором, всегда сопровождавшими ее общественные молитвы. И она не могла не сравнить их богатую, роскошную красоту и удобство с грубым помостом, голым грязным полом, жесткими скамьями и резкими, неумелыми голосами, окружавшими ее сегодня. В этой великолепной церкви она видела свою мать, плачущую об отступничестве дочери, брата, не проявляющего интереса к ее судьбе, дядю, которого она любила как отца и на одобрение которого твердо рассчитывала, но который так и не подошел к ней, хотя она усердно просила его присутствия, своего пастора, наставлявшего ее в детстве и молившегося над ней при ее обращении, и был еще один, о ком она теперь едва смела думать. Они были все там: все счастливы, все едины. Она одна была бедной изгнанницей от всех, да, да, ото всех, кого любила. Собственной опрометчивой рукой она разорвала узы, связывавшие ее с родными и друзьями. Она оставила всю изящность, столь сродную ее нежности и утонченности вкуса. Она оставила всю привязанность, столь необходимую самой жизни ее любящего, привязчивого, ласкового сердца, и вот она стояла одна среди этих чужих, у которых, как она инстинктивно чувствовала, за одним-двумя исключениями, едва ли было хоть одно чувство или вкус, общие с ее собственными. Потом, когда она шла к реке, они прошли то самое место, где в прошлое воскресенье стояли она и мистер Перси; и в одно мгновение какие видения достатка и покоя, изящных общественных удовольствий, домашнего блаженства, всего счастья любимой и любящей жены, простирающегося на долгие, блаженные годы, живо предстали пред ее умом. Она ничего иного не видела. На миг она забыла, где она и зачем пришла. Она шла бессознательно. Бессознательно приняла она предложенную руку проповедника, когда он подошел, чтобы ввести ее в реку. Прикосновение воды вернуло ее к себе. Она остановилась и вдруг отняла руку, сжала ладони и подняла глаза к небу, и так стояла несколько мгновений, погруженная в безмолвную молитву. Те, кто мог видеть ее лицо, заметили, что выражение тоски и ужаса (которое они приписывали естественной робости перед входом в воду) вдруг сменилось выражением радости и уверенности, когда она снова вложила руку в руку проповедника и пошла дальше. Иисус услышал ее молитву: «О Господи, спаси меня! Дай мне силы принести все эти жертвы ради Тебя! Ты мой Спаситель. Ты это заповедал. Я делаю это в послушании Тебе. О, не оставь меня. Помоги, Господи: у меня нет другого помощника, Ты теперь мое все». И когда она молилась, видения земного блаженства исчезли перед ней, и она увидела Иисуса, распятого на кресте в предсмертной муке, и Он, казалось, говорил: «Я перенес все это за тебя». И она вспомнила слова Апостола: «Он умер за нас». И пока она шла, она вспомнила, что сказал Иисус: «Благословенны вы, когда люди будут ненавидеть вас, и когда они отделят вас от своего общества и будут поносить вас и извергнут имя ваше, как злое, за Сына человеческого. Радуйтесь в тот день, и прыгайте от радости: ибо, вот, велика ваша награда на небе: ибо подобным образом поступали с пророками отцы их». «И каждый, кто оставил дома, или братьев, или сестер, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли, ради имени моего, получит во сто крат, и унаследует жизнь вечную».

Так полно был занят ее ум этой отрадной мыслью, что она не чувствовала более ни тревоги, ни малейшего страха. И когда ее подняли из водной могилы, она не удержалась и вслух воскликнула: «Иисус, благодарю Тебя!» А потом, когда они повернули к берегу, такой луч небесного мира и святой радости озарил ее прекрасное лицо, что несколько братьев и сестер, стоявших на берегу, одновременно воскликнули: «Благословенно имя Господне!»

— Да, — воскликнула она, — благословенно святое имя Его! — И вдруг остановилась и голосом, от природы сладким и сильным, тщательно развитым и теперь ставшим глубже и выразительнее от силы чувства, начала петь:

«Иисусе, крест я свой взяла,
Чтоб все оставить и идти за Тобой;
Без друзей, бедна, презренна, покинута,
Отныне Ты мое все.
И пока Ты улыбаешься мне,
Боже мудрости, любви и силы,
Пусть враги ненавидят, друзья отрекаются,
Яви лик Свой, и все светло.
Пусть люди тревожат и теснят меня,
Это лишь прижмет меня к груди Твоей;
Пусть жизнь гнетет меня тяжкими испытаниями,
Небо принесет мне слаще покой.
О, не во власти скорби вредить мне,
Пока со мной любовь Твоя!
О, не во власти радости пленять меня,
Будь она без Тебя!»

Действие на слушателей было подобно удару электричества. Слезы струились по всем лицам; многие рыдали и плакали вслух. Среди них был один голос, который мгновенно приковал ее внимание. Она посмотрела на собрание и с удивлением увидела, что оно с тех пор, как она вошла в воду, выросло в огромную толпу. Общины нескольких других церквей поспешили на реку, как только их распустили с богослужения. Впереди толпы стоял дядя Джонс, с ее матерью по одну сторону и Эдвином по другую. Это была она, ее она слышала; ибо когда мать увидела дочь стоящей так одиноко и услышала, как она поет: «Без друзей, бедна, презренна, покинута», она возвысила голос и заплакала. И не одна она плакала. Сильные мужчины, не исповедовавшие религии и считавшиеся равнодушными ко всему этому, стояли и смотрели на милое лицо, все сияющее любовью Иисуса, как на лицо ангела; и пока они смотрели, крупные слезы бежали одна за другой по их невольным щекам. Плакали братья и сестры церкви; плакали старики и матери в Израиле. Плакали юноши и девы. Но Феодосия не слышала никого, не видела никого, кроме матери. Когда она подошла к кромке воды, мать бросилась к ней навстречу и крепко прижала ее к сердцу. Братья и сестры церкви, подходившие, чтобы подать ей руку общения, почтительно отступили.

— О, мама, ты... можешь ли ты простить меня?

— Не говори так, дитя мое; я никогда не винила тебя. Ты исполнила свой долг; ты поступила правильно. Ты повиновалась своему Спасителю, Он благословит тебя. Мне бы хотелось иметь мужество последовать твоему примеру.

— Да благословит тебя Бог за эти слова, мама! О, как полно радости мое сердце. Он переполняет мою чашу. Поистине благость и милость сопровождали меня во все дни жизни моей. Дядя, дорогой дядя, блаженно повиноваться. Разве ты не можешь оставить все ради Христа?

— Мистер Кортни, благодарю вас за ваши наставления. Теперь я знаю, что я крещена. Теперь я сделала именно то, что повелел Иисус. Я оставила все и последовала за Ним; и, благословенно имя Его, у меня уже тот мир, который выше всякого ума. — И когда братья и сестры стали толпиться вокруг, чтобы приветствовать ее в общении церкви на земле, она снова запела тем сладким, пронизывающим душу голосом, которому интенсивность ее чувств и полное самоотречение придавали десятикратную силу:

«Дети Бога Живого,
Примите странницу в свое сердце;
Дайте мне жить в вашем доме,
Чтобы мне никогда больше с вами не расставаться.

«Можете ли вы любить меня? Поможете ли мне?
Помогите мне на пути к Богу;
Можете ли вы любить меня? Поможете ли мне?
Помогите мне хранить драгоценное слово Его».

Пока она пела, она продолжала подавать руку одному за другим, когда они подходили; и когда она закончила напев, одна стоявшая рядом сестра запела:

«Да, приди, благословенная Господом,
Ты более не чужая;
Мы приветствуем тебя в теплом согласии,
Ты наш друг и сестра.

«Руку общения, сердце
Любви мы предлагаем тебе;
Покидая мир, ты лишь расстаешься
С ложью и суетой.

«В радости или в горе, в счастье или в заботе
Твоя доля будет и нашей;
Христиане несут общие бремена,
Они дают взаимные силы».

Проповедник произнес благословение, ее провели вверх по берегу, и затем каждый пошел своей дорогой, радуясь.

Дядя Джонс пошел домой и обедал у миссис Эрнест. Когда Феодосия переоделась и вернулась в гостиную, он подошел и взял ее руку, когда она вошла, говоря:

— Моя дорогая Тео, почему ты не сказала мне, что собираешься креститься сегодня? Я с радостью пошел бы с тобой на ваше собрание.

— Так ты не хотел отвергнуть меня? — сказала она, и глаза ее наполнились слезами. — Я думала, что и ты оставил меня. Я послала тебе записку прошлой ночью с мольбой присутствовать, но ты не пришел!

— Я ее не получил и не знал до конца службы, что ты задумала что-либо подобное сегодня. Я не увидел тебя на привычном месте и спросил твою мать, как только собрание распустили, и узнал, что ты пошла креститься. Мы поспешили на реку и, к счастью, подоспели как раз вовремя, чтобы увидеть, как ты входишь в воду.

— О, дядя! Как я рада. Я думала, что ты, и мама, и все, кто любит меня, так не одобряете то, что я собираюсь сделать, что никто из вас не придет. Бог уже возвращает мне моих друзей.

В три часа снова была проповедь, а так как здание школы не вмещало и половины народа, решили перенести ее в здание суда. Вечером здание суда было заполнено до отказа, и проповедник попросил тех, кто озабочен спасением своей души и желает молитв народа Божия, занять место перед собранием. Более десятка человек вышли вперед сразу, среди них были несколько давних исповедников религии, а некоторые были членами баптистской церкви. На вопросы эти исповедники заявили, что они старались попасть на небо и с этой целью пытались вести в некоторой мере религиозную жизнь. Они ходили в церковь, причащались Вечери, иногда молились или пытались молиться, но не находили никакого удовольствия в религии; и из услышанного утром они убедились, что все повиновение, какое они показывали, было повиновением страха или надежды, а не любви. Ибо если бы они могли попасть на небо без религии, они охотно обошлись бы без нее. Они воздерживались от явного греха, потому что знали, что живущие в явном грехе непременно погибнут. Они старались исполнять определенные обязанности, потому что считали попытку (по меньшей мере) исполнять такие обязанности существенной для спасения. Что же они не считали таким существенным, то мало давило на их совесть. Теперь они увидели, что были страшно обмануты, и пожелали искать повиновения любви: не повиновения, которое стремится заслужить небо и постоянно ждет награды, но того, которое принимает все милости как дар Божий во Христе и все же жаждет, и стремится, и молится исполнять все Его заповеди, потому что так и только так оно может проявлять, выражать и удовлетворять любовь к Богу, наполняющую сердце.

Проповедник не старался вернуть им надежды и внушить, что у них нет причины для тревоги. Он прекрасно знал, что Христос скажет многим: «Я никогда не знал вас: отойдите от меня», тем, кто здесь на земле называл Его Господом, Господи, и исповедовал себя Его учениками. Он сильно опасался, что есть тысячи и тысячи людей, пользующихся почтенным положением в церкви Христовой, которые никогда не спрашивали, подобно обращенному Павлу: «Господь, что повелишь мне делать?», а лишь, подобно еще не обращенному стражу: «что я должен делать, чтобы спастись?» Этот последний вопрос, как он знал, был самым важным, но его было недостаточно. Это была необходимая и обычная подготовка к религии, но она не была религией. Она может привести к искомой вере, но не есть плод спасающей веры, ибо та действует любовью, и через Любовь очищает сердце, и через Любовь приносит добрые дела в жизни. Он был убежден, кроме того, что для многих истинных детей Божиих бесконечно лучше претерпеть временную тревогу и испуг, чем для одного ложного исповедника быть утвержденным в своей обманчивой надежде.

По окончании этого собрания было решено назначить другое на вечер понедельника и, вероятно, продолжать проповеди каждый вечер на неделе. Сделали ли они так и каков был результат, мы узнаем впоследствии. Теперь нам пора вернуться к нашему исследованию, которое, как, быть может, вспомнит внимательный читатель, в конце седьмого вечера было посвящено вопросу о библейском основании, или, вернее, о полном отсутствии какого-либо библейского основания для крещения младенцев.

Восьмой вечер занятий

Новые лица и новые доводы.

Крещение младенцев фактически запрещено ⏎ в Слове Божием.

Завет обрезания ⏎ не дает основания ⏎ для защиты крещения младенцев.

Восьмой вечер занятий

Преподобный мистер Джонсон еще в начале минувшей недели приступил к подготовке проповеди, которой надлежало разом и навсегда положить конец дальнейшему отпадению среди его паствы. Он был прекрасным декламатором и на кафедре порой не стеснялся самых горьких обличений тех, кто расходился с его партией в религиозных мнениях и практике. В нем было больше силы сарказма, чем рассудка, и потому ему легче было обличать мнения других, чем защищать свои. Проповедь, произнесенная им в только что прошедшее воскресенье, была той самой, которую мы видели его готовящим в начале нашего третьего вечера занятий. Она была задумана как презрительное, горькое и испепеляющее обличение всех тех слабоумных и легковерных или фанатичных людей, которые в наш просвещенный век, окруженные такими преимуществами, какие были у его паствы, могли быть какими-либо средствами склонены блуждать за священную ограду пресвитерианства. Мы не станем утруждать читателя даже кратким содержанием этой замечательной проповеди. Она была приготовлена с очевидным трудом и тщанием, и произнесена с большой энергией и чувством. При иных обстоятельствах она могла бы произвести действие, которого желал ее автор, а именно удержать всех прочих от какого бы то ни было исследования вопроса о крещении или вообще какого-либо иного религиозного вопроса, кроме как с целью укрепить их веру в учения, которым их наставляли с детства. Чтобы вполне достичь своей цели, ему следовало произнести ее по меньшей мере неделей раньше. Теперь же все понимали, что она прямо направлена против некоторых лиц, которые, как было хорошо известно, исследовали вопрос о крещении и могли бы, возможно, обдумывать уместность или, вернее, совестливую необходимость перемены церковных связей. Не раз за время ее произнесения взгляды обращались к скамьям, занятым дядей Джонсом и миссис Эрнест. Последняя чувствовала, что это ничем не вызванное поношение ее отсутствующего ребенка, о котором она знала, что к избранному пути ее побудило самое суровое и мучительное убеждение в неотложном долге; и хотя она плакала, слушая, ее слезы были слезами унижения и гнева. Эта проповедь сделала больше для разрушения ее веры в пастора Джонсона и ее привязанности к своей церкви, чем все антипресвитерианские доводы, какие она когда-либо слышала. Так же она больше привлекла внимание паствы к делу, которое шло среди баптистов, чем все, что они сами могли бы сделать или сказать. Многие готовы были пойти на баптистские собрания и узнать, что же это за ужасные и соблазнительные учения, которые могли так возбудить гнев их почтенного пастыря.

После проповеди он объявил, что в три часа в доме пастора состоится заседание церковного совета для рассмотрения некоторых важных дел, и особо пригласил проживающих здесь священников (под которыми он разумел президента колледжа и тех из профессоров, кто был также проповедником) присутствовать вместе с ними.

Ни дядя Джонс, ни миссис Эрнест ничего не сказали Феодосии об этом зловещем объявлении, потому что у обоих было смутное представление, что дело, которое предстояло рассмотреть, касалось ее случая.

Дядя Джонс, как один из правящих пресвитеров и член церковного совета, счел своим долгом присутствовать. Он немного опоздал, и когда прибыл, обнаружил, что они уже приступили к обсуждению предстоящего дела. При его входе в разговоре наступила неловкая пауза, пока пастор не заметил, что вопрос, который они рассматривали, может быть ему неприятен, и если так, то кворум будет налицо, если он сочтет за лучшее удалиться.

— Если ваше дело как-либо относится к моей племяннице, — сказал профессор, — я предпочитаю присутствовать при всем, что вы скажете или сделаете.

— Мы действительно говорили о ней, — сказал пастор, — и хотя мне больно это говорить, я счел своим долгом упомянуть и о вашем собственном случае, как о случае человека, содействующего заблуждению другого, если не питающего сам мнения, несовместимые с вашими обязанностями правящего пресвитера в церкви.

По мужественному лицу профессора Джонса пробежал легкий румянец, когда пастор с явной неохотой дал ему понять, что одной из целей собрания было применить церковную дисциплину к его вероотступнице-племяннице, а другой — принять меры к низложению его самого из пресвитерства; но он ответил очень спокойно:

— Пусть мой приход не нарушает порядка вашей повестки. Вы будете брать по одному делу. Я буду присутствовать, когда вы будете принимать решение по делу мисс Эрнест. Когда вы будете готовы рассматривать мое, я удалюсь.

— Мы понимаем, — сказал пастор, — что мисс Эрнест, пока ее имя еще значилось в нашем списке как члена, ушла к баптистскому обществу, просила погружения и на деле была погружена баптистским проповедником. Этим поступком она, несомненно, порвала всякую связь с нашей церковью и по необходимости должна быть исключена из нашего общения. Единственный вопрос в том, обязаны ли мы произвести обычный вызов явиться и ответить на обвинение.

— Нет сомнения, — отвечал профессор Джонс, — что мы обязаны по нашим правилам дать десятидневное уведомление о вызове с копией обвинений, предъявленных обвиняемой. Но в этом случае я беру на себя ответить за мою племянницу, что она предпочла бы самый быстрый и самый простой способ исключения. Она не желает дальнейшей связи с нами. Она считает себя уже отделенной от нашего общения и, вероятно, не даст ни ответа, ни защиты на какие-либо обвинения, не затрагивающие ее нравственного или христианского характера, которые вы сочтете нужным предъявить ей.

После некоторого совещания было решено, что не подобает обходиться без каких-либо предписанных формальностей правил дисциплины; и потому все, что могло быть сделано в этот раз, это распорядиться, чтобы копия предъявленных ей обвинений, имена свидетелей, которыми они должны быть подтверждены, и вызов явиться и ответить через десять дней были составлены и вручены мисс Феодосии Эрнест. Для исполнения этих мер была назначена комиссия из пастора и секретаря.

— Теперь вы покончили пока с делом мисс Эрнест, — сказал профессор Джонс, — и я удалюсь, чтобы вы чувствовали полную свободу говорить о моем.

— О нет, — сказал президент колледжа, преподобный Т. Дж. Макнот, доктор богословия и доктор права, присутствовавший по приглашению пастора. — Мы лишь говорили о том, что могло бы потребоваться сделать в случае, каким, по мнению нашего брата Джонсона, в конце концов станет ваш, если вы будете продолжать двигаться в том направлении, в каком он полагает, что вы тронулись.

— Братья, — отвечал профессор, — не будем непонимать друг друга. Вы хорошо меня знаете. Я человек простой, прямой. Я не стану скрывать ничего по этому вопросу. Моя племянница тщательно изучила Слово Божие, которое, как объявляют наши символы, «есть единственное правило веры и жизни». Я помогал ей в исследовании. Мы оба пришли к заключению, как, думаю, должен прийти всякий здравомыслящий человек, что крещение, повелеваемое и упоминаемое в Новом Завете, есть ни окропление, ни обливание, а окунание, или, как обычно называется, погружение. В это я теперь твердо верю. Это я готов доказать из Святого Слова вам или любому, кто пожелает исследовать дело. Я докажу это самим значением слова «крестить». Докажу ссылкой на места, выбиравшиеся для крещения. На схождение в воду и выхождение из воды, о которых сказано, что они предшествовали крещению и следовали за ним. Докажу природой намеков на крещение как на омовение, как на насаждение и погребение. Докажу свидетельством Отцов, что оно было на протяжении веков единственным крещением, и свидетельством наших собственных ученейших писателей, таких как Уолл и Стюарт, Неандер и Коулман, что оно оставалось общепринятым крещением более тринадцати столетий, даже в Римско-католической церкви и в церквах, ведущих от нее начало, и поныне остается единственным крещением в восточных церквах. Я покажу вам самое время и место, когда и где перемена была произведена властью папы и его собора. Я покажу вам, когда и как новая практика была введена в Англии и в нашей стране. Я покажу вам это не по баптистским книгам. Эти факты опираются не на баптистские свидетельства, а на свидетельства наших собственных историков и богословов. Вы знаете, президент Макнот, что мои слова верны; и мистер Джонсон тоже знает это или мог бы знать, если бы взглянул на свидетельства, которыми располагает. Если же верить этому на таких свидетельствах значит быть еретиком, то я хочу, чтобы вы ясно поняли, что я определенно еретик. Хотя я уверяю вас честью человека и христианина, что готов и желаю увидеть и признать свое заблуждение, если кто-либо из вас его укажет. Что до крещения младенцев, я не вполне убежден. Я удостоверился, как легко может удостовериться всякий, кто предпримет критическое исследование Писаний с этой целью, что в Слове Божием нет ни прямой заповеди, ни примера, оправдывающих крещение кого-либо, кроме верующих. Пастор Джонсон и я вместе усердно искали либо предписание, либо пример, и он, как и я, вынужден был признать, что их там нет. Но Вудс и Стюарт и другие из наших выдающихся богословов, признав это, все же отстаивают крещение младенцев. Должно быть, следовательно, какое-то иное основание в Писании, на котором оно держится. Я буду благодарен любому из вас, кто сможет его указать.

Наступила минутная пауза. Церковный совет не был готов к такому исповеданию его веры, и никто не знал, что ответить.

— Теперь я удалюсь, — продолжал он. — Дело перед вами, и вы можете принять те меры, какие сочтете наилучшими.

Когда он ушел, пастор сказал:

— Я говорил вам, что он стал баптистом во всем, кроме имени. Не думаю, чтобы его племянница когда-либо оставила нас, если бы не его поощрение и поощрение ее матери.

— Они, должно быть, почувствовали сегодня, — сказал полковник Уайт (светский член, которого мы уже раз имели случай упомянуть), — они, должно быть, почувствовали, если у них еще осталось какое-нибудь чувство. Я не хотел бы быть на их месте за лучшую ферму в стране. У меня уши горели, пока я слушал, как вы их отделывали. Но это, кажется, не принесло ему ни малейшей пользы. Сомневаюсь, что на него может подействовать хоть один довод, и тот же самый, что так легко убедил моего молодого друга, сквайра Перси.

— Какой же? — спросил президент Макнот.

— Это argumentum ad pocketum, довод к карману. Я слышал от докторов, что нерв кармана самый чувствительный нерв во всем теле. Убедите человека, что его хлеб и мясо зависят от правильного верования, и он весьма склонен верить правильно. Это, быть может, не всегда верно для женщины, но я не знаю случая, чтобы этот довод, осторожно и умело поданный, не убедил мужчину. Вы можете назначить комиссию для беседы с братом Джонсом и попытаться убедить его в его заблуждениях. Это, быть может, и необходимо: ведь это даст ему приятную и почетную возможность отказаться от своих еретических выражений или хотя бы истолковать их иначе. Но прежде чем вы это сделаете, позвольте мне намекнуть ему, что попечительский совет (в котором, как вы знаете, я имею честь быть председателем) весьма не захочет обходиться без его ценных услуг в колледже, но что это пресвитерианский колледж, и как бы ни ценили его как человека и ни дорожили им как учителем, мы не можем держать никого, чья ортодоксальность открыто сомнительна. Поверьте мне, братья, вы тогда найдете его гораздо более податливым и готовым убедиться, что он неправ.

— Можете попробовать, — сказал пастор, — но не думаю, что вы преуспеете. Я знаю его лучше вас. Он всегда был одним из самых совестливых людей, каких я знал. Он будет поступать так, как верит.

— Нет сомнения, — возразил спекулянт-пресвитер. — Он будет поступать так, как верит; но он поверит, что неправильно менять свои церковные связи или вмешиваться далее в вопрос о крещении, разве что в защиту наших мнений. Профессор Джонс человек бедный. Это не общеизвестно, но это правда, что он уже несколько лет значительно помогает содержать миссис Эрнест и ее детей. Он таким образом жил вполне по средствам. У него теперь растущая семья. Он рассчитывает содержать ее на свое годовое жалованье. Это все, что он может. Лишите его этого; выгоните его из дома, который он теперь занимает бесплатно; дайте ему почувствовать, что он вдруг оказался не только в нужде, но и без дела и без дружбы, и он будет чем-то большим или меньшим, чем человек, если сможет смотреть на свою беспомощную жену и детей и отказываться внять разуму.

Церковный совет назначил пастора и преподобного Т. Дж. Макнота, доктора богословия и доктора права, комиссией для встречи с братом Джонсом и работы над ним, чтобы убедить его в его заблуждениях, особенно в отношении крещения младенцев, так как в этом пункте он, казалось, наиболее доступен, и затем разошелся до нового созыва по призыву пастора.

Полковник Уайт счел себя комиссией из одного человека, призванной облегчить дело комиссии из двух. Рано утром в понедельник он явился в дом профессора Джонса в час, когда знал, что того нет дома, ибо чувствовал необходимость во всякой помощи, какую только мог получить, и рассчитывал на миссис Джонс и детей как на самых действенных союзников.

— Профессор дома сегодня утром, миссис Джонс?

— Сейчас нет, сэр. У него в это время занятие. Он будет через полчаса. Присядьте, полковник.

— Нет, благодарю вас, сударыня. Я зашел повидать профессора Джонса по одному важному делу. Я встречу его в колледже. Есть одно дело в воздухе, которое, боюсь, сильно повредит его будущим видам, и я зашел лишь как друг, чтобы предложить какой-нибудь план, которым можно было бы отвратить разорение, а я боюсь, что это будет именно разорение.

— Полковник Уайт, что же вы хотите сказать? — спросила дама тем самым тоном тревоги и страха, какого он желал.

— О, — сказал он, взяв стул и сев так, чтобы смотреть ей прямо в лицо, — быть может, это все пустяки. По правде, я не думаю, чтобы из этого что-нибудь вышло; но все же, я боюсь, есть некоторая опасность, что он потеряет свое место в колледже. Ходит слух, знаете ли, что он собирается стать баптистом или, по крайней мере, что у него есть небольшая склонность в этом направлении; а некоторые из попечителей расположены быть очень строгими в таких вещах, пожалуй, слишком. Что до меня, я расположен к широте взглядов, и я сделаю все, что могу, а на деле, смею сказать, уже сделал все, что мог, чтобы повлиять на их решение. Вы знаете, я всегда был в пользу профессора Джонса. Я знаю его как достойного человека и превосходного преподавателя, и знаю, что он пользуется доверием, полным доверием, смею сказать, всего общества. И что с того, что он придерживается каких-то неортодоксальных мнений в деле, не существенном для спасения? говорю я. Ведь он хороший человек, и этого с меня довольно. Но вы знаете, миссис Джонс, люди не все думают одинаково, и я не уверен, что взбредет в голову попечителям. Но я не могу задерживаться, — продолжил он, вставая и направляясь к двери. — Я не мог не зайти как сосед и не сказать вам о своих опасениях. Постараюсь встретить самого профессора Джонса и посоветоваться с ним, что делать.

Он вышел и в то время, когда профессор Джонс отправлялся домой, расположился на его пути, когда тот шел из здания колледжа.

— Мне жаль, брат Джонс, — сказал он, — что наш пастор вчера позволил себе такие выражения. Я не удивляюсь, что вы разгорячились; я не вынес бы этого и вполовину так хорошо, как вы. Но боюсь, вы обронили несколько выражений, которые повредят вам перед попечителями. Некоторые из них говорили со мной сегодня утром. Они говорят, что вы все равно что объявили себя баптистом, и не видят, какая еще польза пресвитерианскому колледжу от ваших услуг. Но я сказал: подождите. Джонс человек порыва. Вчера его чувства были задеты, и он сказал больше, чем хотел. Он такой же пресвитерианин, как и я. Через неделю он будет в полном порядке. Я позволил себе сказать за вас хоть это. Я всегда был вашим другом и намерен поддерживать вас в огне и в воде, пока могу быть вам чем-либо полезен. Я не советую вам скрывать или искажать свои мнения. Я знаю, что вы на это неспособны; но я лишь предлагаю, поскольку от этого так много зависит, ваше собственное пропитание, смею сказать, чтобы вы были несколько осторожнее и благоразумнее в выражениях. Думайте что хотите; но вы не обязаны всегда высказывать все, что думаете. Вы понимаете? Я счел себя обязанным дать вам этот небольшой намек. В нем может быть больше, чем вы подозреваете.

Подобные мысли уже вторгались в ум профессора. Жена несколько раз намекала на что-то подобное. До сих пор, однако, опасность казалась далекой и неопределенной. Это было, правда, темное облако, но оно висело низко на дальнем горизонте; теперь оно нависло над самой его головой и покрыло всю высь своей чернотой. Ничего, кроме полного разорения, не смотрело ему в лицо. Он шел домой, почти ослепленный потоком страшных мыслей. Молча сел он за обед. Жена казалась еще печальнее и расстроеннее, чем он. Едва он начал есть, как она спросила:

— Ты видел сегодня утром полковника Уайта? Он был здесь, искал тебя. Я говорила тебе, чем это кончится, когда ты впервые начал вмешиваться в этот вопрос о крещении; но тебе мало было. И теперь мы потеряем наш приятный дом и все средства к существованию и будем выброшены нищими в мир только потому, что ты не хотел слушать свою жену и оставить хорошее в покое.

— Ну, не так уж плохо, надеюсь, моя дорогая.

— Не знаю, куда уж хуже. Полковник Уайт говорит, что попечители собираются объявить твою должность профессора вакантной или что-то в этом роде, потому что ты стал баптистом. И, конечно, мы должны покинуть этот дом, который, как ты знаешь, принадлежит колледжу, хотя мы обустроили его для себя так, словно он наш. И ты знаешь, что ты ни доллара не отложил из своего жалованья, хотя я уверена, что я не тратила и половины. Я никогда не могла понять, куда оно девается; и как мы будем жить, мне очень хотелось бы знать. Если ты надеешься на содержание от этих невежественных и скупых баптистов, то каждый видит, что нам грозит голод. Они не много могли бы сделать, если бы и захотели, и ничего бы не сделали, если бы и могли. Я уверена, что ненавижу тот день, когда они приехали сюда и нарушили мир и покой нашего города. Они принесли мне одни неприятности.

— Но, дорогая жена, все может обернуться не так плохо. Я действительно видел полковника Уайта, и он сказал мне как друг, что некоторые из попечителей слегка задеты тем, что у меня по этому вопросу мнения, отличные от их собственных; но с его влиянием, приложенным в мою пользу, я вряд ли потеряю место, по крайней мере пока не смогу сделать иные распоряжения.

— Его влияние! Да он самая душа и тело всего этого дела. Ты не знаешь этого человека так, как я. Ему меня не обмануть своими мягкими словами. Я видела злое намерение в его глазах, пока он говорил со мной. Как только он увидел, как это меня огорчило, я видела, что это порадовало его от души. Он тот самый человек, который работает над твоим разорением. И все, чего я желаю, чтобы ты сам не вложил ему в руку дубину, которой он разобьет тебе голову. На твоем месте я пошла бы к попечителям сама и уладила дело.

— Что мне сказать им, дорогая?

— Сказать? Да сказать им, что, хотя правда, что ты уделил немного времени исследованию этого предмета, ты такой же хороший пресвитерианин, как любой из них, и у тебя не больше мысли оставить пресвитерианскую церковь, чем у самого президента Макнота. Я знаю, что ты любишь нашу церковь. Я часто слышала, как ты это говорил. Она была достаточно хороша, чтобы в ней жили и умерли твои отец и мать. Она была достаточно хороша, чтобы в ней жили и умерли Тимоти Дуайт и Джонатан Эдвардс. Она достаточно хороша для пастора Джонсона, президента Макнота, твоих братьев-профессоров и всей самой разумной, влиятельной и богатой части города, и я не вижу, почему она недостаточно хороша для тебя.

— Если бы я только был уверен, что это церковь Иисуса Христа, этого было бы все, чего я мог бы просить, — ответил он, — но мне надо еще подумать об этом деле.

— Да, я вижу, как будет: ты будешь думать и думать, пока беда не свершится и нас не выгонят из дома. Но я знаю, что говорить с тобой бесполезно. Ты пойдешь своим путем. Лишь бы тебе никогда не пришлось так жалеть, как мне, что ты вообще увидел баптиста.

Пришла ночь, а с ней пришла комиссия, назначенная церковным советом: преподобный пастор и преподобный доктор. Они заранее посоветовались и наметили план своих доводов. Мистер Джонсон знал, что не стоит снова проходить по тому же пути, который они уже прошли. Они напрасно исследовали Писания в поисках единого предписания или примера, оправдывающих крещение младенцев. Поэтому они решили, что надо вывести его путем вывода.

— Насколько я понимаю, — сказал президент Макнот, — вы настаиваете на каком-нибудь прямом предписании или примере крещения младенцев, прежде чем принять его как библейскую практику?

— О нет, — сказал профессор Джонс, — я вовсе не придирчив к роду доказательства. Я прошу лишь библейского свидетельства, что оно было либо требуемо, либо практиковалось. Вы можете найти это свидетельство в любой форме. Предписания или примера вы найти не можете, это несомненно. Мы пробовали. Если у вас есть какое-либо иное свидетельство, давайте его выслушаем.

— Правда в том, — сказал доктор богословия, — что не было необходимости ни в предписании, ни в примере. Дело было настолько ясно, что первые ученики не могли не понимать своего долга, так что не было нужды повелевать это.

— Дети всегда составляли часть иудейской церкви, и если бы не было сказано ничего противоположного, их, разумеется, считали бы составляющими часть христианской церкви. Поэтому, если вы не можете доказать, что они были безусловно исключены из христианской церкви, самым убедительным образом очевидно, что они были в нее приняты, хотя бы и не было записи об этом факте.

— На это, — сказал профессор, — я мог бы ответить, что крещение младенцев, если оно вообще требуется, есть положительное установление нашей религии, нечто существенно обязательное для христианских церквей. И мне трудно представить, как вы можете вывести положительную обязанность исполнять определенный христианский долг в церковном качестве из простого факта, что об этом не сказано ни слова. Ваш довод сводится вот к чему. Иудеи обрезывали своих младенцев мужского пола на восьмой день, потому что Бог снова и снова положительно и ясно повелевал им это; поэтому христиане должны крестить всех своих младенцев, как мужского, так и женского пола, потому что Господь не дал никакой заповеди по этому вопросу и, далее, потому что мы не можем найти ни малейшего намека на то, чтобы кто-либо из первых христиан делал это или отказывался делать, ни намека на то, что от кого-либо этого ожидали. Такая логика может быть весьма убедительной для вас, но меня она никогда не убедит.

— Но я думаю, что могу смело стать на ту самую почву, которую вы предлагаете, и доказать, что младенцы (вашими же словами) были безусловно исключены как заповедями Спасителя, так и примером первых христиан. Тщетно ища какое-либо предписание или пример, оправдывающие крещение младенцев, мы нашли достаточно и предписаний, и примеров, чтобы удовлетворить мой ум, с тех пор как я стал размышлять об этом, что крещение младенцев безусловно и ясно запрещено.

