История романизма

От первых искажений христианства до наших дней

с полной хронологической таблицей, аналитическим указателем и словарем терминов

пастор Верейской церкви, Нью-Йорк

Предисловие

Настоящий труд призван восполнить пробел, который давно ощущается священниками, студентами-богословами и другими здравомыслящими протестантами в исторической и религиозной литературе нашего времени. Опубликовано множество сочинений (многие из них очень ценны) о предметах спора между протестантами и папистами или о частных вопросах, проясняющих отдельные периоды истории и отдельные черты характера папства. Но давно уже чувствовалась нужда в полной и вместе с тем сжатой «Истории романизма» за весь период его существования, которая на страницах одного тома представила бы в хронологическом порядке происхождение и историю его учений и обрядов, не основанных на Писании, жизнеописания самых известных (или, вернее, самых печально известных) его пап, деяния и постановления самых знаменитых его соборов, а также столько подробностей о его тирании над монархами и государствами в дни его могущества, о его инквизициях, избиениях, пытках и кострах, об удачных и неудачных усилиях реформаторов разных веков вырвать мир из его рабства, сколько необходимо для полного показа его неизменной природы.

Сравнительно немногие священники и частные христиане располагают досугом или средствами, чтобы приобрести и изучить целую библиотеку трудов, римско-католических и протестантских, латинских и английских, в которых рассеяно множество фактов по этому предмету. Между тем знание этих фактов необходимо всякому, кто хочет понять истинный характер папства и быть готовым защищать учение протестантизма и Библии против иезуитских оправдателей и защитников папства. Отсюда желательность труда, который собрал бы из этих источников все факты, нужные для такой цели, и изложил бы их в стройном порядке и в таком ярком свете, какого требует важность предмета.

Такой труд и предпринят в этом томе. Предмет уже многие годы занимает внимание автора, и значительная часть его чтения и разысканий была направлена именно в эту сторону. Однако, вероятно, прошли бы еще годы, прежде чем он набрался бы смелости представить миру подобную работу, если бы не уговоры его предприимчивого издателя, г-на Уокера, и не заверения последнего в том, что, если автор подготовит свои материалы к печати, он не пожалеет никаких расходов и выпустит книгу в таком типографском исполнении и с такими художественными украшениями, которые превзойдут в этом отношении любое сочинение о характере или истории романизма, когда-либо изданное в Америке. Насколько полно г-н Уокер исполнил это обещание, должны свидетельствовать внешний вид и иллюстрации тома.

Что касается содержания труда, автор воспользовался всеми основными и достоверными сочинениями по всеобщей и церковной истории, по инквизиции и папским гонениям, по реформаторам и Реформации и по спорным вопросам между папством и протестантизмом, до которых мог добраться в частных собраниях или в публичных библиотеках. Из римско-католических авторов свободно использованы латинские анналы Барониуса и Райнальдуса (великая сокровищница римской истории), церковные истории Флери и Дюпена, а также сочинения Беллармина, Паоло Сарпи и многих других, более частного или ограниченного содержания, относящиеся к отдельным понтификам, соборам или событиям. Сделаны обширные выписки из булл пап и постановлений соборов, особенно Тридентского, поясняющие учение и характер папства. Эти ценные и подлинные документы взяты из собственных основных трудов римской стороны и печатаются, как правило, на языке оригинала, на латыни, с английским переводом в параллельных колонках. Такой порядок принят для того, чтобы дать папству возможность говорить самому за себя и устранить обычное возражение романистов о неточности переводов.

Из протестантских писателей рассмотрено большинство основных историков и авторов трудов о романизме, и из них свободно почерпнуты важные факты. Ссылки внизу страниц покажут, как много автор обязан Гизелеру, Эдгару, Конирсу Миддлтону, Айзеку Тейлору, Мосгейму, Джонсу, Бауэру, Вальху, Ранке, Робертсону, Уоддингтону, Галламу, Джорджу Стэнли Фаберу, Саути, Таунли, Сисмонди, Расселлу, Тиллотсону, Джортину, Барроу, Чиллингворту, Л'Анфану, Бонешозу, Д'Обинье, Коксу, Лимборху, Льоренте, Пуигбланчу, Перрену, Крампу, Эллиоту, Мак-Кри, Лоримеру, Браунингу и т. д. и т. д., не говоря уже о множестве других авторов, на которых он ссылается по ходу изложения. Ученый «Учебник церковной истории» Гизелера и «Изменения в папстве» д-ра Эдгара оказались особенно ценными обилием цитат из первоисточников, многие из которых в Америке не найти. В одних случаях факты, упомянутые в этих первоисточниках, переведены и включены в настоящий труд, в других скопированы некоторые из самых замечательных цитат из подлинных римских авторитетов, ввиду их огромной ценности для ученого и богослова как свидетельства о характере романизма, нарисованном его собственными писателями.

Обширные аналитический и алфавитный указатели, глоссарий и полная хронологическая таблица составлены с большим трудом и тщанием. Автор без колебаний говорит, исходя из неудобств, которые он нередко испытывал при работе с книгами из-за отсутствия таких таблиц, что они окажутся весьма ценным дополнением к труду.