— Оно запрещено в самом поручении. Заповедь крестить верующих есть заповедь не крестить никого, кроме верующих. Заповедь сначала сделать учениками, а потом крестить их есть заповедь не крестить никого, кто не был сначала сделан учеником. Если я скажу слуге пойти и вымыть всех старых овец в моем стаде, это равносильно запрещению мыть маленьких ягнят. Если я скажу ему срубить все мертвые деревья в роще, это равносильно запрещению рубить какие-либо зеленые и живые, и если бы он ослушался меня и срубил также зеленые, я не счел бы оправданием, что в прошлом году на другом участке я прямо приказывал ему окольцевать и зеленые и сухие. Так и заповедь крестить верующих исключает всех остальных; а так как младенцы не могут веровать, она исключает их по самой необходимости дела. И я не хотел бы приносить за нарушение этой заповеди такое оправдание: «О Господи, я знаю, что Ты установил только крещение учеников и верующих, но поскольку Ты при прежнем домостроительстве прямо повелел обрезывать детей, я думал, что Ты предпочтешь, чтобы их крестили при этом, хотя Ты и не потрудился сказать нам об этом». Не ответил ли бы Он: какое право ты имел устанавливать для Меня уставы? Если Я повелел иудеям обрезывать своих детей, то их долгом было это сделать; а когда Я повелеваю христианам крестить верующих и учеников, их долг делать это. «Вы друзья мои, если делаете все, что я заповедую вам.». «Но тщетно они поклоняются мне, уча, как доктринам, заповедям человеческим».

— И как запрещение можно справедливо вывести из заповеди, так можно вывести его и из примеров. Среди всех множеств, приходивших к Иоанну и крестившихся от него в Иордане, не было ни единого младенца. Иоанн требовал покаяния и веры в грядущего Мессию как обязательного условия. Он учил их, что вера отца не поможет при этом новом домостроительстве. «Не думайте говорить в себе: "Мы имеем Авраама своим отцом"; но сотворите себе плоды, достойные покаяния».

— Крещенные Иисусом и Его учениками также были взрослыми верующими, ибо фарисеи слышали, что Иисус приобретает и крестит больше учеников, нежели Иоанн. Он делал учениками прежде, чем крестил их. Среди трех тысяч, о которых сказано, что они присоединились к церкви в день Пятидесятницы, не было ни одного младенца, и они не приводили с собой младенцев. Среди пяти тысяч несколькими днями позже не было ни одного, кто не был бы взрослым верующим. Это были мужчины и женщины. Среди великого множества, уверовавшего и крестившегося в Самарии, когда проповедовал Филипп, не было ни одного маленького ребенка. Евангелист прямо относит их всех к двум разрядам: «и мужчины и женщины». И нигде ни в одном случае нет даже намека на то, чтобы был крещен ребенок, и никто никогда не порицается за небрежение сделать это. Если это не исключает их безусловно примером, то я не вижу, какая сила в примере. Поэтому я отвечаю на ваш довод, во-первых, доказывая, что даже если бы младенцы не были прямо исключены, не было бы ни малейшего основания для их крещения; и, во-вторых, показывая, что они были безусловно исключены как повелением Христа, так и практикой первых христиан.

— Значит, — сказал мистер Джонсон, — вы не хотите верить, что «крещение заступило место обрезания», как я привык сообщать моей пастве каждый раз, когда в моей церкви крестили младенца, в течение двадцати лет.

— О нет, мистер Джонсон, вовсе нет. Я очень охотно готов в это поверить, могу даже сказать, очень желаю поверить. Все, о чем я прошу, это чтобы вы дали малейшее доказательство из Писания. Вы слишком хороший протестант, чтобы просить меня принять это на ваше слово или даже на часто повторяемые утверждения всего духовенства страны. Дайте мне один текст Писания, доказывающий это, и я так же готов и желаю верить, как вы только можете пожелать.

— Вы знаете, — отвечал мистер Джонсон, — что мы учим, что крещение установлено Христом, что оно есть печать праведности веры и что семя верных имеет не меньшее право на это установление под Евангелием, чем семя Авраама на обрезание под Старым Заветом.

— О да, я знаю, что вы учите этому. Я слышал и читал это сто раз, и не сомневаюсь, что большинство наших людей думает, будто у вас есть Писание в подтверждение. Однако мне недостаточно знать, что вы этому учите; я хочу, чтобы вы показали мне, где этому учит Господь Иисус или где Он уполномочивает вас этому учить. Где сказано или хотя бы намекнуто, «что семя верных имеет не меньшее право на это установление под Евангелием, чем семя Авраама на обрезание под Старым Заветом»? Если это в Библии, вы можете это показать. Если я правильно читаю, семя Авраамово имело право, вернее, было обязано обрезывать своих детей мужского пола на восьмой день, потому что Бог прямо повелел это; чтобы дать детям верующих то же право на крещение, потребовалась бы поэтому прямая заповедь крестить их. Но вы прекрасно знаете, что такой заповеди нет. Я слышал немало, как мне кажется, невразумительной тарабарщины о «заветной святости», и «святости завета», и «завете обрезания», и «Авраамовом завете» и так далее, и так далее. В этом, быть может, много смысла и Писания, но я этого не понимаю. Я хочу ясного библейского изложения фактов. Вы говорите, что крещение заступило место обрезания. Покажите мне, где Слово так говорит. Покажите мне хоть что-нибудь подобное.

— Если вы возьмете Исповедание веры, — ответил доктор богословия, — и откроете страницу 147, вы увидите тексты, на которых основано это учение.

— Что ж, вот экземпляр. Давайте найдем их. Это уже переход к сути. Если будет упомянут или указан какой-нибудь текст, дающий малолетним детям верующих то же притязание на крещение, какое потомки Авраама имели на обрезание, или хотя бы намекающий, что крещение заступило место обрезания, я удовлетворен. Это все, чего я хочу.

Книгу передали пастору, который нашел страницу 147 и прочел следующее: «Генезис 17:7; Генезис 17:9, с Галатам 3:9: "И установлю завет мой между мной и тобой и семенем твоим после тебя в роды их, в завет вечный, чтобы быть Богом тебе, и семени твоему после тебя… И сказал Бог Аврааму, Ты соблюди завет мой поэтому, ты, и семя твое после тебя в роды их"».

— Постойте минуту, — сказал профессор. — Позвольте мне открыть это место в Библии. Мы лучше поймем, если прочтем его в связи. Вот, Генезис 17:7–9. Почему они пропустили 8-й стих: «И дам тебе, и семени твоему после тебя, землю, в которой ты чужой, всю землю канаанскую, во владение вечное; и буду их Богом»? Это все делает очень ясным. Бог договорился с Авраамом, что даст его семени землю Ханаанскую во владение навеки; и в качестве условия с другой стороны Он потребовал (см. 10-й стих), чтобы всякий младенец мужского пола был обрезан. Я могу все это понять; но какое отношение это имеет к крещению или христианству? Не большее, чем перенесение костей Иосифа из Египта.

— О, нет, имеет, профессор Джонс, ведь мы читаем в Галатам 3:9...

— Погодите, я найду место. Так... но позвольте, я прочту; начну с 6-го стиха: «Как и Авраам поверил Богу, и это засчиталось ему за праведность. Знайте поэтому, что те, кто от веры, они и есть дети Авраама. И писание, предвидя, что Бог оправдает язычников через веру, проповедало до евангелия Аврааму, говоря В тебе благословятся все нации». А теперь идет ваш доказательный текст: «Так что те, кто от веры, благословляются с верным Авраамом». Это, думаю, я могу понять; но хоть убейте, я не вижу в нем ни слова о крещении, ни об обрезании. На то и на другое здесь не больше намека, чем на воздвижение медного змея в пустыне, или на дарование закона на Синае, или на падение стен Иерихона. Авраам поверил Богу. Так и христиане веруют. Авраам был благословлен за свою веру. Она вменилась ему в праведность. Так и мы, верующие, благословляемся с верующим Авраамом; и это все. Здесь, безусловно, нет крещения младенцев. Что следующее?

Авторское пояснение внутри исходной цитаты: «верующим».

— Римлянам 4:11; Римлянам 4:12: «И он получил знак обрезания, печать праведности веры, которую он имел еще будучи необрезанным: чтобы ему быть отцом всех тех, кто верит, хотя они и необрезаны; чтобы и им вменилась праведность» и так далее.

— Вот оно, — сказал профессор, найдя главу, — и чтобы понять смысл, я вижу, необходимо начать с начала главы. Павел доказывает, что оправдание дается верой, а не делами. Поэтому он говорит, что даже Авраам поверил (3-й стих) и это вменилось [или причислилось] ему в праведность; а в десятом стихе он спрашивает, как это было причислено? До обрезания или после? До. Вера была у него, и знак обрезания он получил как печать праведности веры. И Апостол далее доказывает, что если вера была причислена ему в праведность, пока он был еще необрезанным, то она будет причислена в праведность всем верующим во Христа, даже если они не обрезаны. Но какое отношение все это имеет к крещению? О нем здесь нигде не упомянуто и не намекнуто. Мысль та же, что выражена в Послании к Галатам: Авраам поверил и, веруя, был благословлен. Так и христиане, веруя, как он, будут, как он, благословлены, и так все верующие могут быть причислены к его детям по вере. Единственное упоминание об обрезании здесь делается, чтобы показать, что оно не имело никакого отношения к блаженству веры. О крещении нет вообще никакого намека. Если вы хотите убедить меня, что крещение заступило место обрезания, так что закон об обрезании перешел на крещение, вам придется дать мне нечто получше этого; и если бы было что-либо лучшее, Исповедание веры процитировало бы его или сослалось на него. Я принимаю как само собой разумеющееся, что это сильнейшие доказательные тексты, какие вы можете представить. И если они что-либо вообще доказывают, имеющее хоть какое-нибудь отношение к предмету спора, то именно то, что все члены христианской церкви по необходимости должны быть исповедующими верующими. Семя Авраамово пользовалось определенными благословениями (владением Ханааном) в силу обрезания, но праведность веры принадлежала Аврааму, когда он был необрезан, и ныне принадлежит тем, кто его дети не через обрезание или через что-либо, заступившее его место, а через ту же веру, какую проявлял он. Те, кто верует, и только они, должны быть причастниками благословения. Христианство есть религия личная, индивидуальная, а не наследственная. При Новом домостроительстве каждый человек стоит на своем собственном основании и отвечает за себя перед Богом.

— Не понимаю, — возразил президент, — почему вы считаете необходимым иметь какое-нибудь Писание для доказательства знакомого и общеизвестного факта. Хорошо известно, что обрезание было вводным установлением иудейской церкви, а мы все согласны, что крещение есть вводное установление христианской церкви. Разумеется, оно тогда и занимает место другого. Оно относится к христианской церкви так же, как то относилось к иудейской. Это дверь входа. Теперь, церковь Божия есть и была в каждом веке по существу одна и та же, хотя и существует под разными именами; и следовательно, характер лиц, допускаемых в члены, должен был быть тем же. Эти лица допускались у иудеев через обрезание, а у христиан через крещение. Это были малолетние дети членов церкви у них; значит, конечно, они должны быть таковыми и у нас. Нам не нужно какого-либо прямого текста для доказательства этого, так как оно самоочевидно из общего смысла всего Слова.

— Ваш довод, — отвечал профессор Джонс, — просто таков: младенцы были членами иудейской церкви; а так как церковь Божия всегда по существу одна и та же, они должны быть членами христианской церкви. Дверь входа изменилась, но в характере лиц, которым надлежит входить, перемены нет.

— Да, именно это я и имею в виду. Какие бы другие перемены ни были произведены, в составе членов перемены не было.

— Тогда, — сказал профессор, — вы имеете в виду именно то, что несомненно неверно. Иисус Христос, повелев открыть новую дверь, повелел также, чтобы в нее входили другие лица. Иудеям Он сказал: приводите ваших младенцев мужского пола и слуг на восьмой день. Христианам Он говорит: приводите всех, кто верует в благословенное Евангелие, которое Я посылаю вас проповедовать. Если Он произвел одну перемену, то так же ясно произвел и другую. Верующим, как мы с мистером Джонсоном увидели в нашем исследовании слова, Он ясно повелевает креститься; но Он повелевает никому другому, и никто другой никогда не крестился во всей истории, записанной в Новом Завете. Неверно также, что христианство по существу то же, что иудейство. Одним из самых усердных трудов Павла было разъяснять и подчеркивать различие. Это различие было существенным, оно было коренным, конституционным. То было религией дел; эта есть религия веры. То было религией внешних форм; эта религия внутренних чувств. То состояло из всего иудейского народа, злых и добрых; эта ограничена истинно обращенными. То было национальным установлением, а эта есть собрание истинных верующих, из которого должны быть исключены все, кроме благочестивых сердцем и святых жизнью. Это существенное и коренное изменение мы, как пресвитериане, признаем на деле, хотя и отрицаем в теории. Мы говорим, что младенцы суть члены церкви, но в этой стране не обращаемся с ними как с таковыми; мы не обращаемся к ним как к таковым; мы на деле не считаем их таковыми. Вы в своих проповедях непрестанно призываете крещеных детей, достигших возраста рассудительности, «выйти из мира»; а когда они обращаются, вы призываете их вступить в церковь. Правда, по Исповеданию веры (с. 504) вы обязаны сообщать им, «что их долг и привилегия приходить к Вечере Господней», дали ли они свидетельство обращения или нет, лишь бы они были разумны и нравственны. Но вы никогда этого не делаете; и половина наших членов не поверила бы, что у нас есть такое правило. В других странах, однако, это делается. Наша теория проводится в практику, и церковь наполняется необращенными мужчинами и женщинами. Таков законный результат членства младенцев в церкви.

— Мне очень жаль, — возразил пастор, — слышать, как вы так говорите. Боюсь, вы готовите нам большие неприятности и собираетесь навлечь страшное горе на свою собственную голову и на голову своей семьи. Я надеялся, ради чести нашей возлюбленной церкви, что вы лучше подумаете об этих вещах. Мы, однако, исполнили свой долг. Церковный совет поручил нам разобрать с вами дело и попытаться убедить вас в ваших заблуждениях; но мы видим, что вы не желаете убеждаться. Будем все же надеяться, что вы подумаете еще и тщательно взвесите неопровержимые доводы, которые мы представили, и позволите им в полной мере воздействовать на ваш ум. От этого может зависеть больше, чем вы подозреваете. Полагаю, не стоит тратить больше времени на предмет; поэтому пожелаем вам доброй ночи.

Профессор Джонс прекрасно понял зловещий смысл этого прощального слова. Он знал, что его дом, его занятие, все его существо зависят от воли нескольких людей, из которых некоторые найдут удовольствие в том, чтобы сделать его положение как можно более жалким, как только потеряют всякую надежду привязать его к себе. И он знал, с другой стороны, что те, к кому он пойдет, не имели ни влияния, чтобы помочь ему, ни прибыльного занятия, чтобы дать ему средства к существованию. Как только преподобная комиссия удалилась, он упал на колени и вознес Богу благодарение за то, что до сих пор не был искушен отречься от своей истины или исказить торжественные убеждения своей совести. А затем, ввиду того, что теперь начал чувствовать неизбежным, он молился о силе повиноваться всей воле Учителя и вверить Богу последствия:

— О мой Боже! Я вижу перед собой одни неприятности и скорбь. Нужда и страдание смотрят мне в лицо. Господи, дай мне силы принять их или хотя бы твердо претерпеть. Ты можешь обратить зло в добро. Я вверяю мою судьбу в руки Твои. Я вверил Тебе бессмертную душу; почему мне не вверить и тело, и семью? Ты обещал спасти одно и позаботиться о других. Помоги моему неверию! Я должен выйти, как Авраам, не зная, куда иду. Я взираю на Тебя, мой Отец на небесах, чтобы Ты открыл мне путь.

Когда он вставал с колен, слова Феодосии, сказанные ею, когда она вышла из воды с лицом, так полным небесной радости, вернулись к его уму с десятикратной силой и красотой: «Дядя, дорогой дядя! блаженно повиноваться! Разве ты не можешь оставить все ради Христа?»

— Да, да, — невольно воскликнул он, — я оставлю, я оставляю все. Я пойду, куда ведет долг, каковы бы ни были последствия. Я завтра же сложу с себя профессорство. Бог каким-нибудь образом позаботится о моей жене и детях.

Разговор, который мы записали, происходил в его личном кабинете. Возвратившись в семейную комнату, он с радостью обнаружил там свою сестру, миссис Эрнест, и ее дочь, а также мистера Кортни, который зашел поговорить с Феодосией и, узнав, что они собираются выйти, сопровождал их в визите.

Миссис Джонс так беспокоилась о результате совещания с комиссией, что не могла наслаждаться обществом гостей и даже успешно стараться развлекать их. Поэтому она была очень рада, когда муж вошел и взял эту задачу на себя.

— Жаль, что я не знал, что вы с Тео здесь, — сказал он. — Я передал бы вам преподобную комиссию, которая только что от меня ушла.

— Не понимаю, что вы имеете в виду, — сказал мистер Кортни.

— Только вот что. Мои братья по церковному совету узнали, что я более не верю, будто окропление есть крещение или что крестить следует кого-либо, кроме верующих. И они поручили доктору Макноту и пастору Джонсону попытаться вернуть меня к вере в их человеческие предания. Их главный довод на этот раз было крещение младенцев как основанное на обычае иудеев. Крещение, сказали они, заступило место обрезания; и как обрезывали младенцев, так надо крестить младенцев. Что бы вы ответили?

— Я бы сказал: господа, вы сами не верите, что крещение заступило место обрезания в том смысле, что те же разряды лиц, которых обрезывали, должны быть крещены; или, если вы верите, вы не воплощаете вашу веру в дела. Закон об обрезании включал только мужчин, а вы крестите и мужчин, и женщин. Дитя, когда это было возможно, обрезывали на восьмой день, а вы крестите в любое другое время. Слуг и рабов, старых или молодых, родившихся в их доме или купленных за деньги, надлежало обрезывать, а вы их никогда не крестите, только детей. Обрезывать должны были родители, а не священник; вы же требуете, чтобы крещение совершал священнослужитель. Если закон об обрезании перешел на крещение в одном отношении (без всякого основания Нового Завета), то он так же перешел и во всех других.

— Затем я сказал бы далее: крещение не могло заступить место обрезания, потому что обрезание все еще в силе. Место для второго никогда не освобождалось отменой первого. Правда проста: Бог заключил завет или договор с Авраамом, когда тому было девяносто девять лет, в котором обещал его потомкам землю Ханаанскую. Знаком или памятью этого договора было обрезание каждого мужчины. Это было условием их вступления в Ханаан. Это и ныне условие их возвращения в него. Обетование остается. Иудеи все еще отдельный народ. Это их метка. По ней они еще предъявят права на свое наследие. Такова ее цель и в этом сумма ее ценности. Завет не отменен. Он все еще в силе, и его печать или знак остается.

— Бог заключил с Авраамом другой завет лет за двадцать четыре до этого, в котором обещал ему, среди прочего, «И в семени твоем благословятся все нации земли». (Генезис 12:3.) На это ссылается Павел, говоря в Галатам 3:8: «Евангелие было проповедано Аврааму, и Авраам поверил ему». Он уповал на Христа грядущего и потому был, в известном смысле, членом церкви Христовой. Таков же был Ной, таков Енох, таковы все, кто, подобно Аврааму, верили Богу, и это вменялось им в праведность. Они вводились в нее не обрезанием, и не сам Авраам, ибо он был обрезан через двадцать четыре года после того, как услышал Евангелие и поверил ему. Он был членом мистического тела Христова и наследником небесного Ханаана без печати обрезания. Через нее он и его потомки стали наследниками земного Ханаана. Такова ее цель и не более. Благословения Евангелия для нас, как и для него, суть плод личной веры. Так, верующие благословляются с верным [верующим] Авраамом; и до этих пор, и не далее, этот первоначально заключенный с Авраамом завет простирается на нас. Если мы веруем, как веровал он, мы будем благословлены, как был благословлен он. Это все, что можно вывести из всего сказанного об отношении Патриарха и верующих.

— Я сказал бы им еще: господа, вы называете иудейский народ церковью Божией и говорите нам, что христианская церковь та же при ином домостроительстве. Но Христос называет этот народ миром, в противоположность Своей церкви. Ученики, к которым говорил Христос в Иоанн 15:19, были людьми в добром и обычном положении в иудейском народе, который вы называете церковью. Но Христос говорит: Я избрал вас из мира, а потому мир, то есть иудейский народ, ненавидит вас. Павел был не только членом, но выдающимся членом этого иудейского тела; но он говорит, что гнал церковь Божию. Никодим был «учителем Израилевым»; но Христос сказал ему, что он не может войти в Его церковь, пока не родится свыше. Иудеи нуждались в обращении не меньше всех, прежде чем могли составить какую-либо часть церкви Божией. Эту церковь Бог основал в первый раз, когда Иоанн начал проповедовать. В первый раз Он организовал видимое собрание кающихся, верующих, святых людей. Среди иудеев были добрые люди, благочестивые, преданные мужчины и женщины, но они не были собраны в церковь. Иудейский народ имел некоторые религиозные преимущества, но он не был в смысле Евангелия церковью. И когда Христос основал Свою церковь, Он установил условия членства таким образом, чтобы они сохраняли ее чистоту и отделенность от всякой национальной политики. В нее не должны были рождаться, а входить верой и крещением. «Тот, кто верит и крещен». Но с введением крещения младенцев цель этого установления полностью разрушается.

— Я часто думала, — сказала Феодосия, — с тех пор как мое внимание было направлено на предмет, какие губительные последствия последовали бы, если бы теория младенцекрещения была полностью проведена в жизнь и младенцы были на деле признаны и трактуемы как члены видимой церкви.

— Если вы хотите полностью представить, каковы были бы последствия, вам стоит лишь отправиться в те государства Европы, где это действительно делается. Вы увидите людей, которые по дороге в церковь хулят своего Создателя, а затем идут и причащаются Святой Вечери. Вы увидите, как они выходят из церкви, где так причащались, и открыто устремляются в бальную залу, на скачки, в питейный дом, в игорный притон, на петушиные бои и даже в самые низкие и гнусные места разврата. Они члены церкви. Их сделали ими на восьмой день. Когда они могли отвечать катехизис, их конфирмовали и сообщили им, согласно указаниям Пресвитерианского исповедания веры, что «их долг и привилегия приходить к столу Господню». Быть крещеным в младенчестве и конфирмованным в детстве — вот все, что нужно для членства в церкви. Вера, требуемая Евангелием, вызывает у них смех. Тех, кто притязает знать что-либо о ней по собственному опыту, они называют обманутыми энтузиастами. Они знают о религии не больше, чем ее внешние обряды. Они имеют вид благочестия, силы же его отрекаются. Такова была пресвитерианская церковь, которой проповедовал доктор Карсон на севере Ирландии. «В общем пренебрежении религией, — говорит его биограф, — жители его прихода не отставали от своих соседей. Скачки, петушиные бои и другие виды греховных развлечений были часты и многолюдно посещались даже исповедующими христианами. Душа этого благочестивого слуги Божия была глубоко скорбна. Он хорошо знал небесное превосходство христианства и ясно понимал, каковы должны быть плоды Духа, но видел вокруг себя лишь дела дьявола. Он въехал верхом в толпу, запрудившую ипподром, и увидел там членов своей собственной церкви, разбегавшихся во все стороны, чтобы скрыться от его глаз». «Его церковь состояла из мирских людей, которых ни сила, ни убеждение не могли подчинить Законам Христа». В Германии и некоторых других европейских государствах все до единого состоят в церкви. Каждый признан членом церкви. Воры, игроки, пьяницы и блудницы суть члены церкви. Никакого мира как такового нет. Церковь поглотила его. Она приняла в свое лоно все неверие, весь атеизм, все богохульство, весь порок и всю развращенность мира. Это естественный и необходимый результат принятия всех младенцев в члены церкви. Церковь перестала быть телом Христовым и стала отвратительной массой лицемерия и порока. В ней может быть несколько добрых и благочестивых верующих в Иисуса. В ней много честных, достойных и нравственных граждан; но эти, как члены церкви, никак не отличимы от самых низких развратников, выходящих из зловонных притонов позора. Все они одинаково были крещены в младенчестве и конфирмованы в детстве без какого-либо исповедания обращения к Богу, большинство из них отрицает необходимость такой перемены, и все одинаково садятся за один и тот же стол Господень.

— Но, мистер Кортни, вы не хотите так говорить о протестантских церквах Европы! Я знаю, что это верно о католиках; но после Реформации это не может быть верно о других.

— Нет, миссис Джонс, я хочу сказать это именно о протестантских церквах, повсюду, где они стали национальными церквами и через крещение младенцев поглотили все население. Это необходимо верно о всякой церкви, принимающей членов таким путем. Это было бы верно и в этой стране, если бы вы, пресвитериане, и епископалы, и лютеране, и методисты как-нибудь достигли того, чего вы все так усердно добиваетесь, а именно побудить весь народ крестить своих детей.

— О нет, мистер Кортни. Вы, должно быть, составили себе страшно ошибочное понятие о том, к чему мы все стремимся. Мы желаем, надеюсь, не меньше самих баптистов сохранять наши церкви чистыми и столь же строги в условиях членства и столь же тверды в дисциплине, как и вы. Мы хотим, чтобы наши церкви состояли, как и теперь, из благочестивых людей, и ни на день не потерпели бы в нашем общении таких, как те, о ком вы говорили.

— Я знаю, миссис Джонс; но для этого вы вынуждены постоянно отвергать собственные действия и отрицать на практике то, чему учите в теории. Я говорил о том, каков должен быть результат, если бы вам удалось склонить весь народ крестить своих младенцев и вы затем признали бы этих крещеных членами церкви на деле, как вы делаете в теории.

— Выслушайте минуту, и я убежу вас, что то, что я говорю, в точности верно. Вы учите, что как обрезание было дверью входа в иудейскую церковь, так крещение есть дверь входа в церковь Христову. Если так, то все крещеные суть члены церкви. Теперь, вы, пресвитериане, говорите, что надо крестить всех детей верующих родителей. В ваших церквах вы крестите всех детей тех родителей, которые были крещены. Епископалы крестят любое дитя, за которое готовы поручиться надлежащие восприемники. Методисты крестят всех детей, с верующими родителями или без. Если бы вам удалось (как вы все стремитесь проповедями, книгами, брошюрами и газетами) убедить весь народ, что вы правы, и склонить их приводить всех своих детей и вводить их таким образом в церковь Христову, я спрашиваю вас: из кого в следующем поколении состояла бы церковь? Она состояла бы из этих младенцев, возмужавших к тому времени. Если то поколение будет подобно нынешнему или прошлому, оно будет состоять большей частью из нерожденных свыше мужчин и женщин. Немногие будут обращены, многие будут нравственны, большинство будет нечестивым, а многие самыми порочными. Все они, однако, войдут в церковь Иисуса Христа через дверь крещения и каждый будет членом видимого Царства Христова.

— О нет, мистер Кортни, мы исключали бы нечестивых и недостойных дисциплинарным порядком.

— Кто стал бы осуществлять дисциплину, миссис Джонс? Это было бы сообщество нерожденных свыше людей. У них не было бы любви ко Христу и Его делу. Власть дисциплины в их собственных руках. Если они исключат всех, кто не дает свидетельства благочестия, они исключат самих себя. Они не сделают ничего подобного. Они могут исключить явно и скандально порочных ради репутации своего вероисповедания, пока несколько сект борются за первенство; но если (как в тех странах, о которых я говорил) какая-нибудь одна секта поглотит остальные и через связь с государством станет национальной религией, тогда человек будет владеть правом на Вечерю Господню и всеми привилегиями церкви на том же основании, на каком он владеет правом голоса или любой другой привилегией гражданства.

— Но если это так, мистер Кортни, почему мы не видим хотя бы некоторых примеров этого принципа среди нас теперь? Почему наши церкви не наполнены необращенными мужчинами и женщинами?

— Просто потому, что вы не воплощаете ваших принципов. Ваши церкви наполнены неверующими, но вы отказываетесь признавать их. Вы ежедневно отвергаете собственные действия и непрестанно искажаете собственную теорию. Вы крестите младенцев и говорите, что делаете это, чтобы ввести их в церковь Христову. Но вы в это не верите. Вы никогда не обращаетесь с ними как с членами церкви. Вы не даете им никаких привилегий членов церкви. Вы не считаете их в списке ваших членов. Они сами не считают себя членами церкви. Они не требуют и не пользуются никакими привилегиями членства. Они не осуществляют церковной дисциплины над другими и не считаются подлежащими ей. На практике они так же отделены от церкви, как дети неверного или готтентота. Только так, и только так, вы сохраняете какую-то степень чистоты в вашем действительном членстве. Ваша церковь состоит на деле из верующих, а не, как сказано в вашей книге, из «верующих и их детей». Таким образом вы устраняете одно из зол крещения младенцев, фактически отвергая этот акт и считая его на практике ничтожным. Миссис Эрнест не смотрит на своего сына Эдвина как на члена церкви. Она не считала членом церкви и вас, мисс Феодосия, до тех пор, пока около года назад вы не исповедали своей веры во Христа и, как они все выражались, «не вступили в церковь». Как можно было сказать, что вы вступили в нее, если до того времени вас не считали отделенной от нее? Крещеных детей, как и других, призывают выйти из мира и соединиться с народом Божиим, когда они уверовали во Христа; и тех, кто так уверовал и сделал публичное исповедание своей веры, вы считаете членами; и им, и только им, вы даете привилегии членов. И этот простой факт, что вы вынуждены обращаться с крещеными младенцами, когда они вырастают, так, как будто они вовсе не были крещены, чтобы сохранить духовность и чистоту церкви, сам по себе достаточное доказательство того, что ваш знаменитый историк Неандер говорит правду: «Достоверно, что Христос не установил крещения младенцев».

— Что же, мистер Кортни, — отвечал профессор Джонс, — есть ли еще какой-нибудь довод, который вы привели бы моим преподобным гостям, будь вы при этом?

— Да, сэр. Я сказал бы еще: господа, если вы основываете крещение младенцев на иудейском обрезании, если вы заявляете, что христианская и иудейская церкви одна и та же, но при разных домостроительствах, и что поскольку в ветхой обрезывали младенцев, то в новой надо крестить младенцев, то как вы избавитесь от необходимости национальной церкви? Иудейская церковь была национальной церковью: она соединяла церковь и государство. Христианская та же, и она, следовательно, тоже должна быть национальным установлением. Мы должны соединить церковь и государство. К этому должен стремиться каждый христианин. На этот союз, где он существует, ни один христианин не должен жаловаться; ибо в Писании для него, несомненно, столько же оснований, сколько для крещения младенцев. И далее, господа, вы должны принять и признать не просто три чина священства, как епископалы, не только диаконов, священников и епископов, но и великого верховного правителя над ними всеми, подобного папе. У иудейского устройства были простые священники, первосвященники, которые управляли определенным числом остальных, и Верховный Священник, стоявший над ними всеми. Соответственно этому должны быть пресвитеры, епископы и архиепископы, если не папа. Это имеет столько же и такого же рода основания в Писании, как и крещение младенцев. На это они ответили бы, что устройство христианской церкви надо искать в Новом Завете и что мы узнаем, каковы были ее чины, из того, какие были установлены или признаны Христом и апостолами; а они не повелевали и не признавали более одного чина служителей. Это хорошая логика, я не возражаю. Но я спрашиваю: не обозначено ли членство христианской церкви в Новом Завете даже яснее, чем ее чины? Если крещение есть дверь входа, покажите мне хоть один случай, когда кому-нибудь разрешено, а тем более повелено, войти по вере кого-либо, кроме него самого. Покажите мне любой случай, когда младенец был принят или повелено принять; любой, когда его признавали членом церкви, или где было бы малейшее упоминание о нем как о таковом. Они не могут найти ни одного; и потому, по собственным принципам, должны принять весь аппарат епископата и церкви и государства или отказаться от крещения младенцев.

— Но, мистер Кортни, раз вы говорите, что среди нас, пресвитериан, в этой стране крещение младенцев есть простое ничто, так как мы не считаем крещеных членами церкви и не отдаем в их руки церковную дисциплину; так как они на деле имеют к церкви не больше отношения, чем другие люди, и потому не могут повредить ее положению или уменьшить ее духовность, то какой вред может быть от крещения младенцев?

— Какой вред! Увы, сударыня, я не в состоянии рассказать и тысячной части вреда, который оно причинило, причиняет и будет причинять, пока оно практикуется. Простите, если я откажусь пытаться отвечать на ваш вопрос.

— Что ж, если вы не можете сказать, какой оно причиняет вред, зачем вы так много говорите против него?

— Не могу сказать! О, нет, я могу сказать. Я могу сказать так много, что у вас не хватило бы терпения слушать. Я могу рассказать о нем такие вещи, что вы почти сочли бы неучтивым их упоминать. И в этом, по правде, причина, по которой я склонен был отказаться дать надлежащий ответ на ваш вопрос. Если бы я заговорил об этом деянии, которое вы совершаете как религиозный долг, как оно, по моему мнению, заслуживает, я назвал бы его тяжким грехом, актом дерзкого мятежа против Бога; а это вы счли бы мало подобающим мне как вашему гостю. Если бы я рассказал вам весь вред крещения младенцев, который знаю, то вместо того, чтобы убедить, я, вероятно, рассердил бы вас. Вы так давно привыкли видеть в нем нечто священное и святое, что едва ли смогли бы не возмутиться, услышав, что я после тщательного и молитвенного изучения предмета о нем думаю.

— Я не вижу, как вы могли бы сказать о нем что-нибудь еще худшее, чем уже сказали; но уверяю вас, что сохраню самообладание, что бы вы ни говорили. Так что считайте, что вам дана полная свобода говорить мне в моем собственном доме все, что вы чувствовали бы себя вправе сказать мне или кому бы то ни было где бы то ни было.

— Да, — отозвалась миссис Эрнест, — продолжайте и скажите нам все, что вы об этом думаете. Мне любопытно понять, что именно вы, баптисты, думаете о нас, пресвитерианах. Я знаю, что вы нас очень невысокого мнения, но хотела бы знать, насколько невысокого.