Гравюры выполнены г-ном Б. Дж. Лоссингом из Нью-Йорка. Они не простые фантазии, служащие лишь для украшения, а иллюстрируют бесспорные факты и призваны ярче запечатлеть эти факты в памяти. Полное описание сюжета каждой из них помещено на соседней странице. Это важное достоинство, отсутствие которого лишает многие иллюстрированные издания более чем половины их ценности.

Автору остается лишь добавить, что он старался избегать всех вопросов, по которым расходятся между собой различные направления протестантских христиан. Он писал как член великой протестантской семьи, а не как член какой-либо одной ее ветви. Он убежден, что все протестанты должны объединиться в борьбе с Римом, и его целью было предоставить из арсенала истины оружие для этой борьбы, одинаково приемлемое для всех: для протестантского епископала, пресвитерианина, лютеранина, члена голландской реформатской церкви, конгрегационалиста, методиста, баптиста и, одним словом, для каждого, кто не стыдится имени ПРОТЕСТАНТА.

Богу, который в верном слове пророчества возвестил, что «Вавилон великий» должен пасть, автор смиренно вверяет свою книгу. Если этот труд поможет распространить свет по всей нашей, пока еще счастливой Америке относительно истории и характера того иерархического деспотизма, который напрягает все силы, чтобы подчинить народ этой страны своей тираничной власти, и таким образом остановит усилия Рима распространить над западным континентом мрак, суеверие, умственное и духовное рабство средних веков, он почтет себя с избытком вознагражденным.

Дж. Д. — Дом священника при Берейской церкви, Бедфорд-стрит, Нью-Йорк, 10 июля 1845 г.

Книга 1. Папство в зародыше

От первых искажений христианства до утверждения папского верховенства, 606 г.

Глава 1. Христианство первоначальное и папское

§ 1. — Благословенный основатель христианства избрал для Своего пришествия среду смиренных и презираемых. Это согласовывалось с духом той святой религии, которую Он пришел утвердить. Было время, когда множество Его последователей, пораженных и убежденных всемогуществом, явленным в Его дивных чудесах, готовы были «взять его силой, чтобы сделать царем», но Он не только не поощрил их замысел, а, как сообщает боговдохновенный историк, «опять удалился на гору сам один» (Ин. 6:15). В ответ на вопросы римского правителя Он произнес памятные слова: «Мое царство не от этого мира», и все Его поведение от яслей до креста и от креста до горы вознесения было в строгом согласии с этим основным изречением подлинного христианства.

§ 2. — Выбирая тех, кого Он пошлет как апостолов Своей веры, Он пошел не в дома вельмож и не во дворцы царей, а в скромные слои общества и избрал из бедных мира сего людей, которым, как и их божественному Учителю, предстояло в исполнении своего поручения быть презираемыми и отвергаемыми людьми. Исполняя дело, которое дал им Господь, смиренный, но ревностный галилейский рыбак и мужественный изготовитель палаток из Тарса вместе с верными соработниками презирали все земные почести и мирское возвышение и довольствовались тем, чтобы сложить каждый лавр к подножию креста Христова и «все почитать тратою за превосходство познания Христа Иисуса, Господа своего», ради Которого они «от всего отказались» (Флп. 3:8).

§ 3. — Несколько веков спустя мы видим мнимого преемника рыбака Петра обитающим в великолепном дворце, в окружении отрядов воинов, готовых отомстить за малейшее оскорбление его достоинства, среди всех знаков мирского величия, в роскоши, превосходящей царскую; он надменно объявляет себя верховным владыкой вселенской Церкви, наместником Бога на земле, чье решение непогрешимо и чья воля есть закон. Контраст между двумя этими картинами, первоначальным христианством I века и папским христианством VII или VIII века, столь поразителен, что мы невольно спрашиваем себя: неужели это одно и то же? Если одно есть верный образ христианства, может ли другое быть достойно этого имени?

Предоставляя читателю ответить на этот вопрос самому, после того как он проследует за нами по страницам настоящей истории, мы заметим лишь, что это превращение нельзя представлять себе совершившимся сразу. Для перехода от смирения одного к властолюбию другого потребовались века, и лишь по прошествии более пяти столетий со смерти последнего из апостолов превращение стало полным.

Считается, что св. Иоанн умер около 100 г. «Он жил, — говорит д-р Кэйв, — до времен императора Траяна; в начале его царствования он отошел из этой жизни в глубокой старости, на девяносто восьмом или девяносто девятом году жизни, как обычно полагают». См. Кэйв, «Жизнеописания апостолов», с. 104.

§ 4. — Апостол Павел говорит нам, что уже в его дни «тайна беззакония» начала действовать, и если бы не очищающее влияние огней гонений, зажженных императорами языческого Рима, развитие церковной порчи и духовного деспотизма, вероятно, шло бы гораздо быстрее, и «человек греха» был бы «открыт» в более раннюю пору, тот самый «сын погибели; Который противится и превозносится выше всего, что называется Богом, или чему поклоняются; так что он, как Бог, сидит в храме Божьем, показывая себя, что он – Бог.». В течение трех веков после вознесения Христа Его ученики, за немногими и краткими перерывами, подвергались ряду жестоких и ожесточенных гонений и страданий. Откормленные дикие звери, которых держали для забавы римской толпы, жирели на телах мучеников Иисуса в амфитеатрах Рима и других городов империи, и сотни костров питались живой плотью тех, кто «не возлюбили жизни своей до смерти». «Они были побиваемы камнями, перепиливаемы, искушаемы, убиваемы мечом: скитались в овечьих кожах и козьих кожах; терпя лишения, скорби, мучения; (Которых мир не был достоин:) скитались по пустыням, и горам, и логовам и пещерам земли.».

При таком положении дел, разумеется, у людей мирских и честолюбивых было мало побуждений искать вступления в Церковь; и если в пору послабления кто-нибудь из них и прокрадывался в ее ограду, достаточно было приказа другого императора, чтобы вновь разжечь огни гонения и отделить шлак от золота. Это сопротивление земных властей и владык было самой действенной преградой на пути более быстрого развития порчи в Церкви, и, согласно предсказанию св. Павла, прежде чем мог открыться «человек греха», необходимо было устранить это препятствие. Едва ли можно сомневаться, что апостол имел в виду продолжение существования гонителя, языческого Рима, когда говорил: «И ныне вы знаете, что не допускает открыться ему в его время. Ибо тайна беззакония уже действует: только тот, кто сейчас удерживает, будет удерживать пока он не будет убран с пути. И тогда откроется тот Нечестивый, которого Господь Иисус уничтожит духом уст своих, и истребит блеском пришествия своего:».

§ 5. — Важный факт состоит в том, что папство ясно является предметом пророческого предсказания Священного Писания. И хотя почти полное ниспровержение истинного христианства, совершившееся всего за несколько веков, могло бы само по себе поколебать нашу веру в ее божественное происхождение, однако, когда вспоминаешь, что это великое антихристианское Отступление, или «отпадение» (греч. ἀποστασία), произошло в точном согласии с «писанием истины», этот факт скорее укрепляет, чем колеблет нашу веру в божественность нашей святой религии. Не так давно один католик заметил: «Библия не может быть истинной без святой матери Рима». Он хотел сказать, что именно папа придает ей всю убедительность и авторитет.

«Совершенно верно, — ответил протестант, — ибо, поскольку Священное Писание предсказало возникновение, силу и бедствия папства, то, не проявись эти предсказания полностью в действительном существовании и чудовищном зле папства, Библии недоставало бы исполнения ее пророчеств, и потому она не была бы истинной!» Ту же мысль недавно высказал в красноречивой речи перед своим богословским классом профессор Гауссен из Женевы. «Указывая на папу, — сказал он, — мы указываем на чудо, которое призывает нас верить Библии! С этой точки зрения упорство романистов, подобно упорству иудеев, удивительным образом поучает Церковь, потому что оно было предсказано; и так соблазны Рима превращаются в красноречивое доказательство. Верховный понтифик и римская иерархия становятся таким образом достойными восхищения опорами истины».

Чтобы доказать, что папство является предметом пророческого предсказания, нетрудно было бы привести множество мест, но пока мы удовольствуемся тем, что приведем полностью портрет римского Отступления во весь рост, данный во Втором послании к Фессалоникийцам, гл. 2, ст. 1 и далее, и в Первом послании к Тимофею, гл. 4, ст. 1 и далее. «УМОЛЯЕМ же вас, братья, пришествием нашего Господа Иисуса Христа и нашим собранием к нему, Чтобы вы не скоро колебались в уме, или смущались, ни духом, ни словом, ни письмом, как бы от нас, будто день Христов близок. Пусть никто не обманет вас никаким образом: ибо день тот не придет если не придет прежде отступление, и не откроется тот человек греха, сын погибели; Который противится и превозносится выше всего, что называется Богом, или чему поклоняются; так что он, как Бог, сидит в храме Божьем, показывая себя, что он – Бог. Не помните ли, что, когда я еще был у вас, я говорил вам это? И ныне вы знаете, что не допускает открыться ему в его время. Ибо тайна беззакония уже действует: только тот, кто сейчас удерживает, будет удерживать пока он не будет убран с пути. И тогда откроется тот Нечестивый, которого Господь Иисус уничтожит духом уст своих, и истребит блеском пришествия своего: Именно того чье пришествие – по действию Сатаны, со всякой силой и знамениями и чудесами лживыми, И со всей обманчивостью неправедности в тех, кто погибает; потому что они не приняли любви истины, чтобы спастись.».

«ДУХ же ясно говорит, что в последние времена некоторые отступят от веры, внимая соблазняющим духам и доктринам дьяволов; Говоря ложь в лицемерии; совесть их сожжена раскаленным железом; Запрещая вступать в брак, и повелевая воздерживаться от пищи, которую Бог сотворил, чтобы быть принимаемой с благодарением теми, кто верит и знает истину.». Как точен этот боговдохновенный портрет великого Отступления Рима, хотя он был написан за пять или шесть веков до его полного развития! Помимо точных символических описаний той же власти в пророчествах Даниила и в Откровении, одни эти два места составляют законченную пророческую картину папского антихриста, в которой каждая черта, каждый штрих написан с натуры; и этому нечего удивляться, ибо она была набросана кистью самого Всеведения.