— Продолжай, Кортни; ты возбудил любопытство дам, и теперь тебе придется его удовлетворить. Если ты не скажешь, что думаешь, они вообразят что-нибудь поистине ужасное. Что до меня, то я теперь удостоверился, что это не заповедано, а потому не стал бы этого совершать; но не вижу, какой тут большой вред. Это простой обряд и, если не требуется, очень бесполезный; но я не вижу, кому он вредит. Мы, впрочем, все теперь готовы услышать жесткие вещи от баптистов. Мы ничего другого и не ждем.

— Мне было бы очень жаль думать, что баптисты привыкли говорить жесткие вещи о своих противниках, что бы они ни считали своим долгом сказать им. Миссис Эрнест полагает, что я очень невысокого мнения о пресвитерианах. Она совершенно ошибается. Многие из лучших и самых горячих сердцем детей Божиих, каких я когда-либо знал, суть пресвитериане. Я не только высоко ценю их, я нежно люблю их. Я люблю их не только как людей, но как христиан. Я считаю их своими братьями и сестрами в Господе; но вместе с тем думаю, что они были воспитаны в заблуждении и в некоторых вещах самым грубым образом обмануты. В этой мере они неправы в вере и неправы в практике. Чем больше я их люблю, тем охотнее обрадовался бы поставить их на верный путь. Я ненавижу заблуждение и неправду в них, как и в других. Я противлюсь им; рассуждаю против них; обличаю их в них, как и в других. Я воюю не с их личностями, а с их мнениями. В большинстве случаев я даже не ценю их меньше за эти ошибочные мнения, ибо знаю, что они искренни и совестливы. Их обманули те, кто их наставлял. Им никогда не излагали истину честно перед их умом. Раннее воспитание, привязанность к вероисповеданию и предрассудки окутали их разум таким облаком, что ясному свету библейской истины трудно найти путь в их сердца. Я был так же честен и искренен, когда верил, что окропление есть крещение и что надо крестить младенцев, как и теперь. Так же и мисс Феодосия. И не вдруг мы убедились, что были неправы. Свет проникал понемногу. То, что вначале было сомнением, стало уверенностью благодаря терпеливому исследованию. Не так давно я говорил, как вы: крещение младенцев не заповедано. Оно не уполномочено Словом Божиим, но все же это лишь бесполезный обряд. Пусть совершают его желающие. Добра от него нет, но и вреда нет. С тех пор я изучал предмет внимательнее. Чем больше я смотрел на него, тем страшнее он казался. И теперь я вполне убежден, что тот, кто крестит младенца во имя Отца и Сына и Святаго Духа, виновен в величайшем грехе пред очами Божиими! И это не менее верно оттого, что добрые люди совершали это и совершают поныне. Добрые люди нередко по неведению были виновны в величайших преступлениях. Тот превосходный и святой человек Божий, преподобный Джон Ньютон, в течение многих лет после своего обращения занимался работорговлей. Тогда это считалось почтенным и праведным делом. Многие добрые люди прошлого поколения занимались изготовлением и продажей опьяняющих напитков. Тогда это считалось законным и христианским занятием. Теперь ни один добрый человек не станет этим заниматься. Их оправданием было неведение. Бог простил им, как простил Павлу гонение на Свой народ, потому что тот делал это по неведению и истинно думал, что служит Богу. Его совестливая искренность не сделала, однако, поступок праведным. Дело все равно было ужасным злом и дерзким нечестием. То же скажу о совершающих крещение младенцев; то же сказал бы и им, если бы мог. Они могут быть добрыми людьми. Некоторые из них добрые люди, ревностные, сердечные, преданные христиане; но они по неведению грешат против Бога. Быть может, мне не подобает порицать людей старше, лучше и полезнее меня; но, конечно, я могу умолять их, как моих братьев и отцов, не делать «более так злобно».

— Но что в этом такого злого, мистер Кортни?

— Многое со всех сторон. Во-первых, если вы простите мне такую прямоту, крещение младенцев, как оно практикуется пресвитерианами в этой стране, есть постоянно повторяемая ложь!

— Вы говорите, что «крещение есть таинство Нового Завета, установленное Иисусом Христом не только для торжественного принятия крещаемого в видимую церковь, но и для того, чтобы быть для него знаком и печатью завета благодати, его привития ко Христу, возрождения, оставления грехов и его предания себя Богу через Иисуса Христа, чтобы ходить в обновлении жизни». (Исповедание веры, с. 144.)

— Так вот, это либо истина, либо ложь. Если это истина, то крещеный принят в видимую церковь Христову. Вы говорите, что это истина и что вы так и принимаете его; но в то же время, если я укажу вам на одного из таких членов, принятых в младенчестве, пошатывающегося от кабака, и спрошу, член ли он, вы ответите: нет. Вам было бы стыдно думать, что такой негодяй имеет какую-либо связь с вашей церковью. Его отец член? Да, один из лучших людей в церкви. Крестил ли он своих детей? Да, думаю, крестил. Исключали ли этого человека? Нет, отвечаете вы, он никогда не вступал в церковь. Он вырос диким и безрассудным мальчишкой и всегда был порочным, распущенным человеком. Он никогда не был в церкви; никто никогда и не думал об этом. Вот милая молодая особа, нравственная, безупречная по характеру; но она не имеет никаких притязаний на религию, она совершенно к ней равнодушна. Член ли она вашей церкви? О нет, наши члены все духовно настроенные христиане. Она никогда не выражала даже убеждения в грехе или ни малейшего желания вступить в церковь. Зачем вы спрашиваете, член ли она? Просто потому, что я помню, когда ее крестили. Разве крещение не принимает людей в видимую церковь? Принимает; но мы никогда не считаем их членами, пока они не исповедуют религии и не вступят в церковь вторично. Тогда ваше крещение есть торжественная ложь, ибо оно вовсе не принимает в церковь.

— Но если вы возьмете другой рог дилеммы и скажете, что мы действительно принимаем их, тогда я отвечу, что вы виновны во введении в церковь Христову нечестивых и нерожденных свыше мужчин и женщин. Если вы признаете их членами и обращаетесь с ними как с членами, вы сразу уничтожаете различие между церковью и миром. Церковь перестает быть Царством Христовым. Она более не есть собрание Его народа. Она состоит, по меньшей мере частично, из нечестивых и развратных потомков Его народа.

— Но вы говорите далее, что крещение есть для крещаемого «знак и печать его привития ко Христу», «его возрождения» и «оставления его грехов» и так далее. Так вот, это либо истина, либо ложь. Вы говорите, что это истина. Мать приносит свое дитя, чтобы его окропили. Это прекрасный ребенок, и она истинно думает, что служит Богу, и сама милый образ, когда стоит там с младенцем на руках. Но вот я спрашиваю вас: «возрожден» ли тот ребенок? «Привит ли он ветвью ко Христу»? «Прощены ли все его грехи»? Другими словами, верует ли он в Иисуса Христа? Вы скажете: нет, нелепо и думать об этом. Тогда, отвечаю я, ваше крещение есть ложь, ибо оно призвано знаменовать и запечатлевать то, чего в этом субъекте нет и быть не может. Для верующего во Христа крещение имеет все это значение; но для несознательного младенца оно не может иметь никакого. В ваших умах, на деле, нет ни малейшего подозрения, что ребенок родился свыше и привит ко Христу; а вы говорите миру, что это установление призвано означать и запечатлевать тот факт, что дело обстоит именно так.

— Не вред ли в том, чтобы в доме Божием, как религиозный акт и именем самого Иисуса провозглашать миру такие практические лжи?

— Признаюсь, я никогда не думала об этом в таком свете. Есть ли у вас какое-нибудь другое обвинение против него?

— Да; я скажу, во-вторых, что крещение младенца есть акт дерзкого мятежа против Сына Божия.

Миссис Джонс и миссис Эрнест обе подняли руки в совершенном изумлении. Первая смотрела на него так, словно ожидала, что он упадет замертво после того, как сделал, как ей казалось, столь нечестивое заявление.

— Это самое поразительное утверждение, — сказал профессор. — Но я знаю, что вы не сделали бы его, если бы не думали, что имеете для него доказательства.

— Что! — сказала миссис Джонс. — Доказательства того, что это нечестиво!, положительно нечестиво! крестить ребенка; что это мятеж!, дерзкий мятеж! Что ж, я постараюсь успокоиться, просто чтобы посмотреть, что этот человек скажет. Продолжайте, мистер Кортни; мы все внимание.

— Да, — продолжал мистер К., — я это сказал; и докажу, что это не только мятеж, но мятеж, сопровождаемый такими обстоятельствами, которые отмечают его особой злостностью. Не только грех, но страшный грех; в себе самом самый вопиющий, а по последствиям для церкви и для мира самый ужасный.

— Право, — сказала миссис Джонс, — мне любопытно, как вы это докажете.

— Вы знаете, — сказал мистер К., — что вы, пресвитериане, привыкли считать некоторые требования Христа существенными, а некоторые несущественными, или по меньшей мере менее существенными, чем другие. Но когда Христос пришел в мир, одной из великих целей, если не главной целью Его миссии, было учреждение Его видимой церкви. Он Сам ее основал. Он тщательно наставил Своих учеников в природе ее законов, и особенно тех органических, или конституционных, законов, которые лежат в самом основании всего здания. Этим законам Он, несомненно, придавал особое значение. Умышленное неповиновение этим основным правилам, определявшим и закреплявшим самую природу видимого Царства, которое Он основал, должно было быть расценено Им как мятеж необычного порядка. Но самым важным из этих основных правил было то, которое устанавливало условия членства в Его Царстве. Оно лежало в основании всего дела. Характер, влияние, процветание Его нового Царства должны зависеть от характера лиц, из которых оно составлено. Иудейское царство, хотя в нем было много хорошего и хотя оно было прекрасным прообразом лучшего грядущего, включало, однако, больше зла, чем добра. В нем нечестивые жили на земле, а праведные были среди них. Теперь же Христос организовывал не временное, а духовное царство. Его владычество должно было быть внутренним правлением силой любви. Подданными этого царства должны были быть обращенные мужчины и женщины, любящие Бога и живущие к Его славе. Как Он сказал Никодиму, никто не мог принадлежать к нему, кто не родился свыше. Это была Его церковь. Она была предназначена быть постоянной и живой иллюстрацией силы и чистоты Его религии. Члены этой церкви должны были быть Его живыми посланиями, знаемыми и читаемыми всеми, описывающими природу и результаты Его религии в их сердцах и жизни. Нет факта более ясного, чем этот. Церковь не только получает повеление быть святой, ей не только внушается быть святой, но сказано, что она свята, и к ней обращаются как к таковой. Она всегда и везде рассматривается как собрание исповедуемо обращенных мужчин и женщин. «Ибо все вы, во Христа крестившиеся, во Христа облеклись.». Они были теми, кто уповал на Христа. Они ходили верою. Они жили, но не они: Христос жил в них. Они были грешниками, но были призваны быть святыми и теперь имели наследие со освященными. Они были народом особенным, ревнителями добрых дел. Не от мира, не подобные миру, ибо Христос избрал их из мира. Такой была церковь, какой Он ее основал, и такой Он намеревался сохранить ее до конца времен. И чтобы обеспечить ей этот характер, Он определил, чтобы в нее не допускались никто, кроме тех, кто покаялся в грехе и уверовал в Него спасающей верой. Дверью входа в эту церковь было установление крещения. Следовательно, когда кто-либо каялся и веровал и давал свидетельство, что он родился свыше, он должен был креститься и впредь считаться среди Его народа. Сама природа церкви и цель ее основания требовали, чтобы никто другой никогда не допускался. Как же тогда, спрашиваю я, может Он без отвращения и негодования смотреть на тот акт, в котором служитель этой церкви, притязая действовать Его властью, подрывает самое основание Его церкви, меняет ее природу и уничтожает самую цель ее учреждения, вводя в нее сознательно и умышленно лиц, которые, по признанию, не кающиеся, не верующие, не возрожденные, а чада гнева, как и прочие.

— Если бы крещение обращало их, если бы самим актом они возрождались, для такого образа действий нашлось бы некоторое оправдание; но никто из вас не станет притворяться, что верит в такое его действие. Вы знаете, что крещеный ребенок вырастает грешником так же, как и его некрещеный брат. Доктора богословия толкуют о таких вещах; но ни один мужчина или женщина со здравым смыслом не верит, что окропление водой лица младенца меняет его сердце и делает его новой тварью во Христе Иисусе. Если этим актом он вводится в видимую церковь Христову, то входит грешником, каким родился; входит необращенным, нераскаянным и неверующим грешником, именно таким грешником, которого Христос запретил Своим служителям когда-либо вводить. И каковы же последствия? Посмотрим на историю церкви. Достаточно, чтобы любящий Иисуса и Его дело проливал кровавые слезы, видя, каковы были плоды этого мятежного отступления от наставлений Учителя. Первые двести-триста лет церковь оставалась тем, что задумал Христос. Она была собранием исповедующих верующих. Вся история признает за ее членами характер необыкновенной честности и чистоты. Это был свет, светящий во тьме. Но когда стали вводить младенцев вместо обращенных, весь ее характер изменился. Духовность ушла. Самые ее служители были мирскими людьми, борющимися за богатство, место и власть. За несколько поколений она, подобно национальным церквам Европы наших дней, поглотила мир. Все злодейство и развращенность страны были в церкви или в том установлении, которое называло себя церковью Иисуса Христа. Ни один язычник, даже тигросердый Нерон, не был так жесток в преследовании христиан, как это собрание крещеных младенцев, когда оно возмужало и было облечено властью убивать. Ничего, что могла внушить самая адская ненависть и выдумать самая дьявольская изобретательность, не считалось слишком жестоким для этих крещеных, чтобы налагать на исповедующих веру во Христа, но не желавших подчиняться их недавно введенным обрядам и церемониям. Самое горькое и беспощадное преследование направлялось особенно против отрицавших крещение младенцев. Оно продолжалось во все века. Оно не ограничивалось римскими католиками. Оно практиковалось всеми так называемыми церквами, принимавшими младенцев в члены (включая вашу), всякий раз и везде, где они были в силах получить власть. Мир был залит кровью святых, пролитой этими членами церкви, которых люди, называвшие себя Его служителями, вводили в Его имя, хотя вопреки Его власти, в их младенчестве. Итак, я говорю, что акт, так подрывающий самую природу церкви Христовой и ведущий к столь страшным последствиям, не обычный грех. Такое искажение основного закона Его церкви не обычный мятеж. Это великое и страшное преступление. Оно привело к великим и страшным результатам даже в этом мире. Его последствия даже здесь были так ужасны, что наши сердца содрогаются лишь при мысли о них; каковы они могут быть в вечности, мы не можем себе представить.

— Но я пойду дальше. Я сказал, что «крещение младенца есть грех, акт дерзкого мятежа против Бога». Я это доказал. Теперь я скажу даже больше. Крещение младенцев нечестиво, это акт святотатства.

— Осторожнее, мистер Кортни, осторожнее! — воскликнула миссис Джонс. — Это серьезный предмет. Вы не должны бездумно употреблять слова, вызывающие такие ужасные впечатления.

— Я осторожен, миссис Джонс. Я выбрал эти слова обдуманно, потому что только они вполне выражают мою мысль. Я хочу сказать, что нечестиво для исповедующего себя служителя Иисуса Христа стоять перед лицом мира, именем Христа и по Его власти совершать как торжественное и священное установление Его религии акт, которого Он никогда не повелевал и не уполномочивал! Я считаю твердым фактом, что такой заповеди или полномочия нет. Мы искали его тщательно; мы не можем его найти. Его нет в книге. И теперь возникает вопрос: «Даже если это не повелено, какой в этом вред?» Вот на какой вопрос мы пытаемся ответить. Я говорю: если Бог не повелел и не уполномочил этого, то совершать это как установление Его религии, Его именем и по Его якобы власти есть акт нечестивого святотатства! Это не может быть ничем меньшим. Я знаю, что ваши проповедники не намереваются этого; знаю, что они содрогнулись бы при самой мысли. Они искренне верят, что у них есть такое полномочие. Они делают это по неведению, как Павел гнал церковь. Но хотя их неведение до некоторой степени и оправдывает их поведение, оно не меняет природы поступка. А для того, кто изучил предмет, кто искал полномочие и не нашел его, как мы, для такого человека совершать так, во имя Божие, то, чего Бог не требовал, должно требовать степени дерзости, которой, надеюсь, обладают немногие из называющих себя служителями Христа.

— Признаюсь, мистер Кортни, меня наполняет какой-то ужас, когда я слушаю вас. Я почти жалею, что настояла на том, чтобы вы что-нибудь сказали об этом предмете. Я не верю и не могу поверить, что то, что вы говорите, правда. И все же я никогда больше не смогу увидеть крещение младенца без чувства страха.

— Но почему вы не можете поверить, что я говорю правду? Разве я не доказал каждое положение Словом Божиим?

— О, что до этого, то из Писаний каждый может доказать почти все, что ему угодно. Унитарии, и универсалисты, и методисты, и епископалы, и люди всех сортов находят в Библии достаточно доказательств для всего, чему учат.

— Тогда как же народу Божию узнать, чего Он от него требует?

— Ну, не вижу, чтобы мы могли знать с какой-либо достоверностью. Я воспитана пресвитерианкой и научена, что они правы; и, думаю, я так же охотно рискну своей душой на их вере, как и на любой другой. Я не вижу, чтобы мне надо было слишком беспокоиться об этом.

— Вы не отрицаете, миссис Джонс, что должно повиноваться Богу более, нежели человекам, и что Писания суть совершенное и непогрешимое правило веры и жизни?

— О нет, это я признаю; но беда в том, что я не могу понять, чему именно они учат. Если бы я могла знать, что они требуют, я должна была бы этому верить и это делать. Но мистер Джонсон говорит мне одно, а вы другое, а методист третье; и между вами всеми я в самом деле не знаю, чему мне верить и что делать.

— Тогда я скажу вам. Бог будет считать вас ответственной за вашу собственную веру и практику. Поэтому вы не должны полагаться на меня или на методистов, или на мистера Джонсона, а должны обратиться к Библии сами. Если там есть заповедь крестить младенцев, вы можете ее найти, и можете прочесть и понять ее так же, как доктор богословия. Не принимайте как должное, что то, что они говорят или что говорю я, истинно, но исследуйте Писания сами. Пользуйтесь всеми пособиями, какие можете, но не позволяйте никому убедить вас, что какое-либо учение преподано или какая-либо практика требуется Словом, пока вы не увидите это в Слове. Вы не найдете учение Писаний ни сомнительным, ни противоречивым, когда обратитесь к ним и пожелаете верить и делать именно то, чему они учат. Доктора богословия могут противоречить друг другу и самим себе, но Слово Божие не книга сомнительных оракулов. Оно говорит ясно, оно говорит решительно и всегда говорит одно и то же. Испытайте его сами относительно этого предмета. Ваш пастор говорит вам, что у него есть полномочие в Новом Завете крестить младенцев. Попросите его показать вам его. Если оно там есть, он может его найти. Вы можете видеть его так же, как и он. Он, быть может, отошлет вас к поручению: идите, крестите и так далее; но вы скажете: это лишь поручение крестить верующих. В нем нет ни слова о верующих и их детях, а только о верующих. Тогда он напомнит вам, что Иисус сказал: пустите детей приходить ко Мне и так далее. Вы ответите: они приходили не для того, чтобы их крестили, а чтобы за них молились: «И он возложил на них руки, и удалился оттуда.». Это хорошее основание, чтобы молиться за детей, посвящать их Богу верой и искать на них Его благословения, но никакое не основание крестить их. Тогда он напомнит вам, что Петр говорит: «Ибо обещание это – вам, и детям вашим». Вы ответите: это обетование «дара Святаго Духа», а не крещения; и, кроме того, оно ограничено теми, «кого ни призовет Господь Бог наш»; а Бог не призывает несознательных младенцев. Тогда он скажет вам, что «Ибо неверующий муж освящается женой, а неверующая жена освящается мужем: иначе дети ваши были бы нечисты; но теперь они святы». На это ваш здравый смысл ответил бы, что здесь нет ни слова о крещении; и если ребенка следует крестить потому, что он свят, то так же следует крестить и неверующего мужа, и неверующую жену, ибо они тоже освящены, или святы. Тогда он станет искать какой-нибудь пример. Он скажет вам, что были крещены несколько семей, и почти наверное в некоторых из них были малолетние дети. Вы обращаетесь к каждому месту и находите, что крещеные суть те же, о ком сказано, что они слушали Слово, веровали в Бога, радовались о Боге, говорили языками, прославляли Бога, служили святым, а в случае семьи Лидии названы братьями. Не найдя ни предписания, ни примера в Новом Завете, он обратится к Ветхому и расскажет вам об обетовании Аврааму, печатью которого было обрезание, прилагаемое к детям. Теперь, скажет он, этот завет включает и христиан; ибо Павел говорит: все верующие суть дети верующего Авраама. И если его дети по природе были обрезаны, то его дети по вере должны быть крещены. На это вы ответите: верно, его дети по вере должны быть крещены, но кто они? Павел говорит, что это верующие, а не младенческое потомство верующих. Вы скажете далее: иудейских младенцев обрезывали, потому что Бог прямо повелел это делать. Но Бог никогда не повелевал христианам крестить своих младенцев. Напротив, Он указал креститься лишь кающимся, верующим, возрожденным, что прямо исключает младенцев; и ни один младенец никогда не был крещен в период, историю которого мы имеем в Писаниях. Больше ему нечего предложить. Таковы суть и сумма того, что он называет библейским основанием. Осмелитесь ли вы теперь, с этим светом в уме, считать крещение младенца установлением Божиим? Итак, я говорю: испытайте это сами. Исследуйте Писания, как верийцы, и посмотрите, так ли это. Я не прошу вас принимать на мое слово ни единого факта или обстоятельства. Обратитесь к Книге. Идите не придираться, а учиться. Идите не вытягивать из нее довод, а выяснять свой долг. Изучайте ее, молитесь над нею. Не успокаивайтесь, пока ваш ум не будет удовлетворен. Если вы не можете найти крещение младенцев в Слове, принимайте как данное, что его там нет, даже если все доктора богословия христианского мира утверждают противное. Если вы найдете его, принесите Книгу и покажите ее нам, невежественным баптистам, и мы будем это совершать; ибо мы искренне желаем, если мы знаем свои сердца, «исполнять все, что Христос повелевает нам». Если вы найдете его, ваш долг будет довести это до нашего сведения; ибо в этом случае мы в самом прискорбном заблуждении. Если вы правы, то мы ужасно неправы. Если Бог повелел нам крестить наших младенцев, мы живем в открытом и признанном мятеже. Но мы желаем повиноваться; и если вы покажете нам нашу ошибку, то, вместо того чтобы рассердиться, мы поблагодарим вас за заботу, которую вы проявляете о нашем благе.

— В том, что вы сказали, — ответил профессор Джонс, — многое поражает меня. Я не могу отрицать, что крещение младенцев противоречит Слову Божию; но все же я никогда не представлял его себе таким ужасным, как вы изобразили. Я вижу, однако, что оно должно быть именно таковым. Если оно не вводит людей в церковь, оно по самому виду ложь; ибо это то, что оно притязает делать. Если вводит, то оно, очевидно, подрывает самое основание церкви как собрания верующих. И если Бог не повелел и не уполномочил его, то оно действительно должно быть нечестиво, если совершается во имя Его, как будто Он повелел. Я не могу этого отрицать; но вы сделали несколько утверждений о результатах его введения, которые я не расположен принимать только на ваше утверждение.

— Дорогой сэр, я не желаю, чтобы вы принимали что-либо на мое утверждение. Чего я не докажу, прошу считать так, как будто я этого не говорил. Я не намерен делать никаких утверждений, которых не мог бы подкрепить лучшими свидетельствами.

— Вы сказали, что крещение младенцев не было введено во времена первых христиан и даже несколько сотен лет после Христа. И что все церкви, протестантские и католические, принявшие его, преследовали святых всякий раз и везде, где обладали властью. Все это совершенно расходится с тем, что я всегда считал истиной. Я не отрицаю, что это так, но не могу поверить без свидетельств.

Мистер Кортни взглянул на часы и ответил:

— Уже близко время сна. Сегодня вечером у нас не будет времени; но в любое время, какое вы назначите, я убежу вас, что говорил не без основания. Я докажу вам свидетельством древних Отцов, свидетельством ваших собственных самых выдающихся историков и богословов, что сказанное мной в точности и полностью верно. Я покажу вам, что крещение младенцев было введено тем же путем и такого же рода властью, как и обливание и окропление, только началось несколько раньше. Я покажу вам также, каковы были последствия для истинных верующих, отказавшихся санкционировать новшество: как их изгоняли жить в пещерах и ущельях земных, как их пытали и мучили, травили, как диких зверей; и что не несколько сотен или тысяч, а миллионы приняли венец мученичества, убитые за свидетельство Иисуса; не язычниками, не неверными, не людьми мира, а членами так называемых церквей Иисуса Христа, сделанными членами в младенчестве этим «благословенным» установлением крещения младенцев. Где мы встретимся?

— О, приходите сюда, — сказала миссис Джонс. — Я начинаю чувствовать какой-то страшный интерес к вашим странным учениям; нечто, если вы простите сравнение, такое, что я ожидала бы почувствовать, слушая предсмертную речь какого-нибудь объявленного вне закона негодяя, на самом эшафоте обличающего все, что добрые люди считают дорогим и священным. Я не хочу проявить непочтительность, но не могу придумать ничего другого, что так хорошо описывало бы мои чувства. Я содрогаюсь, пока вы говорите, при мысли, что вы смеете говорить об одном из прекраснейших и святейших обрядов нашей религии как о смертном грехе; и все же я хочу выслушать все, что вы скажете. Сестра Эрнест и Феодосия придут с вами сюда снова завтра вечером.

— Да будет так. Мы встретимся здесь завтра вечером.

Девятый вечер занятий

О времени и способе, ⏎ которыми ⏎ крещение младенцев ⏎ было людьми поставлено ⏎ на место ⏎ крещения верующих, ⏎ повеленного Христом.

Девятый вечер занятий

Из всех собравшихся во вторник вечером в доме профессора для продолжения этого обсуждения никто не ждал часа встречи с таким беспокойством, как миссис Джонс. Мысль о том, что обряд, всегда казавшийся ей одним из прекраснейших и святейших среди всех обрядов нашей святой религии, на деле вовсе не часть этой религии, а прямо противоречит ей и запрещен ею, неотступно преследовала ее ум со времени вчерашнего разговора. Она разбудила мужа в полночь, чтобы сказать ему, что отныне будет бояться смотреть, как крестят младенца, и весь день она тревожно просматривала доводы мистера Кортни, вызывая их один за другим в памяти, но не могла найти ошибки в рассуждении, хотя оно вело к тому, что она считала столь страшными выводами. Одна мысль, однако, дарила ей некоторое утешение. Крещение младенцев не может быть грехом, иначе добрые люди не могли бы его совершать. Она была уверена поэтому, что в его рассуждении должен быть какой-то изъян, хотя она его и не видела.

И когда все собрались, она начала разговор с вопроса к мистеру Кортни, не говорил ли он, что считает пресвитерианских и других младенцекрещенческих священников добрыми и благочестивыми людьми?

— Конечно; я сказал, что знаю некоторых таких. Люди Божии, которых я люблю как братьев по Евангелию. И я лично не знаю ни одного из них, кого бы согласился осудить как худшего человека, чем я сам.

— Но как вы можете это говорить, мистер Кортни, когда знаете, что все они крестят младенцев и учат других делать то же, что, по вашим словам, не только грех, но самый тяжкий грех, не только грех, но нечестивое святотатство? Мне кажется, вы самый непоследовательный человек из всех, кого я слышала.

— Позволите ли вы мне, сударыня, ответить на ваш вопрос несколькими другими? Были ли Лютер и Кальвин и реформаторы добрыми и святыми людьми?

— Разумеется, были, мистер Кортни. Никто никогда в этом не сомневался.

— Был ли архиепископ Кранмер, принявший мученичество за свою религию при Марии Английской, добрым и святым человеком?

— Конечно; он должен был быть таким.

— Были ли наши отцы-пуритане, основавшие Новую Англию, добрыми и святыми людьми, заслуживающими нашей благоговейной и любящей памяти за их христианские принципы, которые побудили их пожертвовать всем ради совести, чистой от обвинения?

— Без сомнения, были; но какое это имеет отношение к моему вопросу?

— Вы увидите, сударыня, когда я задам еще один. Не есть ли великий и страшный грех преследовать людей и лишать их жизни за их религиозную веру?

— Разумеется, это так; и ни один добрый человек этого не сделает.

— И однако, сударыня, наши отцы-пилигримы преследовали квакеров и баптистов и осуждали их на изгнание и смерть. Кранмер, прежде чем сам был сожжен, весьма усердно и энергично отправлял баптистов на костер. (См. Историю пуритан Нила.) Кальвин добился осуждения Сервета за его религию, а Лютер побуждал князей своей страны преследовать тех, кто не мог подчиниться его мнениям. Вы видите, таким образом, что добрые и благочестивые люди могут быть доведены самим своим благочестием (в силу ошибочных представлений о долге) до дел, страшно неправедных и греховных. Павел истинно думал, что служит Богу, убивая последователей Иисуса; но его ошибка не сделала поступок праведным. Это все равно был ужасный грех. Он делал это по неведению, и Бог простил его. Так простит Он и ваших братьев-младенцекрещенцев, которые в своем неведении воображают, что повинуются Ему, вводя маленьких детей в Его церковь крещением. Но поступок греховен, страшно греховен, тем не менее. Вы должны брать мерилом правоты Слово Божие, а не пример тех, кого считаете святыми людьми.

— Если я вас правильно понял, — сказал дядя Джонс, — вы говорили нам вчера вечером, что крещение младенцев было совершенно неизвестно во времена первых христиан. Но это совершенно расходится с тем, чему наши священники всегда учили нас верить. Я уверен, что они усердно трудились, чтобы произвести на наш ум впечатление, будто со времен самых апостолов и вплоть до шестисот лет назад никто никогда не сомневался, что младенцев надо крестить. Я уверен, что мне говорили снова и снова, с кафедры и в частной беседе, что это единодушное свидетельство всех Отцов, что крещение младенцев было принято от апостолов, и что у нас не только нет сведений о времени и способе его введения, но нет и истории какого-либо периода церкви, когда оно не было бы повсеместно принято и практиковалось.

— Весьма возможно, — ответил мистер Кортни. — Доктора богословия нередко прибегают именно к таким огульным утверждениям. Те самые люди, которые уверяют вас, что Новый Завет изобилует доказательствами крещения младенцев, хотя никто из живущих или умерших никогда не смог показать для него ни единого предписания или примера, вполне могут позволить себе именно такие заявления об истории. И я говорю им в этом, как и в другом случае: если есть какая-либо запись о крещении младенцев в первые века церкви, вы можете показать ее, а я могу увидеть. Ваши голые утверждения не стоят соломинки, приведите свои доказательства.

— Но разве у них нет таких доказательств? — спросила миссис Джонс. — Конечно, священники нашей церкви так же добры и правдивы, как священники любой церкви, и не стали бы делать таких заявлений без хорошего и достаточного основания.

— Я отвечу на ваш вопрос, сударыня, отослав вас к сочинениям некоторых из самых выдающихся церковных историков, бывших младенцекрещенцами, как и вы, но не пожелавших унизиться до искажения истории ради интересов вероучения. Позвольте попросить вашего внимания, и особенно вашего, профессор Джонс, к свидетельству весьма замечательного разряда этих свидетелей. Вскоре после Реформации протестанты-младенцекрещенцы Германии затеяли проект собрать и воплотить в прочной форме все известные и надежные факты из истории ранних христианских церквей. Значительное число самых ученых и выдающихся людей Европы занялось этим трудом. Они имели доступ ко всем сокровищам древней учености и были вполне способны исследовать и использовать их. Лютеранские князья и могущественные вельможи были покровителями труда, и ни денег, ни трудов не жалели, чтобы сделать его верной картиной древних церквей. Он предполагал давать историю каждого столетия отдельно; и так как он издавался в Магдебурге, его авторов обычно называют «магдебургскими центуриаторами». Он был выполнен с большим тщанием и с тех пор, как был издан, считается одним из самых верных и точных повествований ранней церковной истории. Так вот, я хочу, чтобы вы помнили, что среди этих людей не было ни одного баптиста; а затем заметьте их язык, который таков: «Они [апостолы] крестили лишь взрослых или пожилых, будь то иудеи или язычники, примеры чего мы имеем в 2-й, 8-й, 10-й, 16-й и 19-й главах Деяний. О крещении младенцев у нас нет примера. Что до способа крещения, то оно совершалось погружением или окунанием в воду во имя Отца и Сына и Святаго Духа, согласно намекам, содержащимся в 6-й главе Послания к Римлянам и во 2-й Послания к Колоссянам». Так они говорят о первом веке; а о втором веке говорят: «Не видно ни из каких признанных авторов, чтобы было какое-либо изменение или отклонение от предыдущего века в отношении крещения».

— Ученый и проницательный Эразм, писавший примерно в то же время, говорит в своих Примечаниях к 6-й главе Римлянам: «Нигде в апостольских сочинениях не сказано, что они крестили детей».

— Иоанн Кальвин, основатель вашей Пресвитерианской церкви, говорит: «Нигде евангелисты не говорят, что был крещен хотя бы один младенец».

— Людовик Вивес, имя высокого исторического авторитета, говорит: «В древности крестились только в зрелом возрасте, и те, кто желал этого и понимал, что это такое».

— Доктор Тейлор из Англиканской церкви говорит: «Крещение младенцев противоречит постоянной аналогии учения Христа; ибо, помимо того что Христос никогда не давал предписания крестить их, ни Сам, ни Его апостолы (насколько видно) никогда не крестили никого из них. Все, что Он или Его апостолы говорили об этом, требует предварительных расположений для крещения, к которым младенцы неспособны». (Свобода пророчествования, с. 289.)

— Доктор Мосгейм, повсеместно известный и признанный высоким авторитетом среди младенцекрещенцев, говорит в своей Церковной истории первого века: «К крещению допускались только те, кто был предварительно наставлен в главных пунктах христианства и дал также удовлетворительное доказательство благочестивых расположений и честных намерений». О втором веке он говорит: «Таинство крещения совершалось в этом веке публично два раза в год, на праздники Пасхи и Пятидесятницы. Крещаемые, повторив символ веры, исповедав и отрекшись от своих грехов, в особенности от дьявола и его пышных соблазнов, погружались в воду и принимались в Царство Христово торжественным призыванием». Разумеется, это не были несознательные младенцы.

— Неандер, еще один из ваших собственных историков, пользующийся всемирной известностью, прямо говорит: «Крещение первоначально совершалось только над взрослыми, так как люди привыкли мыслить крещение и веру как строго связанные. У нас есть все основания не выводить крещение младенцев из апостольского установления, и признание его (последовавшее несколько позднее) апостольским преданием служит подтверждению этого предположения».

— Коулман, другой из ваших писателей и гражданин нашей собственной страны, говорит: «Хотя необходимость крещения младенцев была утверждаема в Африке и Египте в начале третьего века, до конца четвертого оно отнюдь не соблюдалось повсеместно, всего меньше в Восточной церкви, и лишь в век Августина оно окончательно стало общим церковным установлением», что, как вы знаете, было в начале пятого века.

— А теперь скажите мне, какая совесть должна быть у ваших священников, когда они заявляют вопреки такому свидетельству их собственных самых выдающихся историков, что младенцы всегда считались подобающими субъектами крещения! Но это не все. У нас есть положительное доказательство, что Константин и Григорий и великое множество выдающихся людей, история которых записана и которые, как известно, родились от христианских родителей и были воспитаны в христианских общинах, тем не менее не были крещены, пока не исповедали веры в зрелых летах, тогда как в записях нет ни единого случая крещения ребенка до 370 года от Р. Х., и это был сын императора Валента, который считался умирающим и был крещен по приказу его величества, поклявшегося, что ему не будут противоречить; и притом это был не маленький младенец, а мальчик шести лет. (См. Историю Робинсона.)

— Если же вопреки этому свидетельству они говорят, что крещение младенцев практиковалось, пусть покажут доказательство. Пусть приведут хоть один случай. Пусть докажут, что их собственные самые выдающиеся церковные историки лжесвидетели, и мы придадим их заявлениям всю подобающую важность.

— Но, право, мистер Кортни, — возразила миссис Эрнест, — наши священники не могут быть знакомы с этими свидетельствами.

— Тогда это их собственная вина, — сказал он. — Эти книги есть в их библиотеках, они цитируют их по другим предметам, и если они не знают, чему они учат в этом, то потому, что умышленно закрывают глаза на свет, чтобы оставаться в неведении.

— Вы говорите, — отозвалась Феодосия, — что эти писатели, делающие такие уступки, суть младенцекрещенцы. Они были членами церквей, крестящих младенцев окроплением. Они сами были крещены окроплением в младенчестве; и все же они прямо заявляют, что так не повелено Христом, так не установлено апостолами и ничего подобного не практиковали первые христиане и ни в течение нескольких сотен лет. Как же они могли с чистой совестью оставаться хотя бы день в своей церковной связи? Я не могу понять, какая совесть у таких людей.

— И я не могу, мисс Эрнест, но предоставлю им говорить самим за себя. Ученый Курселлей один из них, и он говорит: «Крещение младенцев не было известно в мире первые два века после Христа. В третьем и четвертом его одобряли немногие; но наконец в пятом оно начало распространяться в разных местах; а потому, — продолжает он, — мы, младенцекрещенцы, соблюдаем этот обряд действительно как древний обычай, но не как апостольское установление. Обычай крестить младенцев не начинался раньше третьего века после Христа, и нет ни малейшего следа его в первые два века». Или, если вы предпочитаете более недавнее изложение их доводов, возьмите Энциклопедию библейской литературы Китто, образцовый богословский труд младенцекрещенцев, и откройте страницу 287 второго тома.

— Книга лежит здесь на столе, — сказал дядя Джонс. — Вот, Тео, найди место и читай. Вот оно.

— «Крещение младенцев не было установлено ни Христом, ни Его апостолами. Во всех местах, где мы находим указание на необходимость крещения, будь то с догматической или с исторической точки зрения, очевидно, что оно предназначалось лишь для тех, кто способен постигать проповедуемое слово и обращаться ко Христу собственным волевым актом.

— Довольно верное свидетельство его несуществования во дни апостолов можно вывести из 1-е Коринфянам 7:14, ибо Павел, несомненно, сослался бы на крещение младенцев как на причину их святости; но и позднее некоторые учители церкви, как Тертуллиан («О крещении») и другие, отвергают этот обычай. Более того, его церковь вообще (церковь Северной Африки) дольше других придерживалась первоначальных установлений. Даже когда крещение младенцев уже было теоретически выведено от апостолов, его практика тем не менее долго ограничивалась зрелым возрастом».

— Не вы ли сказали, что автор этого труда младенцекрещенец, мистер Кортни?

— Конечно, я. Он был подготовлен рядом весьма ученых и выдающихся богословов-младенцекрещенцев и рассматривается младенцекрещенцами как образцовый богословский труд.

— Что ж, должна сказать, что богословские писатели-младенцекрещенцы странные люди, — ответила Феодосия, — но я продолжу: «В поддержку противоположного мнения сторонники [крещения младенцев] в прежние века (теперь едва ли кто) ссылались на Матфей 19:14: Пустите детей и так далее; но их сильнейший довод в его пользу есть обычай крестить всех членов дома или семьи, 1-е Коринфянам 16:17; Деяния 8:8; 16:33; но ни в одном из этих случаев не доказано, что среди них были маленькие дети. И даже допуская, что они были, не было необходимости исключать их из крещения ясными словами, так как такое исключение разумелось само собой».

— Право, мистер Кортни, этот человек баптист!

— О нет, — сказал мистер Кортни. — Читайте дальше. Вы вскоре дойдете до его сильных доводов. — Она продолжала читать:

— «Многие обстоятельства рано содействовали введению крещения младенцев. Смешение внешних и внутренних условий крещения и магическое действие, которое ему приписывалось; путаница мысли о видимой и невидимой церкви, осуждение всех, не принадлежащих к первой; учение о природной порче человека, тесно связанное с предыдущим; и, наконец, желание отличить христианских детей от иудейских и языческих и более действенно поручить их заботе христианской общины, все эти обстоятельства и многие другие способствовали введению крещения младенцев в очень раннее время».

— Теперь мы дойдем до его доводов. Он сказал нам, что этого нет в Писаниях; что оно не было установлено Христом; что оно не было известно апостолам; что оно было порождением того заблуждения, которое приписывало магическое влияние крещению, и ложной идеи, что без него никто не может спастись, вместе с многочисленными другими обстоятельствами; а теперь читайте дальше, пожалуйста, и узнайте причины, по которым он, несмотря на все это, младенцекрещенец.

— «Но, с другой стороны, крещение детей вовсе не противоречит началам христианской религии, если учесть сказанное о разделении возрождения и крещения; ибо поскольку нельзя определить, когда начинается первое (истинная проба его существования лишь в святости, продолжающейся до конца жизни человека), наиболее подходящий момент для крещения, очевидно, есть начало жизни». «Тем не менее для его завершения все же необходимо исповедание веры. Конфирмация или какое-либо равноценное действие есть поэтому весьма важное довершение. Fides infantium [вера младенцев] есть нелепое допущение, о котором Писания ничего не знают». «С другой стороны, крещеный ребенок настоятельно поручается общине и Духу Божию, обитающему в ней, становясь предметом заботливого воспитания и святого влияния церкви: 1-е Коринфянам 7:14. Природа и опыт поэтому учат нас сохранять крещение младенцев, раз оно введено».

— О да, — сказала миссис Джонс, — я всегда испытываю гораздо больший интерес к детям, которые были крещены. Это такая благословенная привилегия, приносить наших малюток к Богу и посвящать их Ему в присутствии всего Его народа.

— Что до меня, — ответил мистер Кортни, — то я гораздо охотнее предпочитаю Христа и Его апостолов «природе и опыту» как моих учителей в религии. Это, в самом деле, благословенная привилегия, что нам позволено посвящать наших детей Богу; и для этого у нас есть полное основание в Слове Божием. Мы должны посвящать их верой и молитвой и воспитывать для Него. Но позвольте сказать вам словами доктора Дуайта, одного из самых выдающихся священников вашей собственной церкви: «Ничто не есть привилегия в религиозном смысле, кроме того, что Бог сделал таковой; а Он не сделал таковым ничего, кроме как по Своему пути и на Своих условиях. Крещение есть привилегия, когда оно совершается и принимается тем способом, который Он назначил, и не иначе. Когда это установление принимается иначе, оно очевидным образом не есть послушание какой-либо Его заповеди, а потому не имеет обетования и, позвольте добавить, не дает ободрения надеяться на благословение». (Проповеди Дуайта, т. IV, с. 343.)

— Боюсь, — сказал дядя Джонс, — что вы сочтете меня придирчивым; но я все еще не могу чувствовать себя вполне удовлетворенным в этом деле. Вы, правда, весьма ясно показали, что многие очень выдающиеся историки и образцовые писатели, которые, как всему миру хорошо известно, были младенцекрещенцами, признали, и в некотором смысле даже доказали, что крещение младенцев возникло не ранее третьего века или позже. Но все же, мне кажется, я видел цитаты из самих ранних отцов, доказывавшие, что крещение младенцев практиковалось недавно с самого начала. Разве недавно не была обнаружена какая-то древняя рукопись, проливающая свет на этот предмет? Я уверен, что слышал какой-то слух о подобной вещи.

— Вы нисколько не ошибаетесь, — ответил мистер Кортни. — Рукопись Ипполита была найдена в 1842 году в армянском монастыре на горе Афон, в Турции, Миноидом Миной, знаменитым греческим ученым, нанятым в то время г-ном Вильменом для поиска древних книг и рукописей. Это сочинение тщательно изучено многими выдающимися критиками и учеными, и теперь нет сомнения, что оно подлинное. Г-н Бунзен, весьма известный ученый-младенцекрещенец, сделал его основой книги о ранних церквах, при подготовке которой он обращался также к древним канонам и постановлениям.

— Но скажите, пожалуйста, кто такой Ипполит?

— Он был пастором или епископом церкви в Портусе близ устья Тибра, в Италии, и был учеником Иринея. Он жил в начале третьего века и, вероятно, написал это сочинение примерно через двести двадцать пять или двести тридцать лет после Христа.

— Ну, а каково его свидетельство о крещении?

— Он говорит: «Мы в наши дни никогда не защищали крещения детей, которое в мое время лишь начинало практиковаться в некоторых областях, да и то как исключение и новшество. Крещения младенцев мы не знали». А г-н Бунзен, его переводчик и издатель, добавляет (т. III, с. 180): «Младенцекрещение в более современном смысле, то есть крещение новорожденных младенцев с заместительными обещаниями родителей или других восприемников, было совершенно неизвестно ранней церкви не только до конца второго века, но и до середины третьего».

— Но, — спросила миссис Джонс, — неужели у ранних отцов нет ничего в пользу крещения младенцев?

— Ни единого слова, сударыня, за первые два века, даже намека на него. Оно еще не было изобретено. Они никогда не слышали о нем и, насколько можно судить по их сочинениям, даже не думали о нем.

— Климент, которого числят среди первых и о котором говорят, что он был спутником Павла, говорит: «Подобающими субъектами крещения суть те, кто прошел испытание и наставление».

— Игнатий того же времени, о котором говорят, что он был учеником Иоанна и видел и беседовал с Петром и Павлом, говорит: «Крещение должно сопровождаться верой, любовью и терпением, после проповеди». Прочими писателями этого века были Климент Римский, Поликарп, Герм и Варнава (?); но признают даже те, кто искал усерднее всех, что ни одного слова о крещении младенцев не найти ни в одном из их сочинений. Так же и во втором веке, как говорит доктор Ф. А. Кокс по цитате у Орчарда: «Иустин Мученик, Афинагор, Феофил Антиохийский, Татиан, Минуций Феликс, Ириней и Климент Александрийский составляют христианских писателей этого второго века; которые, далеко не говоря прямо о крещении младенцев, ни разу не произносят о предмете ни слога».

— Климент говорит, правда: «Крещаемые должны быть детьми по злобе, но не по разуму; теми детьми, которые, как дети Божии, совлекли ветхого человека с одеждами нечестия и облеклись в нового». Таковы единственные дети, о которых он говорит как имеющих право на крещение.

— Вы упомянули Иринея, — сказал дядя Джонс. — Если не ошибаюсь, я слышал, как на него ссылались как на авторитет в пользу крещения младенцев.

— Не сомневаюсь в этом. Те доктора богословия, которые считают крещение и возрождение одним и тем же, нашли в его сочинениях такое предложение: «Христос прошел через все возрасты человека, чтобы спасти всех Собой; всех, говорю я, которые Им возрождаются для Бога: младенцев, малых, детей, юношей и людей преклонных лет». Это единственный намек, который, как утверждают, Ириней делает на крещение младенцев; и некоторые имели дерзость, чтобы не сказать нечестность, так как они сами считают крещение и возрождение одним и тем же и так как Ириней в каком-то другом месте употребляет «возродить» в смысле «крестить», вычеркнуть здесь возрожденных и вставить крещенных, а затем ссылаться на Иринея как на признавшего крещение младенцев.

— Я уверена, — сказала Феодосия, — что дело должно быть очень слабым, если оно требует такой поддержки, и защитники всякого дела должны быть очень слабы, если они способны унизиться до применения таких доводов в его пользу.

— Так же утверждают некоторые, что Иустин Мученик признавал крещение младенцев, когда говорит некоторым престарелым христианам, что они были последователями Христа с детства, или, как эти люди читают, с младенчества. Но хорошо известно, что в те дни все несовершеннолетние, то есть все моложе двадцати пяти лет, ибо это считалось пределом возмужалости, часто назывались детьми и даже младенцами. И мы читаем о некоторых случаях, когда люди становились епископами, будучи младенцами, то есть до совершеннолетия; и о многих людях, ведомых на мученичество, будучи младенцами, и горячо исповедавших веру, которую они чувствовали в сердце, и запечатлевших ее своей кровью. Баптисты крестят столько таких младенцев, сколько желает войти в церковь Иисуса Христа. Но вы не обвините нас на этом основании в крещении несознательных малюток;⁵ а те, о ком упоминает Иустин Мученик, не названы крещеными в младенчестве, а названы последовавшими за Христом с младенчества. Только в начале третьего века мы находим самый первый достоверный намек на крещение детей; и это были не малютки, а маленькие мальчики и девочки, достаточно взрослые, чтобы просить крещения, хотя еще слишком юные, чтобы понимать его смысл.

— К этому времени спасение и крещение начали рассматриваться как неотделимые, и любящие родители стали тревожно спрашивать: что станет с нашими детьми, если они умрут некрещеными? На это обычно давался ответ, что они должны погибнуть. Почему бы тогда не крестить и тем обеспечить их спасение? Похоже, одна богатая дама по имени Квинтилла, вероятно мать, чувствовавшая именно эту естественную тревогу за своих малюток, пришла к заключению, что если они просят крещения, они должны его получить, дали ли они свидетельство обращения или нет; и она написала письмо Тертуллиану, епископу церкви в Карфагене, чтобы получить его одобрение этого нового учения. Ответ Тертуллиана на это письмо сохранился и содержит первый несомненный намек на крещение детей, записанный в анналах церковной истории.

— Если бы крещение младенцев было всеобщим обычаем, как утверждают некоторые, — сказала Феодосия, — Квинтилле никогда не было бы повода писать Тертуллиану об этом, ибо детей крестили бы само собой, просили они о том или нет.

— Совершенно верно; и Тертуллиан ответил бы ей, что церковь всегда крестила милых малюток и ей даже не нужно дожидаться, пока они попросят; но он ничего подобного не сделал. «Совершающие крещение, — говорит он, — прекрасно знают, что его не следует давать опрометчиво». Добрая дама, очевидно, полагала, что достаточно, если дети могут просить о нем, и привела слова Писания: «Просящему дай». На это Тертуллиан говорит: «Что! Давать просящему! У каждого есть право на него, как на милостыню! Нет! говорите лучше: не давайте святыни псам; не бросайте бисера вашего перед свиньями; рук ни на кого не возлагайте поспешно; не делайтесь участниками в чужих грехах». Видимо, она сослалась на случаи евнуха и Павла, получивших это установление, как только они попросили о нем. И на это Тертуллиан отвечает: «Если Филипп крестил евнуха на месте, вспомним, что это было сделано по непосредственному указанию Господа». Евнух был верующим Писанию; наставление, данное Филиппом, было своевременным; один проповедовал, другой постиг Господа Иисуса и уверовал в Него. Вода была под рукой, и Апостол, завершив дело, был унесен. Но вы скажете, что Павел был крещен тотчас. Верно, потому что Иуда, в чьем доме он находился, тотчас узнал, что он сосуд милости. Снисхождение Божие может оказывать Свои милости, как Ему угодно, но наши желания могут вводить в заблуждение нас самих и других.

— Эта дама, по-видимому, сослалась, как и вы, на слова Иисуса: «Пустите детей» и так далее. И на это Тертуллиан говорит так же, как говорят баптисты ныне: «Господь действительно говорит: не возбраняйте им приходить ко Мне; пусть приходят, пока растут; пусть приходят и учатся, и пусть наставляются, когда придут; и когда поймут христианство, пусть исповедуют себя христианами».

— В другом из своих сочинений Тертуллиан говорит: «Взрослые суть единственные подобающие субъекты крещения, ибо пост, исповедание грехов, молитва, исповедание веры, отречение от дьявола и его дел требуются от крещаемых».

— Очевидно поэтому, что в это время, в начале третьего века, о крещении детей только начинали говорить.

— Теперь, как ни странно это может показаться вам, ваши доктора богословия привыкли строить сильнейший из своих исторических доводов именно на этом письме Тертуллиана к Квинтилле.

— Как это возможно?

— Они говорят: крещение младенцев должно было существовать, иначе Тертуллиан не стал бы ему противиться. Если оно существовало тогда, оно должно было существовать с самого начала, потому что у нас нет истории его введения и нет сообщения о каком-либо предшествующем противлении ему. А невероятно, чтобы оно могло быть введено без противодействия.

— И что же, — сказала миссис Джонс, — вы можете ответить на такое рассуждение?

— Мы просто говорим, что оно не существовало ранее. Что это первое предложение ввести его и что ему противились.

— Весьма удовлетворительно, право! Но какие у вас доказательства, что это было первое?

— Лучшее доказательство из возможных: оно первое из записанных. Если защитники крещения младенцев говорят, что было какое-то предшествующее, пусть предъявят его. Но мы могли бы поставить нашу защиту на другую почву. Мы могли бы допустить, что крещение младенцев в начале третьего века было общепринятым и признанным обычаем церквей, и все же отсюда никак не следовало бы, что оно было принято от апостолов или имело какую-либо Божественную власть.

— Вы не верите, что епископальный и католический обряд конфирмации имеет Божественную власть, а между тем его можно проследить так же далеко, как и крещение младенцев. Вы не верите, что есть какая-либо Божественная власть для начертания на крещаемых знамения креста, а между тем Тертуллиан ясно признает это существующим обычаем в его дни. Так же он признает и дание только что крещенным смеси молока и меда и помазание их святым елеем. Учение о крещальном возрождении и о чистилище восходит к этому раннему времени или ранее, как и соблюдение некоторых праздничных и постных дней и огромное количество самой нелепой и глупой церемониальной мишуры римской церкви.

— Когда мы впервые читаем об этих глупостях, они уже были в церквах; им, насколько нам известно, никогда не противились; они были там задолго до того, как мы находим там какой-либо след крещения младенцев, и все же кто из вас осмелится сказать на этом основании, что Христос и Его апостолы установили, чтобы кандидатов на крещение раздевали, давали им в руки соль, мазали слюной священника, облачали в белое по выходе из воды, осеняли знамением креста, помазывали миром, пускали идти от воды с зажженными свечами в руках и так далее, и так далее.

— Правда в том, что простота Евангелия была искажена уже в дни апостолов; и не наименее тягостным из их трудов было предупреждать и исправлять неуполномоченные добавления к их учению и изменения его. Простой факт, следовательно, что мы находим какое-то учение или какую-то практику в церквах в раннее время, вовсе не доказательство того, что они приняты от Христа или Его апостолов. Писания суть наш единственный путеводитель. Это вы как протестанты признаете, и этим вам закрыто всякое обращение к «преданиям первых христиан» в отношении крещения младенцев или чего-либо иного, касающегося учений и установлений нашей религии. Так что ни вам, ни мне нет дела до того, существовало ли крещение младенцев до времен Тертуллиана. Мы показали, однако, что оно, далеко не будучи общей практикой до того времени, было тогда впервые предложено и потребовало всего третьего и большей части четвертого века, чтобы получить сколько-нибудь значительную опору в церквах, и что оно не стало утвержденным церковным установлением до времени Августина, в начале пятого века.

— Правда, как вы можете прочесть почти у каждого писателя о крещении, что Киприан, преемник Тертуллиана в церкви Карфагена, получил письмо от некоего Фида, о котором ничего более не известно, кроме того, что он написал такое письмо, спрашивая, как скоро после рождения уместно крестить. Это было лет через сорок после того, как Тертуллиан писал об этом Квинтилле. Киприан, как видно, не почувствовал себя вполне способным решить этот важный вопрос и созвал собор из шестидесяти семи своих братьев-епископов Северной Африки, которые высказали мнение, что «благодать Божия не должна быть удержана ни от одного сына человеческого и что дитя можно целовать поцелуем любви как брата, как только оно родится». Это было в 257 году от Р. Х. Тот же самый Киприан высказал мнение, что вода, вылитая вокруг человека в постели (если он болен и не может быть погружен), заменит крещение.

— Каково было действие этого постановления Африканского собора?

— Кажется, никакого. Вероятно, оно разрешило сомнения Фида; и младенцев, по всей вероятности, крестили в Африке в некоторой ограниченной мере, но записей о таких крещениях у нас нет. Лет через сто после этого, как говорит доктор Уолл, историк-младенцекрещенец, жалобы были обычны, что матерей нельзя было уговорить опускать своих детей в воду при крещении. Более чем через сто двадцать лет после этого Григорий, епископ Константинопольский, высказал свое мнение о крещении младенцев или малюток. Вот его слова: «Но некоторые говорят: каково ваше мнение о младенцах, не способных судить ни о благодати крещения, ни о ущербе от его отсутствия? Крестить ли и их? Непременно, если есть явная опасность; ибо лучше, чтобы они были освящены, не ведая того, чем чтобы умерли непечатленными и непосвященными. Что до прочих, я высказываю мнение, что, когда им около трех лет (ибо тогда они способны услышать и ответить на некоторые из таинственных слов и, хотя не вполне понимают, могут воспринимать впечатления), они могут быть освящены и душой, и телом великим таинством посвящения».

— Но ни постановление шестидесяти семи епископов Киприана, ни мнение самого Григория, по-видимому, не убедили простой народ; ибо в следующем поколении, в начале пятого века, священникам и епископам, принявшим новую практику, которую они, без сомнения, находили выгодной для своих кошельков, если не для душ маленьких сделанных водой христианчиков, понадобилось собраться на торжественный собор и принять еще одно постановление, объявляющее, что «младенцы должны быть крещены для оставления грехов и что все отрицающие это учение да будут прокляты».

— До этого великое множество верующих, опечаленных и возмущенных порчей и нововведениями, вкравшимися в так называемую Католическую церковь, отделились и образовали собственные общества. Из доводов и постановлений, призванных вернуть этих еретиков в лоно Матери-Церкви, видно, что они были в некоторых отношениях очень похожи на наши баптистские церкви.

— Католический епископ Августин представляет их спрашивающими: «Какую пользу может принести несознательным младенцам таинство Христова крещения?»

— И на этот вопрос он отвечает: «Что касается этого, благочестиво и истинно веруют, что вера тех, кем дитя представлено, приносит ему пользу». Но так как это рассуждение не оказалось достаточно убедительным, был созван другой собор, который постановил: «Что воля их, чтобы всякий, кто отрицает, что маленькие дети крещением освобождаются от погибели и спасаются навеки, был проклят». И это решение было утверждено и санкционировано папой в 417 году, так что с этого времени мы можем считать крещение младенцев и спасение через крещение установленными учениями того сообщества, которое историки привыкли называть Церковью. Но постановление с приложенным проклятием оказалось недостаточным, чтобы убедить упрямосердых баптистов. Они отказались крестить своих детей и отвергли крещение католиков, отказываясь принимать их в свои общины, пока они не будут крещены у них. Это католики назвали перекрещиванием, или анабаптизмом; отсюда имя анабаптистов, которое прилагалось к нам почти до нынешних дней. За эти великие преступления католики обратили против них сильную руку светской власти. Они добились указа императора, что не только перекрещивающие, но и принимавшие установление от их рук должны быть преданы смерти. «По этому закону, — говорит Гиббон, — триста епископов и несколько тысяч низшего духовенства были исторгнуты из своих церквей, лишены церковных владений и сосланы на острова». С того дня и по сей день в каждой стране, где младенцекрещенцы имели власть, наши братья были предметом горького и неумолимого преследования. Мы можем проследить их по страницам истории по свету костров, которые их пожирали, и по рекам крови, которую они пролили за свидетельство своей веры. Миллионы и миллионы этих убитых святых стоят ныне с теми, кто был обезглавлен за свидетельство Иисуса; убитые не своими языческими врагами, а своими так называемыми христианскими братьями! Людьми, которых ваши писатели называют «Церковью» и историю которых вы записываете как историю Церкви!!!

— Когда это дело смерти началось, они упрекали Августина (которого историки называют святым) в смерти своих пастырей и говорили ему, что Бог взыщет от его руки кровь этих мучеников в день суда. «Мученики! — отвечал он. — Я ничего не знаю о ваших мучениках. Хороши мученики! Мученики дьявола! Вне церкви мучеников нет». У нас нет времени проследить их историю через последующие века под различными именами, которые им давались, как донатисты, новациане, катары или пуритане, павликиане, генриканы, петробрузиане, меннониты, альбигойцы, вальденсы и так далее; но позвольте посоветовать, если вы желаете продолжить изучение предмета, прочесть «Историю зарубежных баптистов» Орчарда, которая содержит на небольшом пространстве огромное количество сведений об этих гонимых и страждущих учениках Иисуса.

— Не думаю, — сказал профессор Джонс, — что нам нужно сейчас тратить дальнейшее время на этот пункт. Признаюсь, что я со своей стороны более чем убежден. Я лишь удивляюсь, что эти факты не известны более широко.

— Они общее достояние, — ответил мистер Кортни, — и давно известны баптистам; но ваши друзья-младенцекрещенцы не хотят читать их или слушать о них. А когда мы прямо навязываем их вниманию, они принимают как данное, что тут должна быть какая-то ошибка, иначе они услышали бы их от своих собственных священников. Но я согласен с вами, что мы потратили на нашу нынешнюю беседу достаточно времени; и так как сегодня вечером проповедь в здании суда, предлагаю разойтись, чтобы встретиться снова завтра.

— Надеюсь, вы встретитесь здесь, — сказала миссис Джонс, — потому что у меня есть еще одно очень серьезное обвинение против баптистов.

— Позвольте, сударыня, спросить, какое именно, чтобы я мог лучше подготовиться ответить.

— Это ваше закрытое причастие. Я почти готова допустить, что погружение есть единственное крещение и что младенцев в Писаниях не требуется крестить, хотя и в этих пунктах с вашей стороны должна быть какая-то ошибка, ибо наши священники, несомненно, столь же ученые и благочестивые, как ваши, а между тем они всегда представляли факты совсем иными, чем те картины, что нарисовали вы.

— Но вы забываете, миссис Джонс, что эти факты я установил по свидетельству ваших собственных историков и ваших собственных священников. Я едва ли процитировал хоть один баптистский авторитет. Люди, говорящие, что в Писаниях нет ни предписания, ни примера крещения младенцев, суть одни из самых ученых и выдающихся из ваших собственных писателей. Люди, говорящие, что самое значение слова «крестить» есть погружать и что только погружение практиковалось церковью на протяжении веков, суть такие люди, как Макнайт и Чалмерс, одни из самых выдающихся из ваших собственных докторов богословия. Люди, говорящие, что достоверно, что крещение младенцев не было установлено Христом или апостолами и не было введено до второго века, суть такие люди, как Неандер, Коулман и Китто, одни из самых ученых и выдающихся из ваших собственных церковных историков и библейских критиков. Такие люди не стали бы говорить таких вещей, если бы их не принуждала истина.

— Это очень странно, мистер Кортни; но я не могу отрицать, что это правда, и, может быть, меня убедят, что вы правы в этих вещах; но я уверена, что никогда не смогу примириться с вашей практикой закрытого причастия.

— Не будьте так уверены, сударыня. Не сомневаюсь, что завтра мне удастся показать вам, что вы, пресвитериане, ничуть не менее ограничены в условиях причастия, чем мы. Единственная разница между нами в вопросе: что такое крещение? Но теперь пора идти на собрание.

Они нашли здание уже заполненным, и богослужение началось к их приходу. Они пробыли там недолго, когда стоявшие у двери увидели, как подъехал и спешился всадник. Это был мистер Перси. Мой читатель помнит, что, написав то письмо Феодосии, он уехал в другой округ на выездную сессию окружного суда. Он прибыл на место в воскресенье утром, незадолго до церковного времени, и посетил пресвитерианское собрание. В любое другое время он, вероятно, отговорился бы усталостью от дороги и остался в гостинице; но в то утро ему было очень тяжело, и он надеялся найти в церкви какое-то облегчение лихорадочной тревоги, терзавшей его ум. Он не мог чувствовать удовлетворения, что поступил правильно, оставив сам исследование вопроса о крещении или стараясь помешать Феодосии действовать по ее совестливым убеждениям долга. Он сотню раз пожелал, пока ехал, чтобы никогда не писал того несчастного письма. И все же он ни на миг не подозревал, какое влияние оно было обречено оказать на его собственные брачные виды. Что мисс Эрнест любит его самой преданной любовью, он был твердо уверен; и ему никогда не приходила мысль, что это или какое-либо иное событие может расторгнуть их помолвку или хотя бы отсрочить их свадьбу. Но когда он вспомнил, с какой сердечной серьезностью она относилась ко всякому вопросу, касающемуся религии, он почувствовал, что, должно быть, причинил ей великое горе; и горько корил себя за то, что позволил своему себялюбию так далеко победить его привязанность.

Сначала он поздравлял себя, что обратился к ней с таким призывом, которым она не могла пренебречь, и тем самым обеспечил цель, которую имел в виду; но, поразмыслив, он стал чувствовать, что станет ценить ее еще выше и любить еще нежнее, если окажется правдой, что ее религиозные принципы так сильны, а чувство долга столь преобладающе, что она не послушает даже голоса самой любви, отговаривающей ее от пути правды.

Он начал надеяться, что она пренебрежет его мольбами и исполнит свой долг. Он желал бы вернуться вовремя, чтобы сказать ей, что ни за что на свете не станет налагать никаких ограничений на ее совесть. Он утешал себя мыслью, что, если его письмо возымеет какое-либо действие, то лишь отсрочит ее решение до его возвращения, когда он решил убрать с ее пути все затруднения.

Когда он занял место в церкви, сердце и ум его были в другом месте. Если бы он мог знать, каково было ее решение, где она сидит сейчас, что делает! Он вставал, когда собрание поднималось для молитвы; он садился, когда проповедник говорил аминь, как и другие, но не слышал ни единой фразы молитвы. Они пели старый знакомый гимн на мотив, выученный им в детстве; он вторил пению, но когда оно закончилось, не смог бы сказать, каковы были напев и слова. Когда проповедник объявил свой текст, он вздрогнул, как от сна, и когда повторил его: «Итак, тому, кто знает делать добро, и не делает, тому это грех», Дух тотчас приложил его к его сердцу. Он почувствовал, что это в точности его случай. Он исследовал смысл заповеди Христа. Он был убежден, что не повиновался ей. Он знал, что его долг делать то, что Христос повелел, но он обдуманно и умышленно отказался это сделать; и что было хуже, он приложил все влияние, которым обладал, чтобы побудить мисс Эрнест сделать то же самое.

Главные мысли проповеди были такие: во-первых, люди всегда склонны находить оправдания своему нечестию.

Во-вторых, нет оправдания, которое приводилось бы чаще или на которое полагались бы более безоговорочно, чем неведение.

В-третьих, хотя неведение, когда оно невольно и неизбежно, может приводиться в смягчение вины, как учил нас Иисус, сказав, что раб, не знавший воли господина своего и не исполнивший ее, будет бит мало, все же те, кто мог узнать свой долг, вдвойне виновны. Само их неведение есть грех; а те, кто знал и признавал свой долг и все же пренебрегал им или отказывался его исполнить, не имеют даже тени оправдания. Какое бы сомнение ни существовало в любом другом случае, их греховность несомненна, а их вина страшна.

Пока проповедник останавливался на этой последней мысли, выражение муки дрожало в мускулах лица мистера Перси, и слезы выступили на его глазах. Он опустил голову на спинку скамьи перед собой и закрыл лицо, чтобы избежать наблюдения окружающих; и как только собрание отпустили, поспешил в свою комнату в гостинице и провел остаток дня в самых мучительных размышлениях о своем прошлом поведении и нынешнем состоянии. Не этот один грех, но сотни других, нет, больше, чем он мог сосчитать, хлынули обратно в его память. Целая жизнь греха: грех против света, грех против любви, грех против глубоких и ясных убеждений долга; грехи ранней юности, грехи расцвета молодости, грехи зрелого возраста, все теснились вокруг него и, казалось, призывали на его голову мщение Небес. Он пытался молиться, как бедный мытарь: Боже, будь милостив ко мне грешнику. Но его молитва, казалось, отражалась обратно потолком комнаты. У нее не было посланца, чтобы вознести ее к престолу. Он чувствовал, что погиб. Грех его нашел его, а Спасителя у него не было. Все надежды ушли. Он не знал, что делать. Пришла ночь, и он сидел на краю кровати, без света, чувствуя, что мрак ночи светел в сравнении с мраком в его сердце.

Мука его ума была так велика, что он не мог думать. Он мог только чувствовать. Он опускался на колени, чтобы молиться, но у него не было слов, чтобы произнести. Он мог только стонать духом. Он снова поднимался и садился на край кровати. Так протекла ночь. Наконец он бросился на кровать и от одного изнеможения уснул. Когда он проснулся утром, голова его пульсировала болью, а глаза были красны и опухли. Он отказался от завтрака и велел принести чашку кофе в комнату. Он чувствовал, что не в силах заниматься делами суда, и послал за знакомым адвокатом, передал ему запись своих дел с указанием постараться их отсрочить, если возможно, а если нет, выступить вместо него. Затем он пытался обдумать, что ему следует делать относительно своего состояния как грешника перед Богом. Его угнетал не столько страх наказания, сколько подавляющее чувство вины! «О! — восклицал он снова и снова. — Какой грешник! Каким грешником я был! Каким грешником я являюсь! Может ли быть милость такому негодяю, как я! Боже, помилуй меня грешного».