Очевидно, что нечестивая власть, о которой говорится в первом из этих мест и которую апостол называет человеком греха, тогда еще не проявилась в полной мере и что существовало некое препятствие полному откровению тайны беззакония. Апостол проявляет особую осторожность, намекая на нее; но фессалоникийцы, говорит он, знали о ней, вероятно, из объяснения, которое он дал им устно, когда был с ними. Едва ли можно сомневаться, что преградой или препятствием, о котором говорится в этих словах, было языческое римское правительство, которое сдерживало гордость и властолюбие духовенства, через которое человек греха в конце концов достиг своей власти и могущества, как будет показано далее. Чрезвычайная осторожность, с какой апостол говорит об этом сдерживающем начале, делает вполне вероятным, что речь шла о чем-то относящемся к высшим властям; ибо легко понять, насколько неуместно было бы прямо заявлять, что существующее правительство Рима должно прийти к концу.

Есть замечательное место в «Апологетике» Тертуллиана, которое может подтвердить смысл, придаваемый этим стихам протестантами; и так как оно было написано задолго до исполнения предсказаний, оно заслуживает тем большего внимания. «Христиане, — говорит он, — находятся в особой необходимости молиться за императоров и за непрерывное существование империи, ибо мы знаем, что страшная сила, нависшая над миром, и конец века, который грозит ужаснейшими бедствиями, удерживаются продолжением срока, назначенного Римской империи. Этого мы не хотели бы испытать; и, молясь о том, чтобы это было отсрочено, мы тем самым показываем наше доброе расположение к непрерывности существования Римского государства».

Из этого отрывка совершенно ясно, что христиане уже во времена Тертуллиана, за сто двадцать лет до конца языческого правления Рима, смотрели на этот срок как на чреватый бедствиями для дела Христова, хотя, вероятно, не понимали точно, каким образом зло будет наведено на Церковь. И так оно и оказалось на деле. Пока продолжались долгие и изнурительные гонения, которые вели языческие римские императоры, и все мирские выгоды были на стороне язычества, у человека, не различавшего хоть сколько-нибудь истину и превосходство христианства, было мало побуждений принять его.

Тертуллиан, «Апологетик», гл. XXXII.

§ 6. — Многие заблуждения, правда, нескольких веков, плоды суетной философии, подготовили путь последовавшим событиям; но препятствие не было окончательно устранено, пока император Константин, объявив себя христианином, не взялся превратить Царство Христово в царство мира сего, возвысив учителей христианства до такого же состояния богатства, величия и влияния в империи, каким пользовались языческие жрецы и светские должностные лица государства. Теперь, когда перед мнимыми служителями Иисуса открылось широкое поле для удовлетворения их жажды власти, богатства и почестей, связь между христианской верой и крестом оборвалась. Последовало царство духовенства, вытеснившее Царство Иисуса Христа. Каждая черта боговдохновенного описания соответствует религиозной власти, присваивающей себе божественный авторитет, божественные почести и божественное поклонение; власти, которая должна присвоить себе прерогативы Всевышнего, имея свой престол в храме, или доме Божием, и которая должна действовать под влиянием сатаны, со всяким обманом, лицемерием и тиранией; и этому соответствует образное изображение той же власти в тринадцатой главе Откровения.

Как многое в христианском исповедании до царствования Константина прокладывало путь царству духовенства, так и после того, как духовенство было возведено на ступени мирского достоинства и власти, оно достигло изображенной здесь апостолом вершины не одним шагом. Ни порча христианства, ни исправление его злоупотреблений не совершились в один день; «злые люди и обманщики преуспевали во зле».

Далее будет показано, что как только епископы были возвышены до богатства, власти и авторитета, само это возвышение стало плодоносным источником всех порочных плодов. Ученость, красноречие и влияние употреблялись главным образом на то, чтобы поддержать собственное личное господство и популярность. Борьба за первенство друг перед другом заменила собой древнюю борьбу за веру и ее влияние на мир.

Все эти яростные споры, созывы соборов, гонения, которые поочередно вели друг на друга разные партии, были так многими средствами, подготавливавшими путь для утверждения духовной тирании и идолопоклонства и суеверия римской иерархии. Во всех этих событиях подмена божественного авторитета человеческим; споры о словах вместо «веры, однажды преданной святым»; пышность и великолепие богослужения вместо первоначальной простоты; мирская власть и достоинство вместо самоотверженных трудов любви и несения креста, — эта пагубная перемена действовала так, что омрачала человеческий разум относительно подлинной природы истинного христианства, пока в течение времени оно не было совсем утрачено из виду.

Когда римский правитель спросил Иисуса Христа о Его царстве, Он ответил: «Царство Мое не от мира сего». Это изречение неизмеримой важности в Его религии; и почти каждую порчу, которая возникала и которой время от времени унижалось это небесное установление, можно так или иначе возвести к отступлению от этого великого и основополагающего принципа Христова Царства.

См. Джонс, «Церковная история», гл. II, разд. 4.

Глава 2. Религия в союзе с государством

§ 7. — Именно из-за забвения или пренебрежения важным принципом, упомянутым в конце предыдущей главы, а именно что Царство Христа не от мира сего, император Константин вскоре после своего замечательного и, как некоторые полагают, чудесного обращения в христианство в 312 г. отдал религию Христа в нечестивые объятия государства, вознамерился соединить в своем лице гражданскую и церковную власть и присвоил себе право созывать соборы и председательствовать на них, а также управлять внешними делами Церкви. Рассказ об обращении Константина, который передает Евсевий в «Жизни императора», получивший подробности от самого императора, таков (Евсевий, «Жизнь Константина», кн. I, гл. 28 и далее).