Спустя несколько часов он велел подать лошадь и отправился домой. Он провел еще одну ночь ужаса в пути, оправдывая свое быстрое возвращение словами, которые были совершенной правдой: «что ему нездоровится».

На второй день, пока он ехал, он обнаружил, что сердце его все чаще обращается к молитве, не столько о прощении, сколько об избавлении от греха. Он гнушался собой за свою низость и жаждал освободиться от власти греха. И он стал думать об Иисусе все больше как о Спасителе от греха, а не от ада, пока наконец не обнаружил, что взирает на Иисуса, чтобы Он спас его от его грехов. «Да, — сказал он, — Он пришел спасти грешников, не праведников, а грешников. И имя Ему было Иисус, потому что Он спасет людей Своих от грехов их. Неужели не спасет и меня? Но я не из людей Его. Я изгнанник. Я предал Его в доме друзей Его. Может ли, захочет ли Он спасти меня?» И Дух сказал: «Придите ко мне все, кто трудится и тяжело обременен, и я дам вам покой… и того, кто приходит ко мне, никоим образом не изгоню». «Конечно, — отвечал он, — это включает мой случай. Блаженный Иисус, спаси меня. Спаси, или я погибну. Спаси, я не могу спасти себя. Спаси, я предаю себя в руки Твои. Да, я принимаю Тебя как моего Спасителя. Ты спасешь меня. Ты спасаешь меня. О, драгоценный, драгоценный Спаситель! Ты поистине Господь моего сердца. Покажи мне, что Ты повелишь мне делать. У меня нет ничего, кроме греха, но у Тебя есть вся нужная праведность, чтобы ходатайствовать за меня. Будь моим ходатаем. Будь моим Искупителем. Да, Ты простишь, Ты уже простил. Я вверяю Тебе мою душу и верю, что Ты можешь и хочешь сохранить ее до дня искупления».

Страдание его ушло. Он нашел надежду, нашел мир, нашел радость. Он ехал домой с радостным сердцем. Что теперь стало со всеми его высокими стремлениями к мирской славе и богатству? Что ему было теперь за дело до положения в обществе, до профессиональной репутации, до всего, что всего три дня назад привлекало его желания? Он считал их менее чем суетой и ничем. Один только вопрос заполнял теперь все его сердце, и это был вопрос: «Господь, что повелишь мне делать?»

Теперь он мог понять, что подразумевала Феодосия, когда так много говорила о послушании воле Учителя. С такими чувствами он въехал в город, не зная ничего из того, что произошло с его отъезда, не зная ничего о действии, которое его письмо произвело на Феодосию, ничего о ее крещении, ничего о собрании, которое проходило. Он увидел свет в здании суда и услышал пение; спешился, подошел к двери и узнал, что это баптистское собрание. Не задавая более вопросов, он вошел и сел.

Проповедь была о важности исповедания Христа христианами перед миром. И в конце было объявлено, что церковь готова принимать прошения о членстве, а желающие вступить приглашались занять назначенное место, пока братья будут петь гимн. Они едва начали вторую строфу, как профессор Джонс и мистер Перси поднялись с противоположных сторон комнаты. Ни один не сознавал, что другой в доме. Оба сердца были полны, и кто удивится, что, встретившись, они бросились в объятия друг друга и плакали на шее друг у друга!

Нужно ли рассказывать, как Феодосия опустила на лицо тяжелую вуаль и как слышно билось ее сердце, пока она ждала слов, которые разъяснят эту тайну?

Недолго ее держали в неизвестности. Мистер Перси первым рассказал о своем опыте благодати. Свое обращение он датировал лишь несколькими часами назад. «В этот самый день, — сказал он, — я впервые сумел постичь прощение своих грехов. Несколько лет назад я воображал, что обратился, но теперь убежден, что обманывал себя». Затем он начал с раннего сознания греха и рассказал историю своей связи с пресвитерианами и своего недавнего исследования вопроса о крещении. Хотя он был вполне убежден, что погружение есть единственное крещение, он чувствовал, что перемена церковных связей разрушила бы его мирские виды; и он рассказал, как его грех нашел его в далеком городе, какую муку ума он претерпевал последние два дня и как Богу было угодно изречь мир его душе, когда он ехал домой. Что он увидел свет в здании суда и, узнав, что это баптистское собрание, вошел с решением просить крещения.

Мне нет надобности задерживать читателя рассказом об опыте благодати, которым поделился профессор Джонс. Нет надобности и пытаться описать чувства Феодосии, ее матери или миссис Джонс, пока разыгрывалась эта сцена. Скажу просто, что дядя Джонс и мистер Перси с полудюжиной других были приняты, и временем их крещения назначили утро воскресенья.

Десятый вечер занятий

Посвященный главным образом ⏎ предмету ⏎ «закрытого причастия».

Десятый вечер занятий

По просьбе миссис Джонс, высказанной накануне вечером, когда ее гости собирались уходить, наше общество исследователей собралось в ее доме, чтобы выслушать ее жалобу на закрытое причастие. Этот предмет приобрел теперь для нее новый и трогательный интерес. Он связался с ее домашними привязанностями. Она чувствовала, что отныне в весьма важном смысле будет отделена от мужа; и хотя с той минуты, как увидела, что он решился креститься, из учтивости и привязанности воздерживалась от дальнейших доводов ему, сердце ее было полно доводов, которые ей не терпелось излить на кого-нибудь другого, показывая, что, по крайней мере в этом отношении, баптисты самые нетерпимые, себялюбивые, самодовольные и немилосердные люди из всех, кто когда-либо заслуживал имя христиан. Миссис Эрнест, хотя придерживалась того же мнения, пока ее дочь и брат не оказались связанными с людьми, которых она прежде так осуждала, теперь была почти готова признать, что они могут быть правы и в этом, как и в другом. По правде, она была подобна огромному множеству людей обоего пола во всех наших религиозных обществах, не имеющих никакого собственного мнения ни по какому спорному пункту веры и практики. Она всегда полностью верила в ученость и благочестие своего брата Джонса и своего пастора Джонсона. Что говорили они, то истинно, она никогда и не думала сомневаться. Они были для нее непогрешимы, как священник для католика. Какое ей дело до этих запутанных вопросов? Не пастор ли провел жизнь, изучая их? И не за это ли отчасти ему и платят, чтобы он думал за народ и говорил, какова истинная вера и практика евангельской церкви?

Но теперь, когда ее брат усомнился в слове пастора и даже Феодосия взяла над ним верх в споре, ее уверенность исчезла; ум ее был весь расстроен; она не знала, где искать истину; ей нужно время, чтобы заново выбрать духовного вождя, и, делая это, она, вероятно, поддастся больше чувствам, чем рассудку.

Мистер Кортни застал миссис Эрнест и Феодосию ожидающими его, когда зашел, чтобы проводить их в дом профессора; и даже Эдвин усердно учил уроки, чтобы выгадать время пойти с ними и послушать обсуждение. По прибытии они обнаружили, что преподобный доктор Макнот, президент колледжа, зашел выпить по-дружески чашку чая и по настоятельной просьбе профессора и миссис Джонс согласился остаться и принять участие в разговоре. Дядя Джонс на минуту вышел, и миссис Джонс завела разговор, сказав:

— Не находите ли вы тяжелым, доктор, что мой муж поставил себя в такое положение, которое навсегда помешает нам вместе причащаться за столом Господним? Признаюсь, у меня почти разрывается сердце, когда я об этом думаю.

— Это в самом деле кажется тяжелым, сударыня; но мы все знаем, что профессор Джонс лишь действовал согласно требованиям своей совести. Не думаю, чтобы кто-либо, знающий его, мог найти причину упрекать его в чем-либо, кроме слишком большой поспешности в принятии решения. Если бы он потратил больше времени и исследовал весь предмет с надлежащей тщательностью, он должен был прийти к другим заключениям.

— Нет, доктор, мистер Джонс не действовал поспешно. Для него это не новый предмет. Он трудился над ним месяцами, и я боялась, чем это кончится. Он исследовал его с самым внимательным тщанием и решил с хладнокровным и молитвенным обдумыванием. Он знает каждый вершок земли, по которой прошел, и может дать вам причину каждой перемены мнения, какую совершил. Он не тот человек, чтобы легко менять веру после поверхностного исследования; и это-то меня так тревожит. Я знаю, что когда его ум однажды решился и он открыто выразил свое убеждение, он неподвижен, как Гибралтарская скала. У меня нет надежды когда-либо вернуть его. Его путь и мой отныне разделены: я пресвитерианка, он баптист. Он оставит свое профессорство; он займется служением. Я буду ходить слушать его проповеди; я буду присутствовать, когда он будет совершать Вечерю Господню, и ни я, ни его сестра здесь, которая любит его больше всех на свете, кроме меня, ни одна из нас не сможет приобщиться элементам за столом, где будет председательствовать наш собственный брат и муж. Он будет обязан отвергнуть нас из общества тех, кого назовет святыми Божиими, как будто мы не христианки и не надеемся вместе причащаться на небесах.

— Что до меня, — сказала миссис Эрнест, — если брат станет когда-либо пастором церкви и сочтет, что мне следует креститься, я позволю ему крестить меня. Подозреваю, что он так же способен судить о смысле Писания, как и мистер Джонсон, если бы только приложил те же труды к его изучению. Но я не вижу, почему баптисты не могут поступать, как другие христиане. Мы всегда приглашаем их к нашему столу, почему бы им не приглашать нас к своему? Разве мы все не уповаем на одного Спасителя и разве мы не стремимся к одному небу? Интересно, они ожидают, что там будет два стола и они смогут сесть отдельно в самом присутствии Иисуса, а всех, кто не побывал под водой, отправят в другое помещение? Нет, нет! мы все будем причащаться вместе там, и мы все должны причащаться вместе здесь. Я не виню брата или Феодосию за то, что они стали баптистами, ибо знаю, что их принудило к этому чувство долга; но я виню баптистов за то, что они так нетерпимы и немилосердны и ведут себя так, будто никто, кроме них самих, недостаточно хорош для неба; и я не вижу, чтобы они были намного лучше других людей, в конце концов.

— Вы ставите дело на верное основание, — ответил доктор Макнот. — Каждый человек должен быть вполне удостоверен в своем уме и затем должен быть вправе действовать по своим убеждениям долга. Мы требуем этого для себя, мы должны уступить это другим. Если кто-либо чувствует, что не может повиноваться Христу, не будучи погруженным, пусть погружается; но пусть не говорит, что поскольку его совесть требует погружения, то и совесть каждого должна его требовать. Я исповедую любовь к Господу Иисусу и желаю искренне и честно, если я знаю свое сердце, повиноваться всем Его заповедям. Но в то время как профессор Джонс вполне убежден, что Господь повелел нам погружаться после того, как мы уверуем, я столь же вполне убежден, что Он повелел нам быть окропленными, пока мы были еще несознательными младенцами. Моя совесть, следовательно, удовлетворена; а если бы я был погружен, я совершил бы тяжкий грех, ибо делал бы в мнимом послушании Христу то, чего Христос никогда не повелевал. Баптисты не имеют права просить меня нарушить мою совесть, и (говорю это со всем подобающим вам уважением, мистер Кортни) не имеют никакого права исключать меня от стола Господня за то, что я не делаю того, что считаю грехом.

— Вы представляете предмет в очень сильном свете, — ответил мистер Кортни, — и я рад, что вы это делаете. Я хочу встретить это затруднение честно и откровенно. Я не ищу уловок и готов подчинить нашу веру и нашу практику, в этом и каждом ином пункте, самым строгим и суровым библейским испытаниям. Если мы неправы, ни один народ в мире не должен спешить исправиться скорее нас, у которых нет иного закона, кроме Писания, и иного вождя, кроме Христа. А теперь рассмотрим ваш довод. Вы говорите, что церковь не имеет библейского права исключать от своего общения любого, кто исповедует любовь к Господу Иисусу и желает повиноваться всем Его заповедям, смотрит ли он на эти заповеди в том же свете, что и церковь, или нет. Очень многие исповедующие христиане, кажется, видят предмет в том же свете. Они говорят, что это стол Господень; и так как он Его, а не наш, церковь, в которой стол накрыт, не имеет права исключать от него кого-либо, кто исповедует любовь к Господу и желает к нему приступить.

— Конечно, — сказала миссис Джонс. — Я не понимаю, как какое-либо собрание христиан могло когда-либо чувствовать себя расположенным присвоить себе власть определять, кто будет и кто не будет приступать к столу Господню, или на каком основании они могут опираться, предъявляя столь дерзкое притязание.

— Несомненно, поэтому, — мягко ответил мистер Кортни, — вы сочтете великим проявлением личной самоуверенности или баптистского самомнения с моей стороны, когда я уверяю вас, что могу доказать не только к моему собственному удовлетворению, но и к вашему и доктора Макнота:

— I. Что каждая церковь Христова имеет исключительное право внутри себя решать, кто будет участником ее общения.

— II. Что все младенцекрещенцы, включая пресвитериан, привыкли признавать и осуществлять это право на тех же общих основаниях, что и баптисты; и

— III. Что никакая церковь не может отказаться или пренебречь осуществлением этого права, не будучи виновной в открытом мятеже против положительных требований закона Христа.

— Не знаю, — ответила она, — что вы сможете сделать с первым и последним из ваших трех положений; но уверена, что вы не заставите меня поверить, что пресвитериане и методисты верят в закрытое причастие или практикуют его, как баптисты. Вы и мой муж доказали столько странных вещей из Писаний с тех пор, как он занялся этим исследованием, что я не стану отрицать, что вы можете доказать все, что говорите, что зависит от них. Но веру и практику нашей церкви, уверена, я знаю не хуже вас. И знаю, что мы никогда не ставили вокруг нашего стола таких ограничений, какие вы постоянно ставите вокруг вашего. Мы всегда считали его столом Господним и постоянно приглашаем к нашему причастию всех, кто исповедует любовь к имени Иисуса.

— Вы почти искушаете меня, сударыня, доказать сначала мое второе положение и сразу показать вам, что вы, пресвитериане, так же закрыты в причастии, как и мы, и что единственная разница между нами в том, что вы открытее в крещении.

— Хотелось бы, чтобы вы так и сделали, и тогда, думаю, я лучше смогу следить за вашим доказательством по другим пунктам.

— Хорошо; раз вы того желаете, мы займемся этим сначала, а затем вернемся к другим. Если я вас правильно понял, вы считаете, что все, исповедующие любовь к Господу Иисусу, должны быть приглашены к Его столу и что практика вашего народа согласуется с этим правилом.

— Конечно; это стол Господень, а не наш. И мы не берем на себя определять пригодность приступающих к нему. Пусть каждый судит сам за себя. «перед своим хозяином стоит он или падает»; кто думает, что имеет любовь Иисуса в сердце, пусть приходит.

— Значит, вы, разумеется, приглашаете римского католика, которого считаете последователем и подданным антихриста, человека греха, великого врага и гонителя церкви, о котором было предсказано, что «изнурять святых Всевышнего». Он заверит вас, что хотя он любит, почитает и поклоняется Пресвятой Деве, Матери Божией, он любит также и Ее Сына, святого Младенца Иисуса. И заверит вас, кроме того, что его совесть абсолютно требует от него быть настоящим созданием папы, каковым он, как известно, и является. Если бы он отрекся от своей веры и практики, он чувствует, что был бы виновен в смертном грехе. Разумеется, доктор, вы не исключили бы его «за то, что он не делает того, что считал бы грехом».

— Затем есть унитарий. Он утверждает, что любит Христа и радуется служению Ему, хотя отрицает Его божество и считает Его лишь созданием. Он искренен и честен в своей вере; конечно, вы встречаете его радушно. Он говорит, что не мог бы поклоняться Христу, не будучи виновным в идолопоклонстве, а никакой идолопоклонник не имеет части в Царстве Небесном. Вы, конечно, не отвергнете его за то, что он не делает того, что, как он честно верит, подвергло бы его душу опасности погибели.

— А рядом с ним стоит универсалист. Вы приглашаете его, разумеется, ибо он говорит, что любит Христа больше, чем любой из нас, и имеет больше оснований любить Его. Мы можем любить Его лишь как Спасителя верующих и кающихся, а он может любить Его как Спасителя всего человеческого рода; и он заверит вас, что счел бы бесчестием для Бога осуждать душу на вечное наказание за немногие грехи, которые он мог бы совершить в этой жизни, и что почувствовал бы себя страшно виновным, если бы решился в сердце своем поверить, что Он это сделает. И я уверен, доктор, что вы не смогли бы по правилу, которое вы установили недавно, исключить его за неверие в то, во что, по его мнению, он не мог бы поверить без греха.

— Есть также много людей в мире, приходящих на ваши собрания, никогда не связавших себя с каким-либо религиозным обществом, которые тем не менее порой громко исповедуют свою любовь к Иисусу. Они благодарят своего Бога, что они гораздо лучше многих членов вашей церкви. Они не только заверят вас, что любят Бога больше, чем вы или я, но могут похвастаться, что всегда любили Его и никогда не делали многого, если вообще чего-либо, в чем, по их мнению, Он может на них жаловаться. На каком основании вы можете исключить этих, поскольку, по вашему правилу, это стол Господень и каждый вправе сам судить о своей пригодности приступать к нему? Как смеете вы сказать, что каждый и все эти не придут и не наполнят вашего стола всякий раз, как расстилается скатерть, смешиваясь с вами как во всем равные вам и показывая миру, что они во всех отношениях в равной мере имеют право на эту великую и отличительную привилегию церкви Иисуса Христа?

— О нет, мистер Кортни, я не это имела в виду. Я не хочу причащаться с римскими католиками, или унитариями, или универсалистами, или неисповедующими; и мы, пресвитериане, никогда не привыкли приглашать к нашему столу таких людей. Все, что я хотела сказать, это что мы приглашаем всех, кого имеем основание считать обращенными мужчинами или женщинами и кто сделал открытое исповедание своей веры во Христа.

— Ах, сударыня, это совсем другое, чем приглашать всех исповедующих любовь к Господу стола. Значит, в конце концов, вы, а не они, должны быть судьей их пригодности. Но согласится ли доктор Макнот с этим новым правилом? Он говорит, если я его правильно понял: «Никакая церковь не имеет права и не должна иметь склонности исключать от стола Господня любого, кто исповедует любовь к Господу Иисусу и желание повиноваться всем Его заповедям и кто искренен и честен в своем убеждении, что его вера и практика правильны, как бы широко они ни отличались от веры и практики церкви, в общение которой он стремится».

— Быть может, я выразился несколько слишком свободно, — ответил доктор. — Я не собирался сказать, что церковь не должна иметь никакого усмотрения в этом деле; а лишь что она не имеет права исключать тех, кого признает подлинными и евангельскими христианами. Вы, баптисты, не притворяетесь, будто сомневаетесь (по крайней мере часто так говорите), что пресвитериане и методисты и члены других евангельских церквей так же хорошие христиане, как вы сами, и во всех отношениях так же достойны и способны к столу Господню, как вы, кроме разве того, что мы не побывали под водой; а поскольку нам мешает идти под воду наше совестливое уважение к тому, что мы понимаем как заповеди Христа, вы не имеете права и не должны иметь расположения исключать нас на этом основании.

— Оставьте пока баптистов, доктор. Мы дойдем до них вскоре. Мы сейчас исследуем практику пресвитериан и принципы, на которых она основана, и мы продвинулись вот до чего. Вы не оставляете, по-видимому, каждому самому определять за себя свою пригодность к причащению. Вы не приглашаете всех, кто считает себя достойными и способными, а лишь тех, кого вы имеете основание считать обращенными или возрожденными, и свидетельство, по которому вы считаете их таковыми, есть тот факт, что они члены в добром положении в какой-либо из тех церквей, которые требуют свидетельства обращения как предварительного условия членства.

— Именно так, сэр, — ответил доктор. — Я не мог бы лучше описать нашу практику сам.

— Но есть еще одно, что вы, пресвитериане, требуете кроме свидетельства обращения, и от чего вы откажетесь не больше, чем от этого.

— И что же это, скажите, пожалуйста? — спросила миссис Джонс. — Вы, кажется, знаете о нас больше, чем мы сами.

— Вы сами ответите на свой вопрос, сударыня. Когда кто-либо, ранее не бывший членом никакого религиозного вероисповедания, обращается от своих грехов, кается и веруют, и дает добрые свидетельства того, что стал новой тварью во Христе Иисусе, приглашаете ли вы его тотчас, без каких-либо иных предварительных условий, к вашему столу причастия?

— Конечно, приглашаем, как только он сделал публичное исповедание и соединился с церковью. Мы, разумеется, не могли бы пригласить того, кто не был членом никакой церкви.

— Прекрасно; но каким образом он становится членом? Не принимается ли он через установление крещения?

— Конечно; если он не был крещен в младенчестве, он должен быть крещен. Крещение есть дверь входа в церковь, и никто не может быть членом, кто не был крещен.

— Быть может, доктор, вы лучше знакомы с практикой вашего вероисповедания, чем миссис Джонс. Согласны ли вы с ней, что никто не признается полным членом, пока не крещен; или вы приглашаете его тотчас к своему столу, как только убеждены, что он обращенный человек?

— Наши правила по этому вопросу, — ответил доктор, — ясно изложены на страницах 504 и 505 Исповедания веры, «О допущении лиц к запечатлевающим установлениям»:

— «Дети, рожденные в ограде видимой церкви и посвященные Богу в крещении, находятся под надзором и управлением церкви и должны быть обучены читать и повторять Катехизис, Апостольский символ веры и Молитву Господню. Их надлежит научить молиться, гнушаться греха, бояться Бога и повиноваться Господу Иисусу Христу; и когда они достигнут возраста рассудительности, если они свободны от соблазна, выглядят трезвыми и твердыми и имеют достаточное знание, чтобы различать Тело Господне, им следует сообщить, что их долг и привилегия приходить к Вечере Господней». «Когда некрещеные лица просят о допущении в церковь, они в обычных случаях, удовлетворив относительно своего знания и благочестия, должны сделать публичное исповедание своей веры в присутствии собрания и затем быть крещены».

— А на странице 456, — отозвался мистер Кортни, — вы найдете такое правило: «Все крещеные лица суть члены церкви, находятся под ее попечением и подчинены ее управлению и дисциплине; и когда они достигли возраста рассудительности, они обязаны исполнять все обязанности членов церкви».

— Таким образом, по-видимому, хотя вы по вашему «Исповеданию веры» вправе обходиться без какого-либо публичного исповедания веры в случае крещеных в младенчестве, вы не должны обходиться без крещения. Все крещеные, обращенные или необращенные, когда достигают возраста рассудительности, «обязаны исполнять все обязанности членов церкви». И если совершение Святой Вечери есть одна из обязанностей членов церкви, они обязаны причащаться; но никто из тех, кого вы считаете некрещеным, как бы благочестив он ни был, не может быть допущен к вашему столу, так же как никто из тех, кого мы считаем некрещеным, не может прийти к нашему. В чем же тогда разница между вашей практикой и нашей? В чем ваше причастие более открыто, чем наше? Просто и единственно в этом: что вы, по странице 456 вашего Исповедания веры, допускаете нерелигиозных и необращенных, никогда даже не исповедовавших себя предметами возрождающей благодати, лишь бы они были крещены в младенчестве, тогда как мы не допускаем никого, кто сам не сделал достоверного исповедания своего покаяния и веры. Я, однако, отдам вам справедливость, сказав, что многие из ваших церквей в этой стране настолько отвергают собственные правила, что не приглашают и не требуют, чтобы крещеные дети приходили к столу Господню, пока не дадут свидетельства обращения; и эти общества и мы, следовательно, стоим на одном и том же основании, то есть мы оба требуем свидетельства как обращения, так и крещения, прежде чем допустить или пригласить кого-либо к нашему причастию.

— Но все же, — сказала миссис Эрнест, — мы не можем стоять на одной почве, ибо мы всегда приглашаем вас, а вы никогда не приглашаете нас.

— Причина не в том, сударыня, что мы не действуем на том же принципе, а в том, что мы расходимся относительно того, что такое крещение, и, следовательно, относительно того, кто был крещен. Вы считаете крещеными всех, кто был окроплен в младенчестве. Мы считаем крещеными только тех, кто был погружен по исповеданию своей веры. Но вы так же не распространяете своего приглашения к причастию на тех, кого считаете некрещеным, как и мы. Ваше крещение простирается дальше нашего, но ваше приглашение к причастию никогда не простирается за пределы вашего крещения. Разве вы не видите, следовательно, что все наше различие во мнениях просто о крещении, а не о причащении? Покажите нам, что окропление младенцев есть библейское крещение, и мы можем и немедленно распространим наше приглашение к причастию так, чтобы охватить вас всех. Но пока вы не можете показать нам этого, вы, конечно, не можете просить нас приглашать тех, кого мы считаем некрещеными, тогда как вы не можете приглашать тех, кого считаете некрещеными?

— За исключением случая детей ваших собственных членов церкви, вы требуете и обращения, и крещения как предварительных условий причастия. И по большей части в этой стране, хотя и не в Европе, вы настолько отвергаете свое Исповедание, что требуете этого даже от них. Вы отказываетесь причащаться с универсалистами, и унитариями, и римскими католиками, потому что, хотя вы думаете, что они были крещены, вы не веруете, что они испытали возрождение Евангелия. Вы отказываетесь причащаться с недавно обращенным, хотя убеждены, что он действительно родился свыше, пока он публично не исповедал своей веры и не был крещен. На этом основании профессор Моисей Стюарт, один из ваших искуснейших писателей и ученейших людей, говорил, что если благочестивый член общества квакеров или Друзей настолько отступит от своих принципов, что пожелает причащаться с ним за столом Господним, он должен отказать, если тот сначала не будет крещен.

— Точно так же и у нас. Мы тоже требуем свидетельства как обращения, так и крещения. Мы просим не больше и не меньше, чем вы. Удовлетворены ли вы? Или нам потратить еще время на этот пункт?

— Мне не нужно было говорить, — ответил доктор, — что пресвитериане требуют крещения как предварительного условия причастия. Никто никогда не сомневался в этом, насколько мне известно. Уверен, ни у кого никогда не было причины сомневаться.

— На каком же основании тогда вы так горько жалуетесь на нас, раз мы не требуем ничего большего, чем вы?

— Мы не жалуемся на вас за требование крещения как необходимого и неизменного предварительного условия причастия, а за требование погружения, и таким образом противопоставление вашего суждения суждению всего христианского мира. Вы не только требуете крещения, но должны иметь ваше собственное крещение, тогда как мы принимаем крещение всех других вероисповеданий, включая ваше. Как же вы можете говорить, что мы стоим на одной почве?

— Я не говорю, что мы стоим на одной почве в отношении крещения. Здесь, я знаю, мы расходимся так далеко, как несколько капель, окропленных на лоб несознательного младенца, расходятся с погружением верующего христианина, мужчины или женщины, в жидкую могилу. Но в отношении причащения мы согласны, по крайней мере в той мере, в какой это касается обсуждаемого предмета. То есть мы оба требуем крещения как подготовки к библейскому приступлению к столу Господню. Это вы свободно признаете. Вы признаете также, что ни одна пресвитерианская церковь не имеет обыкновения приглашать или допускать к вашему причастию тех, кого вы считаете некрещеными. Вы признаете, кроме того, что у вас есть где-то, в том, что вы называете «Пресвитерианской церковью», власть исключать от вашего причастия тех, кого вы сочтете недостойными. Мне, следовательно, нет надобности останавливаться дольше на этом пункте. Вы не можете отрицать, что я вполне установил мое второе положение, которое, как вы помните, было таким: что церкви младенцекрещенцев, даже пресвитериане, как и баптисты, привыкли признавать и осуществлять право самим определять, кого уместно и целесообразно допускать к своему причастию. И я доказал также, что вы, как и мы, отказываетесь допускать всякого, кто, по вашему мнению, не был крещен.

— До сих пор мы вполне согласны; но так как вы считаете крещеными многих, кого мы считаем некрещеными, вы можете пригласить многих, кому мы должны отказать. Вот, следовательно, суть всего спора. Теперь позвольте задать вам один вопрос. Не притязает ли Пресвитерианская церковь на право решать для себя, что такое крещение, согласно ее пониманию Писаний, и не осуществляет ли она его?

— Конечно, притязает, — ответил доктор, — и вы можете найти ее решение с доказательными текстами, на которых оно основано, записанное на странице 146 Исповедания веры: «Погружение лица в воду не необходимо; но крещение правильно совершается обливанием или окроплением».

— Почему же тогда вы или кто-либо другой должен жаловаться, если баптистская церковь почувствует, что она имеет равное право решать для себя согласно своему пониманию Писаний, и выскажет свое мнение и доказательные тексты, на которых оно основано? И что, если она придет к заключению, что «погружение лица в воду необходимо» и что крещение вовсе не может совершаться «обливанием» или «окроплением»? Что тогда? Должна ли она действовать так, как будто не верит этому? Должна ли она подчинить свое суждение вашему и принимать как крещение, по вашей рекомендации, то, что она торжественно верит и заявляет не есть крещение? А между тем именно этого вы так скромно требуете от нее, когда отрицаете за ней право исключать от своего причастия окропленных и облитых членов обществ младенцекрещенцев. Если окропление и обливание не крещение, то они не были крещены; а если они не были крещены, то они не подготовлены библейски к причастию.

— Но как же выяснено так твердо, — спросила миссис Эрнест, — что никому нельзя позволить причащаться, кто не был крещен? Я знаю, это общая практика церквей всех вероисповеданий, но не помню никакого прямого заявления Писания, на котором оно основано.

— Нет необходимости, сударыня, в прямом предписании, когда у нас есть ясный и недвусмысленный пример. Но в отношении этого пункта у нас есть то, что равносильно обоим.

— У нас есть часто повторяемая заповедь: покайтесь и крестись, веруй и крестись, показывающая, что крещение тотчас должно следовать за покаянием и верой без какого-либо промежуточного действия. Затем у нас есть неизменный пример, много тысяч раз повторенный, показывающий, что эта заповедь так понималась и так буквально исполнялась. Они веровали и были крещены. Крещение тотчас следовало за исповеданием их веры, не оставляя времени для соблюдения какого-либо другого обряда между ними; и затем мы читаем в Деяния 2:46, что после их крещения они пребывали «в преломлении хлеба».

— Кроме того, таинство Вечери есть церковное установление. Оно было предназначено для соблюдения церковью, собравшейся вместе в церковном качестве. И, разумеется, никто не мог участвовать в нем, кроме членов церкви. А никто никогда не считался членом церкви, пока не был крещен. Это была дверь входа, вводный обряд, которым человек принимался в народ Божий и соединялся с ним и таким образом получал право на привилегии видимого Царства Христова. Поэтому Апостол, пиша к древним церквам, часто упоминал об их крещении, всегда обращаясь к ним как к крещеным, облекшимся во Христа в крещении, погребенным с Ним крещением, соединенным с Ним через крещение, в известном смысле возрожденным крещением и в некотором роде спасенным крещением. Это так очевидно, что ни одна секта или вероисповедание никогда не считали некрещеных членами церкви и причастниками. Баптисты открытого причастия, насколько мне известно, суть первые и единственные христиане, защищавшие дание причастия тем, кого они считали некрещеными.

— Тот благочестивый, ученый человек и превосходный комментатор доктор Додридж, автор «Зарождения и развития религии в душе» и многих других превосходных сочинений, говорит: «Достоверно, что христиан вообще древнейшие Отцы всегда называли крещеными лицами, и достоверно также, насколько простирается наше знание первоначального христианства, что ни одно некрещеное лицо не принимало Вечери Господней». (Разные сочинения, с. 510.) Доктор Уолл, великий поборник младенцекрещения, прямо говорит: «Ни одна церковь никогда не давала причастия никому до крещения». «Среди всех нелепостей, когда-либо исповедовавшихся, никто никогда не утверждал, что кто-либо должен приобщаться до крещения». Лорд-канцлер Кинг из Англиканской церкви в своем труде о Церкви говорит на странице 196: «Крещение всегда предшествовало Вечере Господней, и никто никогда не принимал Евхаристии, пока не был крещен». А тем, кто мог бы иметь на этот счет сомнение, он указывает на свидетельство Иустина Мученика, описывающего практику первоначальных церквей в своей знаменитой «Апологии», обращенной к римскому императору около 138 или 139 года от Р. Х. Вы найдете перевод той части этого памятного документа, которая относится к этому предмету, у одного из ваших собственных историков, преподобного Лаймана Коулмана в «Апостольской и первоначальной церкви», страница 340. «После крещения верующего и приобщения его к нам мы приводим его к братьям, как они называются, туда, где они собрались, чтобы усердно возносить общую молитву за себя, за просвещенного и за всех людей повсюду, чтобы мы жили достойно истины, которую узнали, и оказались сохранившими заповеди, дабы быть спасенными спасением вечным. По молитве мы приветствуем друг друга лобзанием. После этого предстоятелю приносятся хлеб и чаша вина с водой, которые он берет и возносит хвалу» и так далее.

— О, довольно, мистер Кортни. Я не хотела знать, что сказал об этом Иустин Мученик, или лорд Кинг, или доктор Уолл, или кто-либо еще, а только что есть в Писаниях. Если я правильно понимаю, вы, баптисты, утверждаете, что ваша вера и практика опираются исключительно на них.

— Это совершенно верно, миссис Эрнест; но я подумал, что вам может быть приятно знать, что те же Писания, которые привели нас к требованию крещения как существенного предварительного условия причастия, были равным образом способны убедить всех наших ученейших и ревностнейших противников, так что в чем бы ни расходились мы в остальном, в этом мы согласны. Одна секта самих баптистов, насколько я знаю, первые и единственные люди, пытавшиеся показать из Писаний, что причастие церкви может быть разделено с некрещеными; и они были приведены к этому, очевидно, желанием избавиться от упрека в закрытом причастии. Они не могли отрицать, что погружение есть единственное крещение, а потому не могли не считать своих окропленных братьев некрещеными и могли причащаться с ними, лишь отрицая, что крещение есть существенное предварительное условие Евхаристии. Но даже Роберт Холл, бывший вождем или по меньшей мере искуснейшим поборником своей секты, со всей своей огромной ученостью и превосходным красноречием, не смог убедить младенцекрещенцев, что им следует обходиться без крещения у своих причастников, хотя многие из них и некоторые баптисты и заявляют, что убеждены, будто баптистам следует обходиться без него в отношении желающих приступить к их столу. Но большая часть баптистских церквей все еще согласна со своими братьями-младенцекрещенцами в требовании крещения перед причастием, и мы должны продолжать так поступать, пока кто-либо не найдет в Писаниях какого-нибудь предписания или примера для изменения порядка, столь ясно установленного Христом и апостолами, который ставит на первое место покаяние и веру, затем крещение, а затем преломление хлеба и другие установления церкви Божией.

— Столь же очевидно, как только может быть что-либо очевидным, что если бы какой-нибудь иудей или язычник исповедал свою веру во Христа во дни апостолов, но пренебрег бы или отказался облечься во Христа в Его святом установлении крещения, его никогда не пригласили бы к привилегиям члена церкви.

— Разумеется, не был бы, — ответил доктор, — ибо тогда не было никакого места для сомнения в природе или субъектах крещения. Апостолы имели действие, наглядно поставленное перед их глазами самим Христом. И все люди знали, что имелось в виду, когда им повелевали креститься. Если кто-либо отказывался или пренебрегал повиноваться, это было prima facie свидетельством, что он не христианин и, следовательно, неподходящий субъект причастия. Это показывало, что он либо не верует, либо непослушен сердцем. Ранние церкви были поэтому обязаны отвергать всех, кто не желал креститься. Но теперь дело совсем иное. Способ крещения стал теперь, для многих умов, предметом великой неопределенности. Одни думают одно, другие другое; а некоторые думают, что это любое из трех. Итак, поскольку добрые христиане могут таким образом, ища и намереваясь делать правильное, все же впадать в неправильное, как может какая-либо церковь брать на себя решать, что один из этих способов правилен, а все прочие неправильны, и исключать таким образом всех, кто не соответствует ее мерилу? Ибо теперь несоответствие есть, не как во дни апостолов, свидетельство неверующего или мятежного духа, а лишь ошибочного понимания долга, в которое самый искренний и благочестивый христианин способен впасть.

— Признаю, доктор, что этот довод имеет много правдоподобия. Это лучшее, что можно предложить в пользу открытого причастия, и оно сумело обмануть умы некоторых выдающихся баптистов. Но теперь, если вы уделите мне откровенное внимание на несколько минут, я покажу вам, что он совершенно лишен библейского основания и логической силы.

— Вы говорите очень уверенно, сэр, и я охотно уделю вам внимание, которого вы требуете; но если вы можете сделать то, что говорите, я признаю, что вы мастер логики, ибо я считаю его совершенно неопровержимым.

— Я знаю, доктор, что это лучший и сильнейший довод, какой можно привести в пользу открытого причастия; и все же я уверен, что могу убедить вас, что он не должен иметь ни малейшего веса в решении этого спора, потому что у него нет даже тени основания в Слове Божием, на котором он мог бы покоиться. Но прежде чем я приступлю к нему далее, я с вашего согласия вернусь назад и займусь первым общим положением, которое я намеревался установить, когда мы начали это обсуждение, а именно, как вы помните: что каждая церковь Христова имеет исключительное право внутри себя решать, кто будет причастниками ее общения. Мы уже видели, каким образом ваша церковь и другие привыкли осуществлять это право. Это просто право определять, кто будет иметь право на привилегии членства, право, которое по необходимости должно принадлежать всякой такой организации для сохранения ее чистоты или непрерывности.

— Я не расположен, — сказал доктор, — спорить с вами об этом. Если баптистская церковь есть церковь Христова, я готов допустить, что в известных пределах она должна судить о пригодности своих членов и причастников.

— Каковы «пределы», доктор, о которых вы говорите?

— Требования Писаний. Она должна требовать лишь тех качеств, каких требуют Писания.

— Но кто должен судить о том, чего требуют Писания, доктор: церковь или просители ее общения?

— Она, разумеется, должна судить сама за себя. Писание дано ей для руководства. Она должна исследовать сама и руководствоваться своим пониманием его наставлений. Те, кто не принадлежит к ее членам, не могут иметь права диктовать ей в деле своего собственного принятия, это очевидно.

— Но что, доктор, если она после тщательного исследования Писаний придет к заключению, как и ваша церковь, что никому не дозволено причащаться, кто не был крещен?

— Тогда она, разумеется, будет поступать, как и мы: не допускать никого, кто не был крещен.

— Но предположим, что она придет к дополнительному заключению, что окропление и обливание не крещение и что, вопреки решению вашей церкви, погружение лица в воду необходимо для составления библейского крещения. Что тогда?

— Тогда, полагаю, она не должна допускать никого, кто не был таким образом «погружен», ибо она не может признать крещеными никаких других.

— Конечно, она не должна. Это очевидно. И теперь, доктор, надеюсь, вы видите ошибочность вашего хваленого довода за открытое причастие; ибо если каждая церковь должна решать для себя, кому причащаться, подчиняясь лишь законам Христа, и если она должна быть истолковательницей и судьей этих законов и придет к определению, что эти законы требуют, чтобы каждый причастник был погружен, что могла бы она сделать для тех, кого только окропили или облили? Не должна ли она отвергнуть их, как бы добры и благочестивы они ни были? Они могут быть искренни и честны, они могут быть разумны и учены; но не им решать этот вопрос за церковь. Находящиеся снаружи не могут диктовать условия причастия находящимся внутри. Церковь должна исследовать сама. Сама она должна решать, и по своему собственному решению она должна действовать. Что, если природа крещения в самом деле предмет сомнения для многих добрых и святых людей: она как церковь не имеет дела с их сомнениями, если они не ее собственные члены. Что, если добрые и благочестивые люди, стремясь идти правильно, действительно порой ошибаются: она как церковь не должна оставлять то, что она считает правильным, и тоже ошибаться, лишь чтобы приспособиться к ним. Напротив, она должна стоять твердо, как великая скала в пустыне, неподвижная и прочная веха, которую люди могут видеть издали в своих скитаниях и по ней быть возвращены на древние пути. Если другие, подобно мореходу в море без карты и компаса, блуждают туда и сюда, увлекаемые всяким ветром учения, она должна стоять, как маяк, о подножие которого ветры и волны бьются одинаково напрасно, стоять всегда прямо и посылать далеко через океан сомнений и неопределенностей спокойный и неизменный свет, по которому они могут направить свой путь в предназначенную гавань.

— Теперь взгляните на ваш довод еще раз. Во дни апостолов каждый определенно знал, что такое крещение, и каждая церковь была обязана исключать всех, кто не был крещен. Но теперь многие добрые и благочестивые люди стали сомневаться, что такое крещение. Одни думают одно, другие другое; и поэтому никакая церковь Иисуса Христа не должна иметь об этом никакого мнения; и каждый должен быть принят, кто считает себя крещеным. Церковь не имеет права решать даже того, что составляет самый акт, которым люди принимаются в ее члены, или того, кому будет дозволено пользоваться особыми и отличительными привилегиями членов. Все это должно быть предоставлено добрым и благочестивым, вне ее рядов, чтобы они определяли за нее. Если они имеют сомнения, она должна отказаться от своего права определять для себя и смиренно принимать тех, кто считает себя достойными и способными, хотя бы у нее самой не было никаких сомнений. Разве вы не видите, что если принцип, на котором покоится ваш довод, будет однажды допущен, он разрушит не только независимость, но и самую организацию церквей? Принцип таков: баптистская церковь решила, что определенные предварительные условия необходимы для ее членства или причастия; но есть некоторые лица вне ее рядов, которые думают, что она не должна требовать этих предварительных условий, и требуют привилегий членов церкви, не исполнив их. Церковь соглашается на их требование, допускает их на их условиях, оставляет свое суждение и отвергает свои правила; не теряет ли она тотчас свой отличительный характер и не перестает ли быть баптистской церковью? Церковь ли она вообще, когда посторонние издают для нее законы, решают за нее вопросы веры и практики и определяют, кто займет место членов за ее столом и по каким правилам она будет осуществлять свою дисциплину? Ибо если они определят, что она не имеет права исключить члена за отсутствие крещения, они могут, разумеется, с равным основанием определить, что она не имеет права исключить кого-либо по любой другой причине.

— Взгляните на ваш довод еще раз. Он принимает как данное, что поскольку вы и некоторые другие добрые и благочестивые люди сомневаетесь в природе акта крещения, то никто не может прийти к какой-либо достоверности относительно него; а потому никакая церковь Христова не имеет права предпринимать какое-либо решительное действие относительно него. Если это верно в отношении крещения, это, разумеется, столь же верно в отношении других вещей; и необходимым результатом будет то, что никакая церковь не имеет права в отношении какого бы то ни было предмета придерживаться мнений и действовать согласно им, если добрые и благочестивые люди других вероисповеданий случайно с ними расходятся. Ваш довод, если он вообще годен на что-нибудь, разрушает всякую независимость церкви и всякий суверенитет церкви и делает необходимым для каждой церкви Христовой идти и спрашивать тех, кто не принадлежит к ее членам и не имеет особого интереса в ее делах, во что ей верить, чему учить и что делать; и притом в отношении вопросов, которые для нее наиболее жизненно важны, затрагивающих самое ее существование, поскольку определяют для нее, кого ей допускать к привилегиям членства.

— О нет, мистер Кортни, я не намеревался намекать, что церковь не имеет права отказывать в членстве тем, кто искренне и честно расходится с ней в вопросах, по которым добрые люди не смогли согласиться. Но мы говорили лишь об эпизодическом причащении.

— Принцип тот же, доктор, будь причащение эпизодическим или постоянным. Если он может причаститься раз, почему не дважды? Если дважды, почему не десять раз, и в самом деле каждый раз, когда накрыт стол? И если он может по праву постоянно пользоваться этой особой и отличительной привилегией членства в церкви, то почему не всеми другими привилегиями? Если мы не имеем права исключать вас от причащения с нами эпизодически, то не имеем права исключать вас и постоянно; и если мы не имеем права исключать вас, не члена нашей церкви, то не могли бы, разумеется, исключить и члена по подобной причине. Ваше право определять для церкви условия ее причастия включает право определять для нее любой иной принцип веры или практики. Если вы можете диктовать, кому причащаться один раз, вы можете с равным основанием диктовать, кому причащаться постоянно. И все же вы скромно требуете от нас, поскольку, видите ли, вы и некоторые другие добрые и благочестивые люди сомневаетесь в природе крещения, уступить наши убеждения вашим сомнениям и уверяете нас, что мы не имеем права решать сами за себя о природе самого акта посвящения в наше членство, забывая, разумеется, что ваша собственная церковь положительно решила за себя на странице 146 Исповедания, где объявляет, что «погружение лица в воду не необходимо», и на странице 431 (глава VII Директория), где она категорически требует от служителя «крестить дитя водой, обливая или окропляя ею лицо дитяти, не добавляя никакой другой церемонии». Пресвитериане могут решать сами, что такое крещение; так могут методисты; так могут лютеране; так могут епископалы; так могут римские католики; так может всякий, кто решит, что это окропление или обливание. Но если баптисты притязают на ту же привилегию, их считают виновными в неслыханнейшем самомнении, и весь мир младенцекрещенцев желает знать, по какому праву они дерзают, как другие церкви, думать сами за себя, исследовать сами за себя и приходить к своим собственным заключениям; или, если им уж приходится думать, и исследовать, и решать, вы требуете знать, как они смеют воплощать свои убеждения на практике.

— О нет, мистер Кортни, мы не возражаем против того, чтобы вы решали за себя, — сказала миссис Джонс. — Мы возражаем против природы вашего решения. Если бы вы решили, как весь остальной христианский мир, что крещение есть окропление или обливание или что не важно, каким способом оно совершается, никто не мог бы возразить против осуществления вами отвлеченного права решать за себя. Но мы действительно считаем свидетельством либо нетерпимости, либо самомнения то, что вы противопоставляете свои мнения всему религиозному миру.

— Ваше понятие о независимости церкви, значит, просто таково: каждая баптистская церковь имеет полное и совершенное право думать и решать за себя во всех вопросах веры и практики, при условии, что она будет всегда думать и решать в точности так, как ваша церковь.

— Но, доктор, у меня есть еще одно возражение против вашего довода, заставляющее меня удивляться, как он мог хоть на миг обмануть какого-либо мыслящего баптиста, а именно что он предполагает и принимает как данное, как самое основание, на котором покоится, что никто теперь не может достоверно знать, каким был акт крещения. Во дни апостолов, говорите вы, не могло быть сомнения в этом, а потому все, кто не желал креститься, по необходимости должны были быть исключены; но теперь это так неопределенно, что добрые люди, желая идти правильно, могут ошибаться, и их не следует по этой причине исключать. Взглянем на это еще раз в таком свете. Апостолы знали, что такое крещение, ибо видели крещение самого Спасителя. Ранние церкви знали, ибо видели, как апостолы крестили по образцу, показанному Иисусом в Иордане. Но мы, живущие на этих краях земли, совершенно зависим в своих сведениях от писаного Слова Божия. Святой Дух вдохновения пытался передать нам письменно такое описание организации церкви и установлений видимого Царства Христова, чтобы мы могли продолжать их до конца времен; но Он так неряшливо справился с делом, что теперь совершенно невозможно выяснить, что Он имел в виду. Мы не можем знать ни того, кто были лица, подлежащие посвящению, ни того, каким действием они должны быть введены.

— Правда, Он повелел людям сначала веровать, а потом креститься. Правда, Он ни в одном случае не повелевал крестить никого, кто не уверовал. И в записи нет ни единого случая, когда крещен был бы кто-либо, кроме исповедующего верующего, нет и ни единого намека, прямого или косвенного, на крещение несознательного младенца. И все же люди говорят, что никто теперь не может достоверно определить, что Он не повелел и не требует теперь, чтобы маленьких младенцев, не способных ни веровать, ни совершать какого-либо разумного богослужебного действия, крестили и таким образом делали членами Его церквей.

— Правда, Его народ всегда называется обновленным и возрожденным народом, святым и особенным народом, ревнителем добрых дел. Церкви Писания были адресатами как деятельные, разумные и благочестивые люди. И мы знаем по печальному и частому наблюдению, что крещение младенца не возрождает его и не делает его святее, чем он был прежде. Мы знаем, что крещеные дети не вырастают от своего крещения служителями Бога и Его законов, и все же никто теперь не может сказать, что Христос не требовал, чтобы этих необращенных чад гнева и наследников ада вводили в Его церковь и числили среди ее членов.

— А затем, что касается акта посвящения, который Писания называют крещением, ваш довод принимает как данное, что никто теперь не может сказать, каким он был. Правда, самое слово заявляет, что это было погружение, если читать его так, как мы читаем в любой другой книге. Ни один ученый никогда не мечтал о том, что оно означает окроплять или обливать, ни в какой книге, кроме Библии, ни в какой части Библии, кроме Нового Завета, ни в каком месте Нового Завета, где оно не относится к установлению. Везде в другом месте его значение достаточно ясно. Когда Иосиф Флавий, писавший на том же языке и примерно в то же время, что и евангелисты, говорит о юноше, «крещенном» в озере до тех пор, пока он не утонул, ни один ученый никогда не сомневался, что юноша был окунут. Когда он говорит о корабле, «крещенном» в море, никто никогда не решался сомневаться, что он хотел сказать, что тот был потоплен. Никто никогда не сомневался, что имеет в виду Гиппократ, когда говорит о хирурге, «крестящем» зонд в рану. Никто не сомневается, что имеет в виду Гомер, когда говорит о кузнеце, «крестящем» огромный топор в воде, чтобы закалить сталь. Те, кто занимается обучением наших юношей знанию греческого языка, никогда не затрудняются в определении значения этого слова у любых поэтов, или философов, или историков Греции. Словари языка все согласны в том, что дают «окунать», «погружать» по крайней мере как его первичное и наиболее обычное значение; и ни один из них не дает «окроплять» или «обливать». И все же вы говорите, что никто не может достоверно сказать, что это слово означает окунать, а не окроплять или обливать.

— Правда, по свидетельству доктора Барнса, это слово употреблено в Новом Завете вместо еврейского слова «табал». И профессор Стюарт, один из ваших собственных искуснейших ученых, прямо говорит, что это слово табал всегда означает «окунать». Правда, что в пятнадцати местах, где, по словам доктора Барнса, оно встречается в Старом Завете, оно переведено «окунуть» или «погрузить» во всех, кроме одного, а там оно «окрашена», что предполагает предварительный акт погружения; и все же никто не может знать, что оно не означает окроплять или обливать.

— Правда, что ваши самые выдающиеся знатоки Библии, как Стюарт, Китто, Чалмерс и Макнайт, согласны, что оно означало погружать, и прямо заявляют, что погружение было действием, совершавшимся в первых церквах; и все же вы говорите, что никто не может достоверно знать, что именно Христос повелел и что церковь должна теперь требовать.

— Правда, Святой Дух, словно желая устранить самую возможность какого-либо недоразумения, делает частые и разнообразные намеки на него в Слове, говоря о нем как о погребении, об омовении и тому подобном. Правда, Он вдавался в подробности настолько, что разъяснил, что оно совершалось в «реках» и в местах, где было «много воды»; и что они сходили в воду, чтобы это сделать, и выходили из воды после того, как это было сделано; и все же мы не можем знать ничего о том, что это было.

— Правда, история ранних церквей, написанная самими окроплявшими, как магдебургские центуриаторы, Мосгейм и Неандер, ясно показывает, что, говоря языком Лондонского ежеквартального журнала, посвященного интересам Англиканской церкви: «Не может быть сомнения, что первоначальной формой крещения, самим значением слова, было полное погружение и что по меньшей мере четыре столетия всякая другая форма была либо неизвестна, либо рассматривалась как исключительный, почти чудовищный случай».

— Правда, мы можем показать по древним чинам и церковным канонам, что более тринадцати столетий это было единственным действием, признаваемым за крещение, кроме случаев тяжелой болезни.

— Правда, у нас есть самые безупречные записи, сделанные самими окроплявшими, показывающие самое время и способ перехода от погружения к окроплению и самое постановление папы, по власти которого это было сделано; и все же вы принимаете как данное, что никакая баптистская церковь не может ныне определить достоверно, что повелел Христос. И на этом основании вы требуете как права, чтобы она давала тем, кто подчинился папскому установлению окропления, под ложным впечатлением, что это было крещение, те же церковные привилегии, которые предлагает вошедшим в видимое Царство Христово через дверь, которую Он назначил.

— Если у вас есть какие-либо сомнения в природе крещения или в его субъектах, вы можете привести их, чего они стоят, пред судом Того, Кому все мы должны дать отчет; но вы не должны ожидать, что баптистские церкви будут разделять их или действовать так, как будто для них это дело, в котором есть хоть малейшая неопределенность. Если есть какие-либо две вещи, относительно которых они убеждены, что они ясно и определенно изложены в Слове Божием, то это что единственные лица, которым повелено креститься, суть верующие и что тем, кому повелено креститься, повелено быть погруженными. Они поэтому не имеют даже тени сомнения, что вы некрещены, и если крещение есть библейское предварительное условие, как вы сами верите и учите, то вы не подготовлены и не можете требовать от них причащения, разве что возьметесь решать за них, кого они будут считать крещеным.

— О, мы готовы признать, — ответила миссис Джонс, — что не можем требовать этого как права. Но учтивость, мистер Кортни. То, чего мы, может быть, не вправе требовать, мы, конечно, можем просить на основании христианской учтивости и доброты, я чуть не сказала, на основании простой вежливости. И теперь я прошу вас серьезно сказать, не считаете ли вы, что вы, баптисты, эгоистичны и неучтивы, мягко говоря, отказываясь приглашать за свой стол кого-либо, кроме погруженных верующих? Вы признаете, что другие так же хорошие христиане, как и вы, не так ли?

— Конечно; мы отказываем не потому, что вы не благочестивы, а потому, что вы не были крещены. И вы, как и мы, веруете, что Господь допускает не всех христиан, а только всех христиан, которые члены видимой церкви и были крещены. Вы никогда не приглашаете человека к вашему причастию только потому, что считаете его обращенным и хорошим христианином. Вы ждете, пока он вступит в церковь и будет крещен.

— Но мы полагаем, — сказала миссис Джонс, — что мы были крещены. Вы согласитесь, что мы так же искренни и честны в своих мнениях, как вы в ваших. Огромное большинство христианского мира считает наше мнение лучше обоснованным, чем ваше: не было ли бы поэтому уместно и подобающе с вашей стороны выказать столько уважения к решению более половины христианства и столько христианской широты к тем, кто по совести расходится с вами, чтобы распространить на них ваше приглашение не по праву, а исключительно из учтивости и вежливости?

— Христианской учтивостью, сударыня, никогда нельзя правильно назвать то, что требует жертвы христианским принципом; и я столь же охотно готов встретить требования открытого причастия на этом основании, как и на другом. Но прежде чем мы вступим в довод, я хотел бы вернуться назад и вызвать третье положение, которое я изложил в начале этого обсуждения, а именно: что никакая церковь не может ни пренебрегать, ни отказываться от осуществления права, данного ей ее Главой, сохранять чистоту своего причастия, не будучи виновной в открытом мятеже против положительных требований закона Христа.

— Мы уже видели, что каждая церковь обладает этим правом, и ясно, что из обладания им следует обязанность его осуществлять. Кто-то должен решать, кто будет причастниками; иначе нет преграды между церковью и миром. Если не каждый, кто хочет, может прийти, то кто должен решать, кто может? Мы отвечаем: сама церковь.

— По какому правилу?

— По закону Христа, изложенному в Его слове.

— Не может ли она пренебречь или отказаться решать для себя и предоставить посторонним приходить или не приходить, как им покажется лучшим?

— Нет; ибо Бог поставил ее стражем Своих установлений, которые поместил внутри ее врат.

— Но не может ли она изменить Его порядок и дать причастие сначала, а потом крещение?

— Нет; она, разумеется, должна руководствоваться Его законом.

— Не может ли она вовсе обойтись без крещения?

— Конечно, нет, если Его закон его требует.

— Не может ли она считать крещеными всех тех, кто считает себя крещеным?

— Нет; она должна руководствоваться Его Словом, как она его понимает, а не как его могут понимать те, кто вне ее рядов. Она должна исследовать и решать для себя. Она должна признавать и считать крещеными лишь тех, кто, по ее убеждению, действительно был крещен по библейскому образцу. Она не законодатель, а лишь исполнитель законов Христа. Она не вольна отменять их по каким-либо своим прихотям. Она не вольна и применять одну часть и не применять другую. Если, следовательно, Он требует крещения как предварительного условия причастия, она не смеет ни в каком случае отказываться или пренебрегать требовать того же. Она должна видеть, что Его правила исполняются, или она становится неверной вверенному ей и мятежницей против своего Господа.

— Если у вас есть какое-либо сомнение, что каждая церковь поставлена таким образом Христом стражем собственной чистоты и святости Его установлений, совершаемых в ее дверях, я отсылаю вас к Римлянам 14:5 и 2 Фесс. 3:6, где власть церкви определять, кого они примут, и обязанность церкви удаляться от каждого, кто поступает бесчинно, ясно признаны. Но как право, так и властная обязанность его постоянного, верного и беспристрастного осуществления следуют по необходимости из простого факта, что если церковь сама не исключает неподготовленных и недостойных, то некому это сделать; и этого нельзя сделать вовсе.

— Теперь я готов ответить на ваш вопрос о христианской учтивости отказа в приглашении некрещеных к нашему причастию. Позвольте мне изложить его для вас в надлежащей форме, и посмотрим, как это будет звучать. Предположим, что это день причастия в баптистской церкви и что ваша церковь в полном составе приходит к нашей двери и просит допущения к нашему столу, не как права, а на основании христианской учтивости. Вы говорите нам весьма ласково и любезно: дорогие братья во Христе, мы вполне убеждены, что ни одному некрещеному, по законам нашего Искупителя, никогда не следует разрешать приступать к Его столу. Мы никогда не позволяем приходить к нему в нашей церкви никому, кого мы не считаем крещеным. Мы не могли бы этого сделать, не согрешив против Бога. Мы очень хорошо знаем, братья, что вы действуете по тому же правилу. Вы согласны с нами, что было бы очень неправильно и греховно позволять приступать к вашему столу кому-либо, кого вы не считаете крещеным. Мы знаем также, что вы веруете, что мы не были крещены, а следовательно, что вы не можете позволить нам приступить, не совершив того, что сочли бы актом открытого и обдуманного мятежа против законов Христа. Но мы считаем вас всех христианскими джентльменами и леди, хорошо знакомыми с законами вежливости и христианской учтивости, и вам должно быть вполне очевидно, что эти законы требуют, чтобы вы пригласили нас к вашему причастию. Вы, конечно, не будете настолько невежливы, чтобы отказать нам.

— О, мистер Кортни, это уж слишком! Конечно, вы не имеете права смотреть на нас в таком свете!

— Я хорошо знаю, сударыня, что ваши люди не привыкли видеть в таком свете ваши притязания, чтобы мы приглашали вас к нашему причастию. Вы так привыкли думать о себе как о крещеных, что не можете вполне осознать, что другие могут думать иначе. Но так дело всегда должно представляться уму всякого хорошо осведомленного баптиста. И это отнюдь не худшее.

— Всегда и везде считается актом великой неучтивости просить кого-либо сделать то, что, как хорошо известно, он будет считать нравственным злом, даже если просят его лишь как частное лицо и в личном качестве. Но неучтивость гораздо больше, когда вы просите его как общественного человека, в его официальном качестве, в прямом и открытом противоречии с его заявленными и публично признанными убеждениями, сделать то, что, как вы не только знаете, он счел бы неправильным, но и что весь мир знает или мог бы знать, что он так сочтет; то, о чем он снова и снова публично заявлял, что не может этого сделать без тяжкого пренебрежения своими совестливыми убеждениями правды. Попросить, например, «Сына Трезвости», о котором вы знаете, что он связан обетом не пить опьяняющих напитков, о котором вы знаете, что он чувствует себя под особыми и торжественными обязательствами не пить, не просто пренебречь обязательством, о котором вы знаете и весь мир знает, что он признает его обязательным для своей совести, но просить его сделать это публично и официально как Сына Трезвости, в зале отделения, было бы чем-то вроде такого акта неучтивости, хотя гораздо менее вопиющим, чем просить баптиста, как баптиста, в его общественном качестве члена церкви, пренебречь своими обязательствами перед Спасителем, которыми должны сохраняться чистота церкви и святость установлений.

— О боже, нет! Пожалуйста, мистер Кортни, не думайте о нас так сурово. Я уверена, что никто из наших священников или членов никогда ничего подобного не имел в виду, когда приглашал вас к нашему причастию или жаловался, что вы не приглашаете нас к вашему. Мы никогда не думали, что для вас это дело совести.

— И почему же вам не думать об этом, когда мы проповедовали это с кафедры, и провозглашали через печать, и постоянно повторяли в частной беседе? Никто не обязан оставаться в неведении относительно той почвы, на которой стоят баптисты в этом вопросе. Их взгляды давно и ясно известны миру. Нет никого, кому есть на что жаловаться, кто не знал бы или не мог бы знать, что они не могут обойтись без того, что по совести считают христианским крещением; и что по этой причине, а не из-за какой-либо невежливости или неучтивости, они не допускают взаимного причастия с окропленными христианами.

— Но я еще не покончил с этим вопросом об учтивости. Я хочу, чтобы наши друзья-младенцекрещенцы видели в точности, где они стоят. После того как вы просили нас пренебречь самыми священными обязательствами, отречься от наших совестливых убеждений долга и как церковь в нашем собрании и официальном качестве отказаться повиноваться тому, что вы прекрасно знаете, мы все считаем непреложным законом Христа, и совершить акт, который, как вы прекрасно знаете, по нашему искреннему убеждению Он запретил; когда мы почтительно отказываемся это сделать и любезно излагаем вам наши причины, вы поднимаете громкий и бессмысленный крик о нетерпимости, о себялюбии, о невежестве и (простите, что я это скажу) о недостатке христианской учтивости; как будто для нас было неучтивее твердо противиться всем вашим уговорам пренебречь Словом нашего Господина, чем для вас, исповедующих, как и мы, любовь к Нему, просить нас об этом или жаловаться на нас за то, что мы этого не делаем.

— Но мы не просим вас делать то, что мы считаем неправильным.

— Нет, вы просите нас лишь делать то, что вы знаете, что мы считаем неправильным, а затем ругаете нас, потому что мы не смеем это сделать. Но оставим это. Думаю, доктор, вы нашли бы серьезные, если не непреодолимые, затруднения в вашем плане взаимного причастия с другими вероисповеданиями, над дисциплиной которых у вас нет никакой власти.

— Как так?

— Позвольте объяснить. Особая и отличительная привилегия члена церкви в добром положении в вашей церкви есть свобода приступать к столу Господню. Когда вы исключаете недостойных, им больше нельзя позволить сидеть с вами за этим священным пиром. Предположим теперь, что вы сегодня исключаете члена за ересь в учении или беспорядок в практике, а он завтра идет и присоединяется к другому вероисповеданию; разве он не может, по вашим принципам, тотчас вернуться и требовать места за вашим столом как член другого вероисповедания, хотя вы только что прогнали его как члена вашего собственного?

— Это, возможно, могло бы случиться; но не думаю, чтобы нас когда-либо сильно беспокоили случаи такого рода.

— Это потому, что ваше открытое причастие держится в теории, но редко приводится в практику. Если бы на деле существовало то взаимное причастие между вами и баптистами, которого многие из вас так желают, я могу представить, что это случалось бы очень часто, к полному разрушению всякой действенной дисциплины в обоих сообществах. Посмотрим. Вы требуете от всех ваших причастников, имеющих детей, чтобы они приводили их в церковь для крещения, не так ли?

— Разумеется; это священный долг всякого христианского родителя посвятить свое дитя Богу в этом святом установлении при первой же возможности.

— Очень хорошо. А теперь предположим, что кому-нибудь из них вздумается спросить у вас текст, на котором основано это требование. Вы можете, как вам прекрасно известно, перерыть весь Новый Завет от Матфея до Откровения и не найти ни единого предписания, ни единого примера. Вы попытались бы удовлетворить его многословной тарабарщиной о завете обрезания и тому подобном. Но он мог бы ответить: еврейских детей обрезывали на восьмой день, потому что Бог повелел так делать. Если же христианских детей надлежит крестить, покажите, где Он это повелел.

— Вы скажете: нет, но повеления не требовалось; их крестили само собой.

— Прекрасно. Тогда, разумеется, это делалось, и вы можете указать мне хотя бы один случай среди тысяч «и мужчин, и женщин», где был хоть один маленький ребенок. Но вы его не найдете. И он начинает сомневаться в уместности совершать как установление Христа то, чего Христос не повелевал. Его невозможно убедить приводить малышей в церковь. Вы увещеваете его и спорите с ним напрасно, и вам наконец приходится его исключить. Я читал о таком случае. Вы исключаете его, он приходит к нам, и мы его принимаем. Теперь он держится тех же мнений и повинен в тех же поступках. Но хотя вы не могли причащаться с ним как с членом вашей собственной церкви, потому что он был виновен в тяжком грехе отрицания крещения младенцев, вы с радостью примете его обратно в ближайшее же воскресенье как баптиста. Вы уговариваете его сесть за тот самый стол, от которого только что торжественно его отлучили. И, полагаю, если бы он отказался, вы потом бранили бы его как узколобого, себялюбивого, фанатичного и нетерпимого баптиста, который счел себя слишком хорошим, чтобы причащаться с другими христианами.

— То же самое могло бы случиться и с нами, и это дает еще одну причину, почему мы не можем причащаться с другими вероисповеданиями. Я говорил, что не можем, потому что вы, на наш взгляд, некрещены; и этого самого по себе достаточно как довода неопровержимого и исчерпывающего, даже если бы другого не было. Но есть и другая причина, вытекающая из церковной дисциплины. Возьмем для примера один случай. Некий служитель нашей церкви усвоил мысль, будто обряд окропления, который вы заимствовали у католиков, есть действительное крещение, и настаивает на введении его в наши церкви. Мы сочли бы это великим злом. Ради мира и чистоты нашего причастия мы тотчас исключили бы его и лишили бы его привилегий церкви. Он идет к вам, вы с радостью его принимаете, и на следующий же день он возвращается и требует как член вашей церкви тех привилегий, в которых мы только что торжественно ему отказали как члену нашей. Разве вы не видите, что это правило, доведенное до практики, неизбежно уничтожило бы силу всяких попыток церковной дисциплины?

— Но как же сами баптисты избегают этого затруднения между собой?

— Очень легко и просто. Право на наше причастие никогда не простирается дальше, чем досягает наша дисциплина.

— Тогда как же члены одной баптистской церкви могут требовать места за столом другой? Ведь если я правильно понимаю устройство вашей церкви, каждая из ваших церквей есть самостоятельное тело.

— Они не могут требовать этого как права, и наше приглашение к причастию распространяется из одной лишь учтивости на тех, чья вера и практика так сходны с нашими, что ни один человек не мог бы пребывать у них в добром положении, не будучи в таком же положении и у нас.

— Правило, принятое мистером Уэсли (Дисциплина, разд. 5), основанное в равной мере на началах Писания и на здравом смысле, по существу то же, что руководит нашей практикой. А именно: «никто не должен быть допущен к вечере Господней среди нас, если он повинен в каком-либо поступке, за который мы исключили бы члена нашей церкви». Как видите, это правило сразу обязывает нас отказывать всем, кто учит окроплению и практикует его вместо крещения, и всем, кто занимается тем, что мы считаем грешной, хотя и торжественной насмешкой, то есть крещением бессознательных младенцев, или любых других лиц, не сделавших личного и достоверного исповедания покаяния и веры согласно ясным требованиям Слова Божия, которое всегда и везде ставит покаяние и веру перед крещением, как ставит крещение перед причастием. К такому образу действий нас обязывает то торжественное и в высшей степени внушительное наставление апостола, 2 Фесс. 3:6: «Повелеваем же вам, братья, во имя нашего Господа Иисуса Христа, удаляться от каждого брата, который ходит бесчинно, а не по традиции, которую он принял от нас».

— Право, мистер Кортни, — сказала миссис Джонс, — я и не подозревала, что у вас, баптистов, такие хорошие и убедительные основания для вашей необыкновенной замкнутости; и обещаю вам, что больше никогда не стану на вас жаловаться. Больше того, если я когда-нибудь стану баптисткой, то буду баптисткой строгого причастия.

— Не понимаю, — сказала миссис Эрнест, — как можно, взяв Писание путеводителем, быть чем-либо иным; и я все время думала, что должно быть какое-то хорошее библейское основание, иначе Феодосия и ее дядя на это бы не согласились. Но теперь, как подумаю, я не слышала от них обоих ни слова на эту тему.