Во главе своего войска Константин шел из Галлии в Италию, обеспокоенный исходом битвы с Максенцием и ища помощи какого-нибудь божества, которое обеспечило бы ему успех, как вдруг увидел в воздухе сияющий крест с начертанными на нем словами: «Сим побеждай». Размышляя об этом событии ночью, он утверждал, что Иисус Христос явился ему в видении и повелел сделать знак креста своим боевым знаменем. О достоверности этого рассказа высказывались разные мнения. Д-р Милнер принимает его, хотя это явно не согласуется с его вероучением; Мосгейм вместе с древними писателями Созоменом и Руфином полагает, что все это было сном; Грегори, Джонс, Хавейс и другие отвергают его вовсе, а профессор Гизелер с его обычной точностью и здравым смыслом причисляет его к «легендам той эпохи, возникшим из чувства, что наступила последняя схватка между язычеством и христианством».

Что до меня, то я без колебаний считаю все это басней. Лишь много лет спустя после того, как это событие будто бы произошло, Константин рассказал эту историю Евсевию, и, по всей вероятности, сделал это по наущению своей суеверной матери Елены, знаменитой обнаружительницы древа истинного креста (?) в Иерусалиме, примерно через 250 лет после полного разрушения этого города и всего, что в нем было, и после исчезновения следов даже самих его фундаментов под плугом римского завоевателя Веспасиана. Последующая жизнь Константина не дает никаких свидетельств того, что он был особым любимцем Небес; а последствия его покровительства Церкви, в конечном счете столь гибельные для ее чистоты и духовности, достаточно доказывают, что Бог никогда не совершил бы чуда ради такой цели.

§ 8. — Вскоре после мнимого обращения Константина в христианство он взялся перестроить управление Церковью так, чтобы оно как можно более соответствовало управлению государством. Отсюда происхождение достоинств патриархов, экзархов, архиепископов, каноников, пребендариев и т. д., которые император предназначил соответствовать различным светским должностям и достоинствам, связанным с гражданским управлением империи. Приблизив к себе этих вновь учрежденных церковных сановников, он осыпал их богатством и мирскими почестями и щедро наделил церкви, во главе которых они стояли, тем самым вскармливая в тех, кто называл себя последователями и служителями Того, Кто «кроток и смирен сердцем», дух мирского честолюбия, гордости и корыстолюбия. И так препятствие, или преграда, для развития порчи и открытия «человека греха», о которой говорил св. Павел в уже упомянутом замечательном предсказании, было в значительной мере устранено.

С этого времени развитие священнической власти и тирании пошло гораздо быстрее, чем в любую прежнюю эпоху. Высокий титул патриарха присвоили себе епископы Рима, Александрии, Антиохии и Иерусалима, а также Константинополя после перенесения столицы империи в этот город, причем они притязали, по словам Бингема («Древности», кн. II, гл. 17), на «право рукополагать всех митрополитов своего диоцеза; созывать диоцезальные синоды и председательствовать на них; принимать апелляции от митрополичьих и провинциальных синодов; подвергать порицанию митрополитов и их епископов-суффраганов; произносить разрешение великим преступникам и быть абсолютными и независимыми друг от друга».

В отношении этих пяти патриархатов романисты, как говорит Колман («Христианские древности», гл. 3, разд. 5), заботливо оговаривают, что «сначала в Церкви было пять патриархов; что патриархи Рима, Александрии и Антиохии по праву так назывались сами по себе и по самой природе (per se et ex natura), а патриархи Константинополя и Иерусалима лишь по простой случайности (per accidens) были удостоены этого титула». Тот факт, что эти патриархи были абсолютны и независимы друг от друга, показывает, что до этого времени, несмотря на гордые притязания епископа, или патриарха, Рима, он еще не признавался главой вселенской Церкви.

§ 9. — Епископы трех великих городов Римской империи, Рима, Александрии и Антиохии, согласно ученому и точному Гизелеру, имели самые обширные епархии. Поэтому их считали главами Церкви, и во всех общих делах к их мнению относились с особым уважением. Тем не менее большой упор делался на полное равенство всех епископов; каждый в своей епархии отвечал только перед Богом и своей совестью. И они вряд ли склонны были признавать какую-либо особую власть за мнимым преемником Петра, поскольку не приписывали Петру никакого превосходства над другими апостолами. На Западе, правда, к Римской церкви относились с известным почтением как к самой крупной, но никаких особых прав над другими церквами ей отнюдь не уступали. Разумеется, на Востоке это было тем более не так.

Учебник церковной истории Гизелера, перевод с немецкого издания Ф. Каннингема, т. I, с. 153.

Правда, еще до конца II века Виктор, епископ Рима, попытался властвовать над своими братьями на Востоке, принуждая их своими мнимыми законами и постановлениями следовать правилу, соблюдавшемуся западными церквами в отношении времени празднования пасхи, которой в позднейшие времена было дано название Easter. Азиаты праздновали ее не в тот же день, что западные церкви, и, чтобы заставить их подчиниться своему желанию, Виктор написал властное письмо церквам в Азии, повелевая им праздновать ее в тот же день, что и он. Азиаты ответили на этот властный призыв пером Поликрата, епископа Эфесского, который от их имени с большим мужеством и решимостью заявил, что они ни в коем случае не отступят в этом деле от обычая, переданного им предками.

Тогда загремел гром отлучения. Виктор, раздраженный этим решительным ответом азиатских епископов, прервал с ними общение, объявил их недостойными имени своих братьев и исключил их из всякого общения с Римской церковью. Это отлучение, впрочем, не простиралось дальше; и оно не могло отсечь азиатских епископов от общения с другими церквами, епископы которых были далеки от одобрения поступка Виктора. Развитие этой яростной распри было остановлено мудрыми и умеренными увещаниями, с которыми Ириней, епископ Лионский, обратился по этому поводу к римскому прелату, показав ему неблагоразумие и несправедливость сделанного им шага, а также длинным письмом, которое азиатские христиане написали в свое оправдание.

В результате этого прекращения военных действий противники сохранили каждый свои обычаи вплоть до IV века, когда Никейский собор отменил обычай азиатов и сделал время празднования пасхи одинаковым во всех христианских церквах. «Все это дело, — замечает ученый Мосгейм, — служит ярким доводом, среди множества тех, которые можно извлечь из церковной истории, против верховенства и всеобщей власти епископа Рима».

§ 10. — Еще одно, столь же убедительное доказательство того, что епископ Рима не признавался верховным главой Церкви, можно почерпнуть из спора, возникшего примерно в середине III века между властным Стефаном Римским и Киприаном, епископом Карфагена в Африке, о действительности крещения, совершенного еретиками. Поскольку не существовало прямого закона, определявшего порядок и форму, в которых следовало принимать в общение Церкви тех, кто оставлял еретические секты, обычаи на этот счет были не одинаковы во всех христианских церквах. Многие восточные и африканские христиане ставили отрекшихся еретиков в разряд оглашенных и принимали их через крещение в общение верных; между тем большая часть европейских церквей, считая крещение еретиков действительным, не применяла при их приеме никакого другого обряда, кроме возложения рук с торжественной молитвой.

Это разнообразие долгое время существовало, не вызывая ни раздоров, ни вражды. Но в конце концов любовь охладела, и разгорелся огонь церковных распрей. В это столетие азиатские христиане пришли к решению по вопросу, остававшемуся дотоле в известной мере нерешенным, и на нескольких соборах закрепили как закон, что все еретики должны быть перекрещены, прежде чем их допустят в общение Церкви. Когда Стефан, епископ Рима, узнал об этом решении, он повел себя с величайшей нехристианской яростью и надменностью по отношению к азиатским христианам, прервал с ними общение и исключил их из общения Римской церкви. Эти высокомерные действия не произвели никакого впечатления на Киприана, епископа Карфагена: невзирая на угрозы римского первосвященника, он собрал по этому случаю собор и вместе с остальными африканскими епископами принял мнение азиатов, о чем уведомил властного Стефана.

Ярость последнего при этом известии удвоилась и излилась во множестве угроз и оскорблений в адрес Киприана, который ответил с большой силой и решимостью и на втором соборе, состоявшемся в Карфагене, объявил крещение, совершенное еретиками, лишенным всякой силы и действительности. Тогда гнев Стефана вскипел сверх всякой меры, и он издал декрет, полный оскорблений, который был принят с презрением, и отлучил африканских епископов; но их умеренность, с одной стороны, и смерть их властного противника, с другой, положили конец этому жестокому спору.

Мосгейм, «Церковная история», т. I, с. 205, примечание.

Евсевий, «Церковная история», кн. VII, гл. 5, 7, с. 273–274, филадельфийское издание.

Киприан, «Послания», LXX, LXXIII.

В пересказе этих распрей мы, разумеется, не высказываем мнения о том, какая из сторон была права. По всей вероятности, еретики, чье крещение ставилось под сомнение, во многих случаях были ближе к истине, чем любая из спорящих сторон. Наша единственная цель при изложении этого спора — показать, что еще в 256 году, когда заседал Карфагенский собор, решения епископа Рима, если они расходились с мнением других епископов, не принимались как авторитетные; и что святой Киприан, как называют его сами романисты, мог с презрением отвергать его постановления, не лишаясь права на почести последовавшей затем канонизации. Какого еще более веского доказательства можно требовать того, что богохульное учение о римском епископе как верховном главе Церкви и наместнике Бога на земле тогда еще никому не было известно? Он шел шаг за шагом к этой цели, но еще не достиг ее и не достигал более трех веков спустя той богохульной вершины, на которой, по предсказанию Павла, он «противится и превозносится выше всего, что называется Богом, или чему поклоняются».

Он намного превосходил всех своих собратьев великолепием и пышностью церкви, которой управлял, богатством доходов и владений, числом и разнообразием своих служителей, влиянием на народ и роскошным, блистательным образом жизни. Аммиан Марцеллин, римский историк, живший в те времена, касаясь этого предмета, говорит: «Неудивительно, что люди, жаждущие человеческого величия, борются за эту должность с таким жаром и ожесточением, ибо, достигнув ее, они наверняка обогатятся приношениями матрон, будут появляться на людях в великом блеске и вызывать восхищение дорогими колесницами и пышными пирами, превосходя своим столом даже государей». Это побудило Претекстата, язычника, бывшего префектом города, сказать: «Сделайте меня епископом Рима, и я тоже стану христианином!»

Аммиан Марцеллин, кн. XXVII, гл. 3.