Читатель помнит, что в начале этого разговора профессор Джонс вышел из комнаты по причине, которая тогда осталась необъясненной. Он вернулся через несколько минут, но в разговоре участия не принимал, к которому, по-видимому, почти не чувствовал интереса. Миссис Джонс сразу заметила его рассеянный вид, столь непохожий на его обычное поведение, и несколько раз бросала тревожный взгляд на его лицо, надеясь прочесть на нем причину. Но она смогла узнать лишь, что причина как-то связана с Феодосией, которую он любил отцовской любовью. Всякий раз, когда она смотрела, его взор с выражением глубочайшей жалости покоился на его прелестной племяннице, которая участвовала в разговоре не больше, чем он сам. По правде, она мало с кем говорила с тех пор, как накануне вечером в здании суда появился мистер Перси. Рассказ о его опыте благодати и заявление о желании креститься поставили его в новые отношения к ней. Она не знала, что он тогда еще не видел ее письма, и однажды (но лишь на мгновение) в ее сердце закралась мысль, что вся эта перемена совершилась ради нее, а не ради Христа. Однако она в ту же секунду отогнала ее и весь день была готова встретить его снова на прежнем месте в своем сердце как своего нареченного и чувствовала, что может теперь любить его любовью еще более глубокой и сильной, более высокой, чистой и святой, чем та, которую она с такой мучительной борьбой пыталась задушить в сердце. Она думала, что он подойдет и заговорит с ней до ее ухода с собрания, но он, казалось, не заметил ее присутствия. Она была уверена, что он зайдет утром, но обед уже был на столе, а он не пришел. Должно быть, помешало это ее письмо; но ведь в нем не было никакого резкого выражения, ни единого недоброго слова. Разве не болело ее сердце от самой силы любви, когда она его писала? И вот она пыталась вспомнить его фраза за фразой, слово за словом, чтобы увидеть, не сказала ли она там чего-нибудь, чего не следовало.

Послеполуденные часы тянулись медленно. Она сидела у окна, откуда была видна дверь его конторы, но та ни разу не открылась. Она вслушивалась в каждый шаг по тротуару, но знакомой походки не слышала. Раз щелкнула щеколда входной двери, и она вскочила с места, и почувствовала, как кровь залила краской лицо и шею; но через мгновение села, потому что поняла, что это ее брат Эдвин. Мистер Кортни зашел после ужина. Мистер Перси еще не пришел; но она надеялась встретить его у дяди. Его там не было, и ее дух замкнулся в себе; и она сидела безмолвно и почти так же не сознавая происходящего вокруг, как мраморная статуя.

Когда дядя Джонс выходил, он отправился к доктору Вудрафу, двоюродному брату мистера Перси и вместе с тем самому преданному его другу и наперснику. Тот должен был быть шафером жениха в день ожидаемой свадьбы и только что вернулся от матери мистера Перси, где провел день подле того, чей земной путь, казалось, вскоре должен был завершиться. Он пришел, чтобы как можно бережнее сообщить Феодосии печальную весть.

Обстоятельства, как он изложил их профессору Джонсу, были вкратце таковы. Слуга, прислуживавший в конторе мистера Перси, пришел туда утром и нашел молодого человека лежащим ничком на полу с письмом Феодосии в руке. Когда слуга вошел, тот казался спящим. Слуга разбудил его и приподнял; но взгляд у него был такой дикий, лицо такое бледное, а слова (скорее бормотанье, чем речь) такие странные и неестественные, что слуга уложил его на кровать и побежал за его двоюродным братом, доктором.

Когда пришел доктор Вудруф и прочитал письмо, он понял, как все было. С той минуты, как мистер Перси на прошлой неделе написал и отправил Феодосии то горестное письмо, он находился в состоянии сильнейшего душевного возбуждения. Много времени он страдал от крайней муки духа. Телесные силы его сильно истощились, а нервная система ослабла и стала возбудимой. Он пошел с собрания в здании суда (где столь неожиданно получил возможность просить христианского крещения) к себе в контору. Там он нашел письмо Феодосии. До тех пор он и представить не мог, что его письмо причинит ей такое горе и приведет ее к такому решению. И все же, будь он вполне собран и не будь его ум уже истощен долгим чрезмерным возбуждением, потрясение от прочтения ее ответа вскоре сменилось бы более спокойными мыслями и немедленным решением тотчас повидать ее, признать свою вину, просить прощения и восстановить себя в ее сердце. Но, истощенный телом и взволнованный духом, он не вынес столь резкого перелома чувств. Он читал, пока не дошел до слов: «Когда вы вернетесь, прошу вас, считайте меня умершей. Так будет лучше для нас обоих». Бумага, казалось, почернела у него перед глазами. В комнате внезапно потемнело. Он почувствовал, как странное, сонное спокойствие разливается в мозгу. Он соскользнул со стула в глубоком обмороке на пол. Спустя какое-то время он пришел в сознание, но не имел сил встать и снова погрузился в странный тревожный сон с полубодрствующими грезами, в которых увидел прекрасный образ, более похожий на ангела, чем на существо земли, который подошел, поднял его и взглянул ему в глаза так печально, так укоризненно и все же так нежно, что он пытался сказать ей, как кровоточит его сердце при воспоминании о поступке, причинившем ей столько горя, но не мог говорить. Он старался поднять руку и подать ей знак, что любит ее еще больше за твердую верность истине, но мышцы не повиновались воле. Он не мог двинуться, не мог говорить, и она ушла. О, как глубок и долог был мрак той ночи! Она ушла! Он чувствовал, что потерял ее навсегда. Самый свет его жизни стал тьмой, и все же он ждал и следил, не вернется ли она. Неужели она может так оставить его? Неужели не будет любить его по-прежнему? Тише! он слышит ее шаги. Дверь отворяется. Кто-то касается его. Он вздрагивает, пробуждаясь, чтобы приветствовать ее словом любви, но видит лишь своего слугу, который пытается перенести его с пола на кровать. Он смотрит на него странным взглядом начинающегося безумия и велит оставить его в покое. Доктор сразу увидел, что лучшее, на что можно надеяться, это долгая и страшная мозговая горячка; и, пока силы больного еще были сравнительно не подорваны, решил перевезти его в дом матери, милях в двух за городом. Сделав это, он приготовил лекарства, какие подсказало ему врачебное искусство, сел и бодрствовал у его постели, пока не убедился, что непосредственной опасности нет; и тогда по просьбе матери пришел объяснить Феодосии, почему тот не навестил ее. Он счел за лучшее объяснить все, как мы видели, дяде Джонсу и предоставить ему сообщить об этом племяннице.

Профессор был так занят этим делом, что едва слышал спор, шедший в его присутствии. Он обрадовался, когда пауза в разговоре показала, что спорящие, по крайней мере на время, исчерпали боеприпасы и готовы к временному перемирию, если не к прочному миру. Он обратил их внимание на другую тему, и через несколько минут преподобный доктор откланялся.

Дядя Джонс шел домой с Феодосией. Они шли медленно; и когда миссис Эрнест и мистер Кортни немного ушли вперед, он нарушил молчание, напомнив ей, что за весь вечер она не произнесла ни слова. «И я скажу тебе почему, — продолжал он. — Ты была расстроена тем, что мистер Перси с возвращения не навестил тебя, и гадала, в чем причина. Станет ли тебе легче, если я скажу, что он болен?»

— Не стану отрицать перед вами, дядя, что именно об этом были мои мысли. Надеюсь, он не серьезно нездоров?

— Доктор не считает, что ему грозит непосредственная опасность, но опасается, что пройдет много времени, прежде чем он сможет вернуться к делам.

— Но что же это может быть, дядя? Я уверена, что никогда не видела его в лучшем виде, чем вчера вечером. Разве вы не заметили, как блестели его глаза, какой свежий был румянец и какой звучный, мягкий голос, когда он рассказывал, что так дивно Бог совершил для его души?

— Я сам был слишком поглощен, чтобы внимательно за ним наблюдать, но легко могу себе представить, что неестественный румянец на его щеках и необычный блеск глаз были лишь признаками того сильного душевного возбуждения, которое предшествовало лихорадке, от которой он страдает теперь, если и не вызвало ее.

Они подошли к двери коттеджа. Дядя Джонс счел за лучшее не входить в дальнейшие подробности и вернулся домой.

В ту ночь, если бы кто-нибудь прошел мимо окна комнаты Феодосии, он услышал бы много рыданий, смешанных с полупроизнесенными молитвами. Знай она всю правду, ее рыдания, быть может, были бы громче, но молитвы едва ли могли быть горячее.

Посланный, которого на другой день отправили справиться, вернулся и сказал, что мистеру Перси не лучше; так было и на следующий день, и на следующий. Доктор Вудруф пригласил еще одного врача, но не открыл ему, как и матери мистера Перси, всей тайны его припадка. Письмо, которое он нашел в его руке, он заботливо припрятал, чтобы вернуть ему, если тот выздоровеет. Его существование было врачебной тайной. Болезнь он приписывал долгому и утомительному путешествию верхом под солнцем и тому душевному возбуждению, которое тот сам публично описал перед своим странным припадком.

В субботу вечером миссис Эрнест получила записку от миссис Перси, где говорилось, что сыну день ото дня становится все хуже и хуже; и, что странно, в бреду он вообразил, будто Феодосия перестала его любить и даже формально отказала ему. Эта мысль, писала она, преобладает во всех блужданиях его ума и, очевидно, оказывает большое влияние на ход болезни; и доктор Вудруф подсказал, что если бы Феодосия сама могла уверить его в своей неизменной привязанности, это могло бы подействовать успокаивающе, а быть может, и исцеляюще.

Миссис Эрнест передала записку дочери, заметив, что, ввиду их общеизвестной помолвки, не будет ничего неприличного в том, чтобы исполнить просьбу миссис Перси.

— Мы пойдем к нему сейчас же, дорогая мама, — сказала Феодосия, прочитав записку, со слезами на глазах. — Даже краткая отсрочка может оказаться роковой.

Когда они пришли в дом миссис Перси, больной погрузился в тревожную дремоту, и будить его не стали. Они сели в комнате и тихо заговорили о природе его болезни и о другом, что подсказывали обстоятельства. Феодосия почти не участвовала в разговоре, разве что слушала с жадным вниманием. Она села у изголовья низкой кушетки, на которой он лежал, но вскоре встала и, под предлогом, что защищает глаза больного, переставила свечу так, чтобы свет не падал на нее саму. О, кто расскажет, какие мысли теснились тогда в ее девичьем сердце! Как он изменился! Как бледна, как мертвенна его щека! Как исхудала тонкая, прозрачная рука, лежавшая поверх одеяла! Какие сухие, воспаленные губы! Какие запавшие глаза! Каким будет их взгляд, когда он их откроет? Узнает ли он ее? Заговорит ли с ней? А что, если он сейчас откроет глаза и увидит меня здесь? И, подумав об этом, она почти бессознательно отодвинула стул назад, из поля его зрения. Его губы шевельнулись: она взяла ложечку из стакана с водой на столике и смочила их. Он широко открыл глаза; он твердо посмотрел ей в лицо; он взглянул на ее белое платье; он снова посмотрел ей в лицо. Ей почудилось, что выражение удивления на его лице сменилось едва заметной улыбкой. Но он не заговорил и не подал никакого знака, что узнал ее. Она снова села и заплакала.

— Вам, должно быть, нужен отдых, миссис Перси. Идите поспите и оставьте заботу о нем нам на эту ночь, — сказала миссис Эрнест. — Мы будем ходить за ним так же нежно, как это сделали бы вы сами.

Миссис Перси легла, а Феодосия отошла подальше от кушетки и села так, чтобы видеть каждую перемену на его лице. Любовь, которую она какое-то время старалась вырвать из своего ума, лишь, подобно высокому дубу, когда его рвет и выворачивает могучая буря, шире и глубже раскинула корни и крепче обвила ими ее сердце; и теперь, когда причина, заставившая ее отказаться от нее, была устранена, она с еще большим пылом и преданностью цеплялась за надежду, что он еще будет ее. Не раз и не два за ту долгую ночь, когда она спешила оказать какую-нибудь маленькую услугу, он открывал глаза и смотрел на нее с какой-то удивленной нежностью во взгляде; но все же не заговаривал, и она не была уверена, узнает ли он ее вообще.

В ту ночь он спал спокойнее, чем прежде, и когда на следующий день пришел доктор, он прошептал ему на ухо, что во сне к нему приходило прекрасное видение и так любовно смотрело на него, что он готов был заговорить и спросить, откуда оно явилось, но боялся, что голос его разрушит чары и видение исчезнет с его глаз.

— Вы должны остаться с нами, дитя мое, — сказала миссис Перси, — пока сыну не станет лучше. Он говорил о вас беспрестанно, пока вы не пришли, но теперь кажется, будто одно ваше присутствие в доме оказывает на него какое-то волшебное влияние: он спокоен и даже не лепечет вашего имени. Доктор говорит, что если бы вы могли стать его сиделкой, он еще может поправиться. Не согласитесь ли вы, дочь моя?

— Если моя мать не видит в этом ничего неприличного.

— Разумеется, Феодосия, я думаю, тебе следует вернуться и помогать миссис Перси всем, чем можешь. Но мы с твоим дядей сегодня будем крещены, и ты не пожелаешь отсутствовать на собрании.

Этот разговор происходил в прихожей, откуда открытая дверь вела в комнату больного. Он услышал голос Феодосии; ему показалось, что он слышит ее имя. Он издал какой-то звук, и мать вновь подошла к нему, и он, глядя ей в лицо с более естественным выражением, чем со времени припадка, сказал:

— Мама, мне казалось, что я видел здесь вчера ночью ее дух, а сейчас я уверен, что слышал ее голос и что кто-то назвал ее имя. Скажи мне, здесь ли она.

— Хотел бы ты ее увидеть, сын мой?

— О да; я хочу просить у нее прощения, пока не умер.

— Ты ведь не думаешь, что умрешь, дитя мое!

— У меня странные чувства, мама. Я не знаю, что такое смерть и как она приходит; но я уверен, что был очень близко от мира духов.

— Не страшит ли тебя мысль о смерти?

— Мой ум очень слаб, мама. Я почти ничего не чувствую и не думаю. У меня есть благословенный Спаситель: это я помню; и я буду уповать на Него, даже если умру. Но скажи мне: я слышал ее голос или это был только сон?

— Постарайся успокоиться, дитя мое. Доктор говорит, что сегодня утром тебе надо поспать. Если ты хочешь увидеть мисс Эрнест, я за ней пошлю.

— Как ты думаешь, она придет?

— Знаю, что придет. Так что будь спокоен, и ты увидишь ее, когда проснешься.

Вернувшись к своим гостям, миссис Перси пересказала этот разговор и настояла, чтобы Феодосия осталась и была рядом, когда он проснется; и так как барышня не возражала, миссис Эрнест отправилась домой без нее. Приехав, она прилегла и немного вздремнула, а затем, взяв Эдвина за руку, присоединилась к дяде и тете Джонс на пути в баптистское собрание.

Когда было дано обычное приглашение тем, кто желает вступить в церковь, выйти вперед и сделать свое исповедание, дядя Джонс с изумлением и радостью увидел, как его жена и сестра обе подошли и попросили принять их в церковь Божию. Ни одна из них не сказала ему об этом ни слова: хотя обе уступили убеждению в истине, что погружение есть единственное крещение, еще за несколько дней до того, и обе были убеждены, что единственные библейские субъекты крещения суть верующие, ни одна не могла преодолеть отвращения к практике строгого причастия или согласиться порвать связи с теми, к кому были так сильно привязаны, пока объяснения мистера Кортни в их последней беседе не положили вне тени сомнения, что Господь Иисус не только повелел погружаться верующим, и только им, но и запретил всем, не уверовавшим и не погруженным, приступать к Его столу и потребовал от тех, кто таким образом, согласно Его порядку, стал членами Его церкви, чтобы они тщательно хранили чистоту и непрерывность Его установлений, не позволяя никому участвовать с ними в особых привилегиях членов церкви, кто не был, подобно им самим, сделан членом согласно тому же порядку Евангелия. Когда это затруднение было устранено, они были готовы креститься.

Мы не станем долее задерживать вас, любезный читатель, описанием крещения этих троих, которые вместе с несколькими другими последовали примеру своего Спасителя, сойдя в воду, и были погребены с Ним в жидкой могиле. И мы не можем теперь продолжать повесть, в которую вы, надеемся, вовлеклись так, что охотно увидели бы ее конец. Мы закончили наше десятиночное изучение библейского крещения. Мы рассмотрели его в отношении образа, субъектов и плодов. Мы старались делать это просто и беспристрастно, но, если мы знаем собственные сердца, старались делать это и благожелательно, и в духе той «любви», которая «радуется истине».

Нам горько оставлять нашу милую Феодосию в такой скорби. Но ей надлежит еще ненадолго остаться в долине слез, пока собственные печали не научат ее сострадать скорбящим. Мудрейшим из людей земли было сказано: «при печали лица сердце делается лучше». Ей нужна школа горя, чтобы подготовиться к жизни выдающейся пользы, которая лежит перед ней и повесть о которой вскоре будет дана в другом томе.

Сон

Разбор отзыва Н. Л. Райса о «Феодосии Эрнест»

Первая серия

Автор «Феодосии»

Предисловие

Единственный опыт разбора или сколько-нибудь пространного неблагосклонного отзыва о первом томе «Феодосии Эрнест» появился в сент-луисской газете «Пресвитерианин» и вышел из-под пера ее редактора, доктора богословия Н. Л. Райса. Этот отзыв приведен здесь полностью, а за ним следует разбор странных утверждений мистера Райса, изложенный в форме сна; показано также естественное действие такого обращения с лучшими доводами, какие когда-либо выдвигали пресвитериане и младенцекрещенцы: обращение пастора Джонсона. Мы считаем этот разбор вместе с отзывом мистера Райса сильнейшим доводом в пользу баптистских положений.

Дж. Р. Грейвс

Нашвилл, 1857

Отзыв о «Феодосии»

Н. Л. Райса

Как он появился в сент-луисском «Пресвитерианине»

Если бы упорство и изобретательность были свидетельствами религиозной истины, то уже нельзя было бы сомневаться, что погружение есть единственное действительное крещение. Долго и усердно трудились защитники этого учения, отстаивая его притязания. Кафедра, газета, брошюра, книга, ученый довод, голословное утверждение и насмешка — все взято в оборот. Затем всю Библию пришлось переводить заново, чтобы заставить ее поддержать баптистский смысл. И вот теперь по любезности одного друга перед нами лежит баптистский роман, озаглавленный «Феодосия Эрнест, или Героиня веры». Автор скромно скрыл свое имя, но книга издана Грейвсом, Марксом и Рутлендом в Нашвилле, штат Теннесси. Книга и в самом деле поучительна и забавна. Мы намерены кратко отметить некоторые ее особенности.

На всем своем протяжении она обнаруживает сознание слабости того учения, которое призвана защищать. Во-первых, об этом сознании свидетельствует уже заглавие: «Героиня веры». В сердце каждого христианина живет сильное сочувствие борьбе и испытаниям подлинной веры, возвышающейся над соблазнами и гонениями злого мира. Автор счел нужным воспользоваться этим благородным сочувствием. Если бы он выбрал более правдивое заглавие, «Героиня погружения», книга родилась бы мертвой. В рвении исповедующего христианина, молодого или старого, к узкому сектантскому догмату нет почти ничего ни благородного, ни романтического. Автор попросту рассудил, что делу погружения нужно заглавие гораздо благороднее его самого.

То же сознание слабости сказывается и в выборе героини вместо героя, и притом героини — высокообразованной, чуткой восемнадцатилетней девицы. Кто может не сочувствовать всем сердцем такой девице, преданно благочестивой, очевидно, совестливой, готовой пожертвовать всем ради истины, ведущей спор с двумя-тремя мужчинами, гораздо старше нее? Мы забываем о деле и сочувствуем девушке. Мы придаем двойной вес ее доводам и радуемся затруднениям, в которые попадают ее противники. Автор романа верно рассудил, что дело погружения и противления крещению младенцев нуждается во всем этом сочувствии и даже в большем. Будь на ее месте герой, а не юная героиня, слушатели взвешивали бы его доводы, а не уносились бы волной сочувствия.

Делу требовалось еще более сильное сочувствие; и потому мисс Феодосия Эрнест приведена в столкновение с человеком, за которого она была помолвлена, холодносердым и чопорным пресвитерианином-женихом, которого она любит всей душой. Он противится ее вступлению в «презренную секту баптистов» (мы, естественно, сочувствуем тому, кому противятся). Бедняжка впадает в приступ горя, вздыхает, плачет, молится и решает расторгнуть помолвку из одной лишь чистой любви к погружению! У читателя навертываются слезы сочувствия к бедному страдающему созданию, у которого и мать тоже против, и он едва не готов сам погрузиться, лишь бы утешить ее. Кто бы подумал, что баптист так хорошо знает, насколько необходимо возбудить сочувствие читателей, чтобы они не заметили ничтожности его доводов?

Нужды погружения были еще больше. Хотя мисс Феодосия на редкость обеспечена баптистскими доводами для той, у которой только что появилась причина сомневаться в действительности собственного крещения, ей на помощь призван профессор Кортни, образованный ученый. Будучи прежде пресвитерианином и исследовав весь предмет, он чувствует себя в споре совершенно свободно. Он понимает по-гречески и может читать всех ученых авторов по этому вопросу. С другой стороны мы видим, во-первых, мистера Перси, джентльмена, помолвленного с мисс Феодосией, который изображен совершенно невежественным в предмете; преподобного мистера Джонсона, пастора молодой девицы, которого заставляют говорить как невежду и простака; и профессора Джонса, дядю героини, который, по собственному признанию, никогда не исследовал предмета и едва имел довольно ума, чтобы не лезть в огонь. С такими бойцами с обеих сторон погружение может высоко поднять голову в дерзком вызове. Нельзя не восхищаться ясным пониманием автором нужд своего дела. Было совершенно уместно, чтобы он выбрал в защитники крещения младенцев таких лиц, как мистер Перси, который «ни разу не задумался всерьез над этим вопросом» (стр. 13); мистер Джонсон, сказавший: «Я не очень много изучал эти споры»; и «дядя Джонс», который, хотя и профессор языков, считал, что позаботиться о его крещении есть долг его родителей и их пастора, и «никогда не спрашивал, хорошо они это сделали или худо» (стр. 121). Именно над такими людьми, как верно рассудил автор, баптистские полемисты одерживают победу. И все же мы не можем не удивляться, что он решился так открыто срамить свое дело, выбрав в противники ученому мистеру Кортни подобных невежд!

Когда действующие лица таким образом подобраны, защитникам погружения, разумеется, позволено делать смелые утверждения, совершенно ложные, и не выпускать из виду сути дела, пока их невежественные и слабоумные противники стоят, разинув рты и дивясь. Так «героиня веры», словно по наитию, решает, что крещение есть действие и что если погружение есть крещение, то окропление и обливание им быть не могут. Ее ум слишком возвышен, а проницательность слишком ясна, чтобы хоть на миг поколебаться, решая против сорока девяти пятидесятых мудрейших и лучших людей, живших как в древности, так и в новое время. Автор верно рассудил, что эта героиня должна быть очень самонадеянной. Мистера Перси заставляют признать, что все словари поддерживают сторонников погружения, хотя это, как знает всякий сколько-нибудь сносный ученый, неправда. Писателю было угодно не упоминать заявления ученого баптиста Карсона, что «все словари» против них. «Профессор Джонс», бедный простак, высказывает мнение, будто погружение было впервые введено «безумцами из Мюнстера во времена Реформации Лютера». Он не может сказать, бедняга, откуда у него эта мысль, но «возможно, он отчасти почерпнул ее из "Истории Реформации" Д’Обинье, а может быть, слышал нечто подобное с кафедры». А образованный баптист мистер Кортни «много раз видел и слышал такие утверждения из разных источников. Их часто помещают в пресвитерианских и методистских газетах» (стр. 160). И ученый джентльмен с важностью принимается опровергать это утверждение, которого никогда не делал ни один сколько-нибудь осведомленный пресвитерианин и которого не помещала ни одна почтенная газета младенцекрещенцев. Книга изобилует такими гнусными искажениями.

Книга написана изобретательно: так и надо было. Она не упоминает фактов и доводов, на которые опираются младенцекрещенцы, или рисует их карикатурно, чтобы они казались смешными. Она вкладывает им в уста доводы, которыми они никогда не пользуются. Она сочиняет историю под случай. В романе все это можно сделать так, что неосведомленный читатель не сразу заметит. Нам приятно наблюдать, как ясно автор показывает от начала и до конца, что делу погружения необходимы весьма особые преимущества, чтобы отстоять свои притязания.

В конце концов, раз он защищал вымысел, он, вероятно, прав, избрав вымысел средством защиты. Единственный способ найти таких невежественных и глупых пресвитериан, как Перси, Джонсон и Джонс, это сочинить их для случая; и нигде, кроме воображения ревностного сторонника погружения, нельзя найти таких пресвитерианских девиц, как «Феодосия Эрнест, Героиня веры». Автор не мог бы успешно нападать на настоящих, живых пресвитериан; и потому, решившись на битву и победу, он сочиняет несколько таких, какие ему подходят, затем выбирает им оружие и объясняет, как им пользоваться, чтобы наверняка не причинить им вреда. Храбрец! Дон Кихот едва ли ему ровня.

Поистине, дело противников крещения младенцев, кажется, «на последнем издыхании». Если оно не может побудить христианский мир принять Библию погружателей и если романы его не поддержат, что же ему делать?

Глава I. Сон

Мне приснился сон, но был ли это всецело сон, пусть судит тот, кто прочтет.

Мне привиделось во сне, что я нахожусь в кабинете пастора Джонсона. В руках у него была пресвитерианская газета «Пресвитерианин Сент-Луиса». Он только что нашел статью доктора Райса о «Феодосии». Его маленькие серые глазки заискрились, едва они уловили заголовок «баптистский роман», ибо со времени его неприятностей с молодой девицей и ее дядей он с большой жадностью поглощал все, что мог найти против баптистов. Но по мере чтения на его лбу стала собираться тяжелая складка, губы судорожно сжались, и газета затряслась от дрожи возбуждения, пронизавшей все его тело. Тем не менее он продолжал читать, пока не дочитал статью, а затем, словно желая убедиться, что не ошибся, начал с заголовка и прочел ее еще раз до последнего слова. Окончив, он аккуратно сложил газету, сунул ее во внутренний карман сюртука, несколько секунд смотрел в огонь, а потом очень многозначительно трижды кивнул головой, не прямо вперед, подбородком к грудной кости, а наискосок, наклонив подбородок к левому плечу и отведя затылок вправо.

Что могла означать эта своеобразная пантомима, мне во сне долго не удавалось угадать, пока он не вышел в комнату, где жена занималась домашними делами.

— Миссис Джонсон, — сказал он, — прошу вас уложить мой саквояж. Мне надо съездить в Сент-Луис, а чтобы вернуться до субботы, нужно выехать сегодня утром.

— Помилуй, дорогой, что же стряслось?

— Я хочу поехать к доктору Райсу, сударыня; мне не нравится, как он обо мне отзывается. Он имел наглость назвать меня дураком, сударыня; мало того, он даже объявил, что во всем нашем вероисповедании нет такого великого дурака. Это слишком, сударыня, для человеческой природы. Я считаю своим долгом поехать и поговорить с ним как с братом-христианином; я хочу сказать ему в лицо, что, по-моему, он поступил со мной весьма несправедливо и, словом, обошелся со мной очень дурно.

Миссис Джонсон, казалось, инстинктивно поняла, что о промедлении или возражении не может быть и речи. Она тотчас сделала необходимые приготовления, и муж отбыл.

Затем я увидел во сне, как он вошел в комнату, где преподобный доктор занимался писанием.

— Полагаю, я имею честь видеть преподобного доктора Райса, — сказал он. — Моя фамилия Джонсон, сэр; преподобный мистер Джонсон из ⸻. Я счел своим долгом, сэр, приехать к вам по поводу вашей газеты от ⸻

— А, я рад вас видеть, мистер Джонсон. Садитесь, сэр; надеюсь, вы приятно совершили путешествие.

— Да, сэр, сносно; но, по правде, я очень не люблю путешествовать, и ничто не заставило бы меня предпринять эту поездку, кроме убеждения в долге. Я почел своим долгом, сэр, приехать и сказать вам, что вы поступили со мной очень дурно, сэр. И позвольте сказать вам, сэр, что вы сделали больше для того, чтобы подорвать мое доверие и доверие моей паствы к правдивости наших положений по вопросу о крещении, чем все баптистские доводы, какие я когда-либо слышал.

— Но, мой дорогой сэр, что вы хотите сказать?

Мистер Джонсон вытащил из кармана упомянутую газету и нашел статью о «Феодосии».

— Полагаю, сэр, — сказал он, держа ее перед доктором, — вы не станете отрицать, что вы автор этого?

— Конечно, нет, — ответил доктор, быстро пробежав глазами по столбцу, как человек, знакомый с этими словами. — Я приписываю себе заслугу, сэр, как первого и, насколько мне известно, единственного, кто попытался ответить на эту своеобразную книгу.

— Я не возражаю, — ответил мистер Джонсон, — против того, что вы отвечаете на книгу. Больше того, никто не обрадовался бы более меня, увидев, что на нее дан верный ответ, но я хочу, чтобы вы поняли: вы поступили очень несправедливо со мной и теми, кто стоял со мной в том споре. Это было недобро, сэр, это было жестоко с вашей стороны намекать, что во всем пресвитерианском вероисповедании нет такого великого дурака, как я, только потому, что я никогда тщательно не исследовал сам вопрос о крещении, а полагался в сведениях и доводах на доктора Дуайта, и доктора Миллера, и других наших докторов богословия. Я всегда питал большое уважение, сэр, к нашим докторам богословия. Я полагал, что они должны быть люди благочестивые, ученые и правдивые. Я думал, что могу положиться на все, что узнал от пресвитерианского доктора богословия; поэтому я взял суть их доводов, не смея привести ни одного своего, и все же за это вы причисляете меня к простакам и называете дураком.

— Ах, мой дорогой брат Джонсон, вы должны меня извинить; сначала я не вполне понял, кто вы такой, теперь начинаю видеть. Позвольте заверить вас, сэр, что я от всего сердца сочувствую вам в потере такой милой прихожанки, как мисс Феодосия, и столь влиятельного старейшины, как ее дядя Джонс. Я легко могу понять, мой дорогой сэр, что это событие глубоко вас ранило, и вы все еще чувствуете некоторую боль. Но вы не должны ссориться из-за этого со своими друзьями. Мы должны что-нибудь сделать, чтобы ослабить силу доводов, выдвинутых автором в его глупой повести об этом происшествии. Нам надо либо встретить эти доводы трезвой логикой, либо уничтожить их влияние насмешкой. Я уверен, что когда вы взглянете на дело спокойно, вы не только извините, но даже одобрите то, что я сказал.

— Что, сэр! извинить и одобрить, что вы называете меня дураком только потому, что я не пользовался лучшими доводами, чем те, что предоставили мне наши величайшие доктора богословия!

— Ах, мой дорогой брат, вижу, что вы еще не совсем меня поняли. Я хочу сказать, что для того, чтобы уничтожить влияние этой глупой повести, мы должны либо честно встретить и логически опровергнуть факты и доводы, которыми мисс Феодосия и ее дядя были убеждены, что мы неправы, а баптисты правы, либо отвлечь от них внимание, назвав книгу «романом» и посмеявшись над доводами, словно они не стоят ответа. А теперь позвольте сказать вам по секрету, что гораздо легче было намекнуть, что как «роман» она должна быть сочинением, непригодным для чтения благочестивыми людьми, высмеять книгу и посмеяться над ней, чем опровергнуть ее факты или ответить на ее доводы. Поэтому я надеюсь, что вы не примете слишком близко к сердцу, если и вам достанется ваша доля насмешки, поскольку вы не можете не видеть: если бы я допустил, что ваши доводы и доводы вашего друга профессора Джонса лучшие, какие у нас есть, наше дело было бы сразу и навсегда безвозвратно погублено; но, ловко изобразив их совершенной бессмыслицей и глупостью, я произвожу на умы моих читателей впечатление, что у нас есть другие, огромной силы, которые никак не могли бы не убедить ваших противников, если бы вы только знали их и выдвинули.

— Но, сэр, — возразил мистер Джонсон, — я уверен, что привел самые лучшие доводы, какие мог найти: я взял доводы наших виднейших докторов богословия, как живых, так и умерших, за исключением ныне присутствующих. Хотел бы я знать, сэр, стоял ли когда-нибудь в нашей церкви какой-нибудь доктор выше Тимоти Дуайта, доктора богословия, и Сэмюэла Миллера, доктора богословия, из которых один был президентом Йельского колледжа, а другой — многие годы почтенным профессором в нашей главной духовной семинарии, в Принстоне, штат Нью-Джерси. Я думал, сэр, что мне нельзя вменить в вину глупость, когда я следую Дуайту и Миллеру, и потому занял ту же позицию, что и эти выдающиеся мужи, чтобы показать мисс Феодосии, что Иоанн крестил не погружением, а что Господь Иисус, должно быть, был окроплен на берегу реки. Откройте только четвертый том «Богословия» Дуайта, страницу 349: «Невероятно, — говорит он, — чтобы множества, которых Иоанн крестил в пустыне, были погружены. Нельзя заподозрить, чтобы это смешанное собрание было погружено нагим. Погрузить их в одежде значило бы подвергнуть их верной болезни и смерти». Мне не хотелось излагать это мисс Феодосии именно в такой форме, и потому я сказал, что их нельзя было погружать из-за огромного числа, а для этого у меня было свидетельство нескольких докторов богословия. Доктор Саммерс, страница 82 его труда о крещении, говорит: «Ему было невозможно крестить погружением те огромные толпы, что приходили к его крещению», и приводит как довод, что его служение длилось всего год или меньше и за это время «он крестил, пожалуй, два или три миллиона». Он полагает, как и я, что они должны были стоять рядами вдоль берега, пока Креститель окроплял их то ли иссопом, то ли без иссопа, он не знает. И доктор Иглтон из Теннесси дает то же объяснение.

— Великий доктор Райс, я знаю, не решается говорить, подобно Саммерсу и Дуайту, что это было «невозможно» и «невероятно», но даже он в своем труде о крещении, страница 116, строит довод на допущении, что «это было не очень вероятно». А доктор Миллер, которого иные сочтут большим, чем Райс, прямо говорит: «Нет никакого свидетельства, и я рискну сказать, нет никакой вероятности, что Иоанн когда-либо крестил погружением». Тогда, желая доказать, что апостолы погружали не больше, чем Иоанн, мог ли я поступить лучше, чем следовать этим великим докторам? Доктор Дуайт прямо говорит, том четвертый, страница 349: «Невозможно, чтобы те, кого крестили Петр и его спутники в день Пятидесятницы, были погружены», и приводит причины: во-первых, у них не было подходящей одежды; во-вторых, не хватало времени, и он ясно намекает, что не хватало и воды.