Эти ослепительные знаки человеческого могущества, эти двусмысленные признаки истинного величия и счастья оказывали такое сильное влияние на умы толпы, что Римская кафедра стала в этом столетии в высшей степени соблазнительным предметом честолюбия духовных лиц. Поэтому, когда нового первосвященника предстояло избрать голосами пресвитеров и народа, Рим, как правило, бывал охвачен раздорами, смутами и кознями, последствия которых нередко оказывались плачевными и роковыми. Интриги и беспорядки, царившие в этом городе в 366 году, когда после смерти Либерия надлежало избрать другого понтифика на его место, служат достаточным доказательством сказанного. По этому случаю одна партия возвела на высокий сан Дамаса, а противная партия избрала Урсицина, диакона вдовствующей церкви, преемником Либерия. Это двойное избрание породило опасный раскол и своего рода гражданскую войну внутри самого Рима, которая велась с крайним зверством и яростью и повлекла за собой самые жестокие побоища и разорения.

В этой позорной борьбе, закончившейся победой Дамаса, по свидетельству историка Сократа, с обеих сторон погибло множество людей, а в самой церкви было убито не менее ста тридцати семи человек. Кто не видит в этих нечестивых распрях и кровавых схватках доказательства того, что теперь, когда «удерживающий» был «взят от среды», полное откровение предсказанного «человека греха» стремительно приближалось?

Пока такой пример мирской гордыни и властолюбия подавали те, на кого смотрели как на глав Церкви, неудивительно, что и другие епископы заразились тем же духом. В качестве примера их высокомерного обхождения с земными царями и правителями рассказывают о Мартине, епископе Турском во Франции, что в 455 году он был приглашен на обед к императору Максиму. Когда слуга подал императору чашу с вином, тот велел сначала предложить ее епископу, ожидая, разумеется, что затем получит ее из рук Мартина. Однако вместо этого Мартин передал чашу сидевшему рядом пресвитеру низшего сана, показав тем своей грубостью, что считает его более достойным, чем императора.

Некоторое время спустя императрица попросила у мужа согласия, чтобы ей позволили прислуживать епископу за ужином в качестве служанки, и, как это ни странно, ее просьба была удовлетворена. За такое поведение, согласно суеверным понятиям того времени, Сульпиций, биограф Мартина, сравнивает ее с царицей Савской. Один римско-католический историк, говоря об этом епископе, выражается так: «Великий св. Мартин, слава и светоч Галлии, был учеником св. Илария. Полное искоренение идолопоклонства в епархии Тура и во всей этой части Галлии стало плодом его назидательного благочестия, славных чудес, ревностных трудов, пылких увещаний и наставлений. Он отличался смирением, милосердием, строгостью жизни и всеми прочими героическими добродетелями». Конечно, этот историк, мягко говоря, должен был иметь весьма своеобразные понятия о том, в чем состоит истинное христианское смирение.

«Ожидая и добиваясь того, чтобы принять чашу из его правой руки. Но Мартин, выпив, передал чашу своему пресвитеру, полагая, разумеется, что никто не достоин пить после него более, чем тот». Сульпиций Север, «О жизни Мартина», гл. 20, цитируется по Гизелеру.

Гэхен, «История Церкви», с. 153.

Глава 3. Шаги к папскому верховенству

§ 11. — Ничто не могло быть проще и скромнее, чем устройство и управление Церкви в первоначальные времена. Каждая церковь состояла из собрания верующих в Господа Иисуса, объединенных союзом, заключенным ради поклонения Богу, сохранения евангельских учений и должного совершения таинств, установленных Христом. «Каждая церковь, — говорит Уоддингтон, епископалианин, — в управлении своими внутренними делами была по существу независима от всякой другой». Тот же историк добавляет, что «церкви образовывали своего рода союз независимых религиозных общин, рассеянных по большей части империи, находившихся в постоянном общении и неизменном согласии друг с другом». (Уоддингтон, «Церковная история», с. 43.)

«Правители Церкви, — говорит Мосгейм, лютеранин, — назывались или пресвитерами (т. е. старейшинами), или епископами, и оба эти названия в Новом Завете, несомненно, прилагаются к одному и тому же чину людей». (Деян. 20:17, 28; Флп. 1:1 и т. д.; Мосгейм, т. I, с. 99.)

Ныне это повсеместно признано всеми направлениями, как епископалианами, так и прочими. Так, в трактате «Епископат, проверенный Писанием», изданном Протестантским епископальным обществом трактатов в Нью-Йорке (с. 12), автор, признанный одним из ловчайших их защитников, замечая об употреблении слова «епископ» в Новом Завете, говорит: «Это название дается там среднему чину, или пресвитерам; и все, что мы читаем в Новом Завете об „епископах“, включая, разумеется, слова „надзиратель“ и „надзор“, имеющие тот же корень, следует относить к этой средней ступени», то есть к пресвитерам, или старейшинам.