— Так и доктор Саммерс говорит, что это было невозможно, потому что не было подходящих для погружения мест, да к тому же двенадцати было невозможно окрестить такую толпу за шесть или восемь часов, оставшихся от дня. Так и сам доктор Райс на странице 120 своего труда о крещении приводит по существу тот же довод. «Где, — торжествующе спрашивает он, — нашли апостолы довольно воды для погружения стольких?» И еще: «Число: могли ли двенадцать апостолов окрестить три тысячи человек в тот день?» И доктор Миллер, которого иные сочтут даже большим, чем доктор Райс, заявляет, остановившись на этих трудностях дела: «Поэтому человек, который может поверить, что три тысячи в день Пятидесятницы были крещены погружением, должен обладать великой верой и удивительной способностью подгонять свое верование под свои желания».

— Таким образом, по этим двум пунктам, как видите, я опирался на авторитет наших ученейших докторов, включая даже самого доктора Н. Л. Райса, и все же доктор Райс называет меня дураком за то, что я не смог сделать лучше, чем все они.

— О нет, простите, мой дорогой брат Джонсон, но я имел в виду не эти пункты. Я признаю, что вы взяли суть наших доводов по этим пунктам, но вот этот ваш довод, основанный на значении греческого предлога «эн», согласитесь, было довольно простодушно с вашей стороны так много опираться на выражение «водою».

— Ничуть, сэр; ничего подобного я допустить не могу. Дело в том, сэр, что для умов неученых это наш главный довод. В нем больше правдоподобия, чем в любом другом, что я когда-либо читал. И, сэр, позвольте мне сказать вам, что хотя вы теперь называете его глупым и причисляете меня к дуракам за то, что я им воспользовался, я сделал это, опираясь на авторитет не одного из наших докторов богословия. Преподобный Александр Ньютон, доктор богословия, в «Истинном баптисте» строит длинный и тщательно разработанный довод, основанный на этом переводе слова. Доктор Саммерс на странице 100 прямо говорит, что «водою» есть правильное значение слова «при связи с крещением». И даже великий доктор Райс в своих прениях с Кэмпбеллом, страница 191, ссылался на Блумфилда, чтобы показать, что «эн гудати» следует переводить «водою», а не «в воде». Как же тогда доктор Райс может называть меня дураком за то, что я пользовался его собственным доводом и доводом других докторов, почти равных ему?

— Я не отрицаю, что намекал на него, — ответил доктор, — но я слишком хорошо знаю его ошибочность, чтобы рисковать на нем нашим делом, как это сделали вы. Но не столько из-за этого, сколько из-за того, что вы обратили внимание на те неосторожные признания Барнса, и Чалмерса, и Макнайта, я счел, мягко говоря, что вы были несколько неосмотрительны.

— Помилуйте, мой дорогой сэр, да разве не все они были пресвитерианами? Разве не все они были докторами богословия? Разве я не мог решиться направить ищущего члена пресвитерианской церкви за сведениями к нашим собственным пресвитерианским докторам богословия? Я знал, что этих людей числили среди мудрейших и лучших из всех наших докторов; я считал само собой разумеющимся, что они изучили предмет, прежде чем писать о нем; у меня, уверяю вас, не было никакого подозрения, что они введут в заблуждение тех, кто доверяет их учению.

— Но когда вы увидели, куда они ведут ваших вопрошающих, почему вы не возразили и не воспротивились их свидетельству?

— Я делал все, что мог, — ответил мистер Джонсон, — но дело в том, что я не доктор богословия, как вы, и потому не мог возражать таким людям с таким же видом, как можете вы. Будь вы там, вы могли бы сказать: «Мои дорогие юные друзья, правда, что эти ученые мужи и выдающиеся наставники пресвитерианской церкви так учат, но они совершенно заблуждаются. Они утверждают то, что вовсе лишено истины; вы можете верить моему слову, но не можете полагаться на их». Но вы, как и я, не могли бы отрицать, что доктор Барнс признает греческое «баптидзо» тем же, что еврейское «табал», и что он говорит и доказывает, что оно в Писании означает «окунать». Вы, как и я, не могли бы отрицать, что Чалмерс и Макнайт оба безусловно дают погружение как значение слова и оба согласны, что именно погружение применяли Иоанн и апостолы. Это слишком ясно для спора. Но так как вы доктор богословия, как и они, и были модератором Генеральной ассамблеи один год, тогда как Макнайт им был двадцать, вы могли бы решиться оспорить их слово; вы могли бы поставить под сомнение либо их ученость, либо их правдивость, ибо если они сказали неправду, то это было либо по невежеству, либо по лжи; но простому и безвестному пастору вроде меня не пристало противопоставлять свое слово слову любого из этих великих докторов, а тем более всех троих. Уверяю вас, сэр, что вы, доктора богословия, имеете большое преимущество перед нами, простыми пасторами, в таком споре. Когда ученый профессор богословия Моисей Стюарт говорит, что все критики и лексикографы, сколько-нибудь известные, согласны, что погружение есть обычное и первичное значение слова «крещение» и что первые христиане так его понимали, вы можете просто сказать: это не так; а от меня люди ожидали бы доказательств, да притом весьма ясных, прежде чем поверили бы, что Стюарт солгал или что человек его выдающейся учености мог ошибиться.

— Когда ученый Мартин Лютер говорит, что «крещение — слово греческое и означает погружение», и что этимология слова, по-видимому, требует, чтобы крещаемый «был погружен целиком, а затем тотчас вынут из воды», как он говорит в своих сочинениях, том 1, стр. 386, вы могли бы ответить: «Доктор Мартин Лютер, должно быть, в этом чудовищно ошибается, ибо я, доктор Н. Л. Райс, исследовал дело и нахожу, что это неправда». Когда «благочестивый, ученый муж Иоанн Кальвин» в своих «Наставлениях», кн. IV, гл. 15, говорит: «Слово "крестить" означает "погружать", и несомненно, что погружение было практикой древней церкви», вы, как доктор богословия, можете сказать: «Доктор Иоанн Кальвин ошибался, это неправда». Когда весьма ученый и выдающийся знаток Казобон говорит: «Способ крещения состоял в том, чтобы окунать или погружать их в воду, как достаточно ясно показывает уже самое слово "крещение"», вам остается только сказать: «Казобон был либо очень несведущ в этом деле, либо лгал, ибо я, доктор Н. Л. Райс, нашел, что это не так».

— Когда ученый епископ Боссюэ заявляет, что «"крестить" означает "погружать", как признает весь мир»; когда знаменитый критик Венема говорит: «Слово баптидзейн, крестить, нигде в Писании не употребляется в смысле окропления»; когда великий ученый говорит, комментируя Матфей 3:6: «Крещение состоит в погружении всего тела в воду», вы можете просто ответить: «Я знаю, что эти ученые иностранцы говорят такие вещи, но доктор Н. Л. Райс знает лучше».

— Когда такой человек, как доктор Джордж Кэмпбелл из Шотландии, президент пресвитерианского колледжа, говорит, что «слово баптидзейн как у священных авторов, так и у классических означает "окунать", "погружать", "топить" и так было переведено Тертуллианом, старейшим из латинских отцов», что «оно всегда употребляется согласно этому значению», что «оно никогда ни в каком случае, священном или классическом, не употребляется в смысле дождя или окропления», вам остается только сказать, что «доктор Джордж Кэмпбелл по этим пунктам расходится с доктором Н. Л. Райсом».

— Когда ученый профессор греческого языка, как известный Чарльз Энтон из Колумбийского колледжа, автор некоторых из наших ценнейших классических школьных книг, прямо утверждает, что «первичное значение слова — окунать или погружать, а второстепенные значения, если они вообще у него были, так или иначе все относятся к той же основной мысли», что «об окроплении и обливании не может быть и речи», вам остается только сказать: «Мистер Энтон — всего лишь ученый профессор языков, а я, доктор богословия, беру на себя смелость уверить вас, что он совершенно ошибается. Это неправда; а невежествен ли профессор Энтон или лжив, пусть судит мир».

— Если бы я, простой пастор без титула, стал так говорить, мне бы не поверили. Я пробовал, сэр. Я заявлял решительно, как доктор Миллер. Я намеревался воспользоваться его собственными словами: «Мы утверждаем, что это слово не обязательно и даже не обычно означает погружать, но подразумевает также мыть, окроплять, лить воду, красить или окрашивать любой жидкостью, и потому вполне согласуется с образом крещения окроплением или обливанием». «Могу вас уверить, — говорит он в другом месте, — что слово, которое мы переводим "крестить", по праву означает применение воды любым способом, равно как и погружение». Я мог делать утверждения так же уверенно, как и сам доктор Райс, но обнаружил, что от меня ждут их доказательства, и притом из Писаний, и так, чтобы доказательство было ясно здравому смыслу серьезной, проницательной и сообразительной девушки. Уверяю вас, я предпочел бы пытаться удовлетворить дюжину докторов богословия.

— Но почему вы не обратились к лексиконам, как я в моих лексингтонских прениях? Почему вы позволили этому молодому юристу вырвать это оружие из ваших рук с самого начала? Мистер Кэмпбелл начал ссылаться на меня на лексиконы, но я показал, что это игра, в которую могут играть двое.

— И все же я уверен, сэр, мисс Феодосия сказала бы, что вы эту игру проиграли, как бы хорошо ни играли. Дело в том, что доктор Альберт Барнс, указав на места в Старом Завете, где можно найти значение слова так, как оно употреблялось у иудеев, устранил необходимость обращаться к лексиконам, разве что чтобы доказать, будто Барнс ложный толкователь, а этого мне делать не хотелось. Но что могли бы дать лексиконы для моей цели, даже в том виде, как их приводите вы сами? Вы сослались на одиннадцать из них и, полагаю, привели самые благоприятные определения, какие смогли извлечь. А теперь вспомните, что ни мисс Эрнест, ни мистер Перси не занимали такой позиции, как мистер Карсон или как мистер Кэмпбелл в ваших прениях. Никто в нашем обществе не настаивал, что погружать — это единственное и необходимое значение слова, а лишь что это значение обычное и наиболее частое, при котором оно скорее всего употреблялось и которое поэтому (по обычным правилам толкования) надлежит подразумевать, если контекст не требует иного. Вы же знаете не хуже меня, что правило лексиконов — давать обычное, повседневное значение как первичное, или первое, определение. И все же, когда вы попытались установить значение слова «баптидзо» по лексиконам, что они засвидетельствовали?

— Скапула, по вашему собственному переводу, дает «баптидзо»: окунать или погружать; также красить, как мы погружаем вещи, чтобы окрасить или вымыть; также топить, затоплять, покрывать водой и т. д.

— Гедерик дает: окунать, погружать, покрывать водой.

— Стефан: окунать, погружать, как мы погружаем вещи, чтобы окрасить или вымыть; затоплять, топить, покрывать водой.

— Шлейснер: окунать, погружать.

— Паркхерст: погружать во что-либо или мыть водой.

— Робинсон: погружать, топить.

— Шривелий: крестить, погружать.

— Гроувс: окунать, погружать, погружать целиком, окунать с головой.

— Бретшнейдер: собственно часто окунать.

— Свида: топить, окунать, погружать.

— Уэр: мыть, совершать омовение, очищать; во-вторых, погружать.

— Гринфилд: погружать, затоплять, топить, потоплять.

— Из всех одиннадцати вы смогли найти лишь один, да и тот безвестный, который не дает «окунать» или равнозначное слово как первое и обычное значение. Мисс Эрнест сказала бы, что свидетельство против вас десять к одному. Если бы вы явились в суд с десятью свидетелями против вас и всего одним за вас, мистер Перси как юрист объявил бы ваше дело совершенно безнадежным.

— Но мистер Кэмпбелл тогда же привел вам еще несколько лексиконов, среди них:

— «Сокровищница Робертсона», определяющая: погружать, мыть.

— Пасор: окунать, погружать, красить, ибо это делается погружением.

— Донеган: погружать многократно в жидкость, топить, потоплять.

— Джонс: окунать, погружать, крестить, хоронить, затопить.

— Басс: окунать, погружать, окунать в воду. «Баптисма»: погружение, окунание.

— Стокий: окунать, погружать в воду.

— Итак, у нас в целом шестнадцать свидетелей, показывающих, что это его первичное и обычное значение. Шестнадцать, свидетельствующих, что его надо понимать так, когда ничто в контексте не требует иного смысла. И лишь один, дающий «мыть» как первичное значение. Мистер Кэмпбелл упомянул еще нескольких, которые, по его словам, дают то же значение, и вы его слово не оспаривали.

— Ну и что из того? — ответил преподобный доктор Райс. — Я бы отвел весь этот строй словарей, процитировав всего одну фразу великого баптиста доктора Карсона, который уж наверное должен понимать, что говорит, и который отнюдь не был другом окропления; и все же он прямо говорит: «Все лексиконы против него». Для меня этого довольно.

— Но для мисс Феодосии или мистера Перси этого было бы недостаточно. Они попросили бы показать книгу и место, прочли бы сами и, прочтя, непременно обнаружили бы то, что вы должны были знать, еще когда цитировали: он не говорит, что все лексиконы против баптистов; он не говорит, что все или хоть какие-нибудь лексиконы дают окропление или обливание как значение слова; он не говорит, что они не согласны все в том, что первичное и обычное значение — «окунать» или равнозначное. «В этом пункте, — говорит он, — у меня нет ссоры с лексиконами. Между ними полнейшее согласие в том, что первичное значение "бапто" и "баптидзо" — окунать». Но мистер Карсон отрицает, что у него есть вообще какое-либо второстепенное значение или что оно когда-нибудь означает что-либо иное, кроме «окунать» или «погружать». И именно по этому пункту он говорит на странице 55: «Все лексикографы и толкователи против него». Таким искажением я не мог бы удовлетворить моих вопрошающих, даже если бы совесть позволила мне им воспользоваться. Все мы знаем, что лексиконы дают у этих слов второстепенные значения, и в нашем обществе никто не расположен был оспаривать правомерность этого. Но, сэр, меня поразило, с тех пор как мое внимание обратилось к предмету, что ни один из всех семнадцати лексиконов, на которые ссылались вы и мистер Кэмпбелл, не дает окроплять или лить даже как второстепенное значение. Они дают мыть и очищать, но некоторые из них заботливо объясняют, что это потому, что вещи можно мыть и очищать, окуная их в воду. И я думаю, особенно с тех пор как прочел вашу статью, что то, что мы привыкли называть крещением, не есть даже омовение: ведь если бы доктор велел мне вымыть одного из моих детей, который болен, теплой водой, я уверен, что не почувствовал бы, что исполнил предписание, окунув кончики пальцев в воду и коснувшись ими его лба. И правда, сэр (думаю, могу об этом и сказать), с тех пор как вы так легко отмахнулись от всех доводов, которые я выдвигал в нашем обсуждении, и все же не дали мне лучших, и не указали, к кому из всех наших докторов я мог бы обратиться за более сильными и убедительными, я начинаю сомневаться, не заблуждаемся ли мы оба, и не было ли у мисс Эрнест и ее друзей более веских причин оставить нас, чем те, какие я могу когда-либо найти для того, чтобы остаться там, где я нахожусь.

— Да, — воскликнул профессор Джонс (который внезапно, необъяснимым образом, как это часто бывает во сне, оказался тут же), — я часто думал, как бы мы рассердились, если бы те, кто обязан нам повиновением, оказывали его так, как иные из нас оказывают повиновение Богу. Доктор Райс, например, говорит маленькому слуге в субботу вечером: пойди вымойся, или выкупайся, и надень чистое платье для воскресного дня. Слуга вместо того, чтобы омыть все тело, набирает несколько капель воды в ладонь и льет себе на макушку. «Ах ты, мошенник, — сказал бы доктор Райс, — почему ты не вымылся, как я тебе велел?»

— «Я вымылся, сэр».

— «Вымылся! И ты называешь это мытьем себя? Да ты даже кожу на голове не намочил. Поди сюда, сэр; я научу тебя шутить с моими приказаниями».

— «Пожалуйста, сэр, — восклицает мальчик. — Пожалуйста, сэр, не наказывайте меня; я уверен, сэр, что я вымылся; я могу вам это доказать, сэр».

— «Ах ты, нахал. Ты же только что признался, что вылил на макушку несколько капель воды».

— «Знаю, сэр; но это и было мытье себя, сэр; я могу доказать это единодушным свидетельством всех ваших докторов богословия, включая преподобного доктора Н. Л. Райса. Вы, может быть, сейчас так сердиты, сэр, что не помните этого, но в вашем лексингтонском прении вы не раз и не два говорили, что "крестить" значит мыть, а стало быть, "мыть" значит "крестить", и когда вы и другие наши доктора богословия крестите, вы кладете на голову человека лишь несколько капель воды. Кроме того, вы не раз и не два говорили, что "мыть" есть слово "родовое" (кажется, так, сэр) и может совершаться любым способом, а так как это тот способ, каким пользуются все великие доктора богословия, когда Бог велит им "мыть" людей, я уверен, сэр, вы не могли ожидать, что я сделаю в повиновение вашему приказанию больше, чем вы делаете в повиновение Его"».

— Но оставим это. Я заглянул к вам, доктор, поблагодарить вас за то, что вы обошлись со мной так добро в вашей статье о «Феодосии». Обычно, когда человек, понуждаемый убеждением в долге, оставляет одни вероисповедания ради других, те, кого он оставляет, стараются клеветой разрушить его покой и повредить его полезности. Обычно нападают на его характер и порочат его побуждения. И тот же способ иногда принимали, чтобы противодействовать влиянию полемической книги. Когда ее доводов нельзя было встретить и опровергнуть, нравственный или христианский характер автора подвергали нападкам со злобой, которая мало говорит в пользу благочестия нападающих и сама по себе служит достаточным свидетельством, что в системе есть нечто гнилое, если для ее поддержки нужны столь грязные средства и она порождает столь озлобленных защитников. Но мне было очень приятно видеть, что вы говорите обо мне «скорее с печалью, чем с гневом», что вы склонны скорее жалеть, чем бранить. Вы считаете меня слабым и глупым, и в этом самое худшее. Я не мог ожидать меньшего, ибо все мы склонны пренебрежительно думать об уме, который не способен увидеть то, что нашему кажется ясным, как свет. Вы решили, что мой друг мистер Джонсон простоват, потому что ему не удалось убедить мою племянницу и меня; и я мог ожидать, что обо мне вы подумаете еще хуже, потому что меня нельзя было убедить. Если бы мистер Джонсон использовал все доводы, которые он мог найти в сочинениях пресвитерианских докторов богословия, вы могли бы с полным основанием счесть его в самом деле простаком.

— Он вместе с доктором Миллером и другими докторами утверждал, что слово «крестить» означает окроплять или лить столь же истинно, как и погружать.

— Подобно нескольким другим и вам в том числе, он отрицал, что крещение Иоанна было христианским крещением.

— Подобно вам и всем остальным, он отрицал, что Иисус входил в воду или что Иоанн крестил в Иордане, но утверждал, что он окроплял народ, стоявший рядами на берегу.

— Подобно вам и другим докторам, он отрицал, что в Иерусалиме можно было достать довольно воды, чтобы погрузить три тысячи, или довольно времени, чтобы это сделать.

— Подобно вам и другим докторам, он строил довод на назначении крещения, как лучше изображаемом окроплением, чем погружением.

— Подобно вам и другим докторам, он выдвинул весьма правдоподобный довод о пятидесятническом излитии Святого Духа как о крещении.

— Подобно вам и некоторым другим докторам, он сделал сильнейший довод, какой только возможен, на «водою» как переводе «эн гудати». И он придал каждому из этих доводов всю силу, на какую тот имел логическое право, и если они не устояли перед простым здравым смыслом сильной духом, чистосердечной девушки, то это не его вина, а вина самих доводов. Если бы он выдвинул все доводы, какие мог найти торжественно изложенными докторами богословия, малыш Эдвин сам высмеял бы его до смущения. А что, если бы он, как доктор Дуайт, заявил, что «Сам Христос прямо научил нас, что погружение несущественно для совершения этого установления».

— Когда Он сказал Петру, Иоан. 13: «Иисус говорит ему, Тот, кто омыт не нуждается [ни в чем] кроме как ноги омыть, но весь чист: и вы чисты, но не все», ученый доктор заключает отсюда, что «символическое омовение совершенно, хотя бы оно применялось только к ногам; совершенно так же, как если бы применялось и к рукам, и к голове, и если это толкование принимается, то следует принять и то, что заявление это общее и распространяется на всякое другое символическое омовение, а потому и на крещение, если только оно не исключено какой-либо ясной оговоркой». См. «Богословие» Дуайта, т. 4, стр. 150, 157.

— Так и другой доктор богословия заявляет, что «Христос не одобрял практики погружения при религиозных очищениях. Омытому, сказал Он Петру, нужно только ноги умыть, потому что чист весь. Иоанн 13:9; Иоанн 13:10. Прочтя этот текст в его связи, мы увидим, что Он не только не вводил обычая омывать все тело как религиозный обряд, но воспрещал его, объявляя ненужным и отказывая Петру, желавшему, чтобы вода была применена к нему щедрее, чем Спаситель применял ее». См. Джеймс Вудс, доктор богословия, «О христианском крещении», стр. 35. Если доктор Вудс последователен, он льет воду на милую маленькую ножку младенца, ибо Иисус «не одобрял» и «воспрещал» применение воды к «рукам» или к «голове». Поэтому я предполагаю, что доктор Вудс не только младенцекрещенец, но и ногокрещенец, крестящий в ноги.

— А что, если бы мистер Джонсон сказал, как сказали не раз доктора богословия, что есть то же доказательство, что евнух погрузил Филиппа, как и что Филипп погрузил евнуха? Ведь великий доктор Миллер говорит: «Есть то же свидетельство, что Филипп был погружен, как и что евнух». А доктор Дуайт доказывает, что если «эис» означает «в», а «эк» означает «из», то согласно повествованию об этом событии они оба были погружены дважды, а евнух трижды. Вот его слова: «Заявления, сделанные здесь, сделаны о евнухе и Филиппе; об обоих сказано, что они сошли в воду, если мы переводим эис "в"; об обоих также сказано, что когда они вышли из воды, если мы переводим слово эк "из". Посмотрим теперь, каков будет истинный смысл места при таком способе толкования рассматриваемых слов: и сошли оба в воду, и Филипп, и евнух. То есть они оба были погружены. И крестил его, то есть Филипп погрузил евнуха. Когда же они вышли из воды, то есть когда оба были погружены вторично и поднялись из своего погружения, Дух Господень унес Филиппа. Другими словами, они оба были погружены дважды, а евнух трижды». См. «Богословие» Дуайта, т. 4, стр. 350, проповедь о крещении.

— Предположим, что мистер Джонсон, подобно доктору Вудсу, торжественно доказывал бы, что евнух должен был быть крещен окроплением, потому что читал Исаию, а Исаия где-то, хотя и не в том месте, которое, как приводят, читал евнух, говорит, что Мессия окропит многие народы; тогда как всякий ученый знает, что в Септуагинте, которую он, вероятнее всего, и читал, слова окропит нет, а есть «таумасонтай», удивятся: «так удивит Он многие народы». И доктор Адам Кларк говорит, что это лучший перевод еврейского. Что иудеи так понимали еврейское, видно из того, что так его и переводили; а потому, читал ли евнух по-еврейски или по-гречески, он не мог найти там слова «окроплять».

— Но хотя ваши доктора богословия наговорили томы такого вздора, мой друг мистер Джонсон имел довольно смысла, чтобы видеть: подобные доводы нельзя ожидать устоят перед пытливым, ищущим здравым смыслом, даже у простой девушки, и потому не стал их приводить. Он пользовался лучшим, что у вас есть, и сделал с этим лучшее, что мог. Я признаю, что и он, и я использовали некоторые весьма простодушные доводы; больше того, что все наши доводы были глупы, пока мы спорили против истины, ибо всякий ложный довод должен быть глуп, но ни один из нас не был так глуп, как иные из вас, докторов богословия; и так как вы сами осудили и высмеяли те самые доводы, которыми не только он, но и тысячи ваших людей обмануты и удерживаются от повиновения Христу, я надеюсь, что и он, и они увидят свое безумие, оставят свои заблуждения, повинуются своему Господу и, подобно моей племяннице и мне, соединятся с Его видимой церковью.

Глава II

Затем я увидел во сне, что пастор Джонсон сидит со своей доброй старой женой в их тихой комнате; но лицо его было печально, и она видела, что сердце его встревожено, и знала, что за время его отсутствия что-то у него пошло не так. С истинно женским тактом она попыталась выяснить, что именно, не показывая, что расспрашивает.

— Надеюсь, дорогой, ты приятно съездил и не встретил по дороге никаких неприятных случаев.

— Приятно, как я и ожидал.

— Разумеется, ты видел доктора Райса. Мне говорили после твоего отъезда, что он образец христианского джентльмена и непременно все тебе объяснит к твоему удовлетворению. Не так ли оно и вышло?

— Джентльмен! Ну да, полагаю, он то, что люди называют джентльменом, — отшлифованный, приятный джентльмен, и он принес, вероятно, лучшее извинение, какое только допускает дело.

— Но ты не вполне им удовлетворен? Что ж, я не удивляюсь. Назвать тебя большим простаком, чем можно найти во всей пресвитерианской церкви, было уж слишком. Но какое объяснение он дал?

— Дорогая жена, — сказал пастор, внезапно подняв глаза и пристально глядя ей в лицо, — я начинаю думать, что нашим докторам богословия можно доверять не больше, чем другим людям, и что мисс Эрнест, эсквайр Перси и профессор Джонс были правы, отбросив все их утверждения и обратившись к священному Слову, чтобы самим отыскать его учение.

— Но, мистер Джонсон!

— Да, моя дорогая; я никогда больше, пока жив, не намерен доверять голому утверждению любого доктора богословия. Только подумай: доктор Райс смеется над моими доводами в пользу окропления, и над доводами мистера Перси, и над доводами профессора Джонса. Он выставляет их на презрение мира. Он говорит о них так, будто они почти ниже презрения; а ты и я прекрасно знаем, что это доводы, которые я заимствовал, каждый из них, у доктора богословия. Это те самые доводы, которыми пользовались доктор Иглтон, доктор Ньютон, доктор Вудс, доктор Саммерс, доктор Миллер, доктор Дуайт и даже сам доктор Райс. Но чтобы заставить мир поверить, что у нас есть другие, более сильные и лучшие доводы, он смеется над этими, словно это пустая болтовня завзятейшего невежды во всем христианском мире. Но приводит ли он более сильные или более лучшие? Указывает ли он главу и страницу в трудах наших докторов богословия, где они выдвигали что-либо более убедительное? Далеко нет: он был вынужден признать перед профессором Джонсом, которого я встретил в его доме, что сам использовал именно эти доводы в своем прении с Кэмпбеллом; и профессор указал ему также тома и страницы в трудах наших величайших докторов, где они пользовались доводами настолько глупее моих, что мне было бы стыдно упомянуть их перед проницательной, рассудительной девушкой вроде Феодосии. Что же мне делать как христианину и христианскому служителю? Я все время верил, что мы правы, и потому так проповедовал и поступал. Но ты знаешь, я скорее отсек бы эту правую руку, чем стал бы ею окроплять еще одно дитя, если Христос этого не требует. Именно потому, что я доверялся учению наших докторов, я думал, что он должен быть прав; но когда эти доктора выставляют те самые доводы, которыми я был убежден, на презрение религиозного мира, и при этом не дают мне взамен лучших, я не могу не думать, что где-то в системе есть гниль.

— Я намерен, с Божией помощью, исследовать учение Писания сам. Я помню, что мы не могли найти ни единой заповеди крестить младенцев, ни единого примера крещеного младенца. Я помню, что наши собственные лучшие толкователи, как Барнс у нас и Ольсгаузен в Европе, говорят, что в тексте, на который я больше всего полагался: «Пустите детей малых приходить ко мне», об этом нет ни слова. Я помню, что мы не могли найти ни одного текста, относительно которого хотя бы наши собственные доктора богословия все согласны, что он требует или оправдывает эту практику; даже что касается завета обрезания, который доктор Макнот считает нашей сильнейшей крепостью. Профессор Стюарт прямо заявляет в своем комментарии на Генезис 17 и на Послание к Галатам, что он никоим образом не может служить ей поддержкой; а что касается окропления, то даже сам доктор Райс не говорил и не смеет сказать, что греческое слово «баптидзо» в Писаниях когда-либо было верно переведено как «окроплять» каким-либо надежным лексиконом или выдающимся критиком. Он лишь утверждает, что оно может быть переведено «мыть», а потом говорит, что мытье можно совершить окроплением дюжиной капель воды или меньшим их числом на голову человека. Но можно ли так? Если бы ты или я велели кому-нибудь из детей мыться, не лицо мыть, а мыть себя, счел ли бы он это полным и совершенным повиновением, если бы лишь обмакнул кончики пальцев в воду и коснулся ими головы, лица, ног или рук? Ведь я не вижу, чтобы касаться одной части было уместнее, чем другой.

— Не думаю, милый, — ответила добрая женщина. — А если это так, то, уверена, должно быть, какая-то злая насмешка — делать в повиновение заповедям Божиим то, что мы сочли бы самой пустой забавой, если бы это делалось вместо настоящего повиновения подобному приказанию нам.

— Я боюсь, дорогая, — продолжал пастор, — ужасно боюсь, что мы заблуждались. Бог знает, что я хотел поступать правильно, Бог знает, что я искренне верил, что прав; но это сообщение доктора Райса представило дело мне в ужасно мрачном свете.

— Я думал, и молился, и снова думал, пока голова не закружилась. Я не могу не видеть Иисуса, крещенного, как говорит Марк, «эис», не просто «в», а «внутрь» реки Иордан. Я не могу не видеть евнуха и Филиппа, сходящих в воду, затем крещение, затем выход из воды. Я боюсь, что наши доктора выкручивают и искажают слова, пытаясь заставить их значить что-то меньшее. Я боюсь, что иные из них почти лукавят, чтобы скрыть простой и естественный смысл языка. Но, о, ужасна мысль, что мы все время были неправы; что я, служитель Христа, всю жизнь был защитником заблуждения и делал Его именем то, чего Он никогда не повелевал, и постоянно отменял то, что Он действительно поручил делать всем Своим служителям. Мне надо изучить это больше. Мне надо больше об этом молиться. Но если я найду, что это так, как бы я ни любил свой народ, как бы ни любил свою церковь, как бы ни любил братьев по служению, как бы ни любил учения и установления, которые так долго преподавал и совершал, я надеюсь, что люблю истину и люблю моего Спасителя больше их всех, и я сойду в воду, как евнух, и мистер Перси сам окрестит меня, как Филипп евнуха, и когда мы выйдем из воды, я надеюсь встретить Духа Господня, готового найти мне место для труда и благословить мою работу.

Затем я увидел во сне, спустя несколько недель после этого, что мистер Перси вернулся из поездки в Нашвилл и холмистую часть Теннесси (рассказ о ней дан во втором томе «Феодосии Эрнест»), и стоял на том самом месте, где Феодосия сошла в воду. Собравшиеся на берегу составляли великое множество. Многие пришли шествием из прекрасного нового баптистского молитвенного дома, стоявшего неподалеку от старого школьного здания, где Феодосия была принята в видимое общество людей Христовых. Многие другие пришли из великолепного старого здания, где до недавнего времени пастор Джонсон много лет служил. Многие пришли из других мест богослужения, и немало было таких, кто лишь изредка бывал свидетелем религиозного действия, кроме такого, как это, которое вызвало их лишь затем, чтобы удовлетворить любопытство. Но как ни была толпа велика и разнообразна, она была безмолвна, торжественна и в слезах, когда старик остановился у края воды, обратился к ее ожидающим взорам и кратко изложил причины, по которым, следуя примеру своего Спасителя и повинуясь Его положительному повелению, которого он более не мог не понимать, он собирался «погребены с ним крещением».

Те причины мы не имеем места пересказывать так, как он излагал их в тот день. Достаточно лишь сказать, что после усердной молитвы о водительстве свыше он решил «исследовать Писания» и отбросить докторов. Что он не смог найти нигде окропления, повелеваемого или совершаемого как крещение. Не смог он найти и ни одного текста, который бы повелевал или оправдывал крещение младенцев, при том что сами пресвитерианские доктора богословия тому судьи, ибо каждый текст, который кто-либо выставит как учащий этому, полдюжины других объявят не имеющим к делу отношения.

— Здесь, — сказал он в заключение, — много моих прежних прихожан. Я вижу их некогда знакомые лица. Иные смотрят на меня с жалостью; и если бы я мог продолжать совершать во имя моего Господина то, чего Он нигде не повелел, мне была бы нужна их жалость.

— Иные смотрят на меня с сердечной скорбью, и я вижу даже сейчас следы, оставленные их слезами на их любящих лицах. Друзья мои, я счастливее теперь, чем был много месяцев. Сомнение уступило место уверенности, колебание — решению; борьба, долгая, мучительная, надрывающая сердце борьба между старыми привязанностями и личной склонностью с одной стороны и долгом перед моим Господом и Владыкой с другой наконец прекратилась, и я имею мир с Богом и мир с моей собственной совестью.

— Может быть, есть среди вас и те, кто смотрит на меня с гневом; кто будет преследовать меня горькими словами; кто станет порочить мои побуждения и стараться разрушить мою репутацию; кто станет распускать слухи, что их старый пастор был не в своем уме или еще того хуже, и что люди, которым он так долго служил, были рады так легко от него избавиться. О других говорили такое, и, без сомнения, будут говорить и обо мне. Но хотя вы можете меня поносить, я все равно буду вас любить. Хотя вы можете меня гнать, я все равно буду за вас молиться и стремиться и трудиться, чтобы привести вас к познанию всей истины славного евангелия моего благословенного Бога. А так как вы не можете заставить меня ненавидеть вас, вы не можете причинить мне вреда вашей ненавистью. Я расстаюсь со всеми вами в любви евангелия и молюсь за всех, чтобы Бог помог вам увидеть, как увидел я, грех и опасность пренебрежения установлением Христа и преподавания в качестве учений преданий и заповедей человеческих.

Затем они сошли в воду, и мистер Перси, и бывший пастор, и он крестил его; и они вышли из воды, и я проснулся, и вот, это был сон! И все же, добрый читатель, был ли это всецело сон?

Конец