Это были люди выдающейся строгости жизни, отличившиеся высшей святостью и заслугами. «Пусть никто, — говорит тот же ученый автор, — не смешивает епископов этого первоначального, золотого периода Церкви с теми, о которых мы читаем в последующие века. Ибо, хотя их обозначали одним и тем же именем, они чрезвычайно отличались друг от друга, и притом во многих отношениях. Епископ в течение I и II веков был лицом, заботившимся об одном христианском собрании, которое в ту пору, как правило, было достаточно мало, чтобы поместиться в частном доме». Так, в послании к Колоссянам апостол Павел шлет приветствие Нимфану и «церковь, которая в доме его» (гл. 4, 15). В начале послания к Филиппийцам он упоминает служителей этих первоначальных церквей, адресуя свое письмо «всем святым во Христе Иисусе, которые в Филиппах, с епископами и дьяконами» (гл. 1, 1).

§ 12. — Однако с течением времени прекрасная простота первоначальных церквей была оставлена; независимость каждой отдельной церкви была утрачена, и, как мы уже видели, на место первоначальных старейшин, или епископов апостольского века, были созданы разнообразные церковные чины; а поскольку эта перемена составила тот краеугольный камень, на котором впоследствии было воздвигнуто здание папских притязаний, я изложу рассказ о первом шаге этого губительного новшества словами двух выдающихся историков. Из слов д-ра Мосгейма и других мы видели, что по употреблению Нового Завета название «епископ» принадлежало пресвитерам, или старейшинам. Однако вскоре после смерти апостолов это название стали присваивать исключительно те, кто домогался первенства над своими собратьями по служению. Слова, которыми Гизелер описывает эту перемену, таковы: «После смерти апостолов и учеников апостолов, которым всегда уступалось общее руководство церквами, кому-либо одному из пресвитеров каждой церкви постепенно позволили занять первое место в ее делах. Тем же неупорядоченным путем название ἐπίσκοπος (епископ) было закреплено за первым пресвитером. Отсюда разногласия в сообщениях о порядке первых епископов Римской церкви».

Гизелер, «Церковная история», т. I, с. 65.

Рассказ Мосгейма о постепенном присвоении власти этими первыми епископами и о раннем исчезновении первоначальной независимости церквей таков: «Власть и юрисдикция епископов недолго оставались в своих первоначальных тесных пределах, но вскоре расширились, и притом следующим образом. Епископы, жившие в городах, либо собственным служением, либо служением своих пресвитеров основали новые церкви в соседних городках и селениях. Эти церкви, оставаясь под надзором и попечением епископов, чьими трудами и советами они были привлечены к принятию Евангелия, незаметно выросли в церковные провинции, которые греки впоследствии назвали епархиями. Церкви в те ранние времена были совершенно независимы: ни одна из них не была подчинена какой-либо чужой юрисдикции, но каждая управлялась своими собственными правителями и своими собственными законами. Ибо хотя церквам, основанным апостолами, оказывалось то особое почтение, что их спрашивали в трудных и сомнительных случаях, у них все же не было судебной власти, никакого верховенства над остальными и ни малейшего права издавать для них законы. Напротив, нет ничего очевиднее совершенного равенства, царившего среди первоначальных церквей; и даже в I веке не видно ни малейшего следа того объединения провинциальных церквей, из которого берут начало соборы и митрополиты.

На протяжении значительной части II века христианские церкви были независимы друг от друга и соединялись между собой не союзом, не соглашением и не какими-либо иными узами, кроме уз любви. Каждое христианское собрание было малым государством, управлявшимся собственными законами, которые либо издавались, либо по меньшей мере одобрялись самим обществом. Но с течением времени все христианские церкви одной провинции были сведены в одно большое церковное тело, которое, подобно союзным государствам, собиралось в определенные сроки, чтобы совещаться об общих интересах всего целого. Это установление берет начало у греков, у которых не было ничего обычнее, чем такой союз независимых государств и регулярные собрания, происходившие в силу него в назначенное время и составлявшиеся из депутатов каждого отдельного государства.

Но эти церковные объединения недолго оставались ограниченными греками; их великая польза была замечена так скоро, что они сделались повсеместными и стали образовываться во всех местах, где было насаждено Евангелие. Эти собрания, на которых депутаты или уполномоченные нескольких церквей совещались вместе, греки назвали синодами, а латиняне — соборами; законы же, издававшиеся на этих общих собраниях, назывались канонами, т. е. правилами.

Эти соборы, следов которых мы не находим ранее середины II века, изменили весь облик Церкви и придали ей новую форму; ибо через них древние права народа были значительно урезаны, а власть и влияние епископов сильно возросли. Смирение и благоразумие этих благочестивых прелатов, правда, не позволили им сразу присвоить всю ту власть, которой они были облечены впоследствии. При первом своем появлении на этих общих соборах они признавали, что они не более чем уполномоченные своих церквей и действуют от имени и по поручению своего народа. Но вскоре они переменили этот смиренный тон, незаметно раздвинули границы своей власти, обратили свое влияние в господство, а свои советы в законы и в конце концов открыто объявили, что Христос дал им право предписывать Его народу обязательные правила веры и поведения.

Другим следствием этих соборов было постепенное уничтожение того совершенного равенства, которое царило между всеми епископами в первоначальные времена. Ибо порядок и благопристойность этих собраний требовали, чтобы кто-либо один из провинциальных епископов, съехавшихся на собор, был облечен высшей степенью власти и полномочий; отсюда и ведут свое начало права митрополитов. Между тем границы Церкви расширялись, обычай созывать соборы утвердился всюду, куда достигал звук Евангелия, и вселенская Церковь приобрела вид одной обширной республики, образованной соединением великого множества малых государств. Это вызвало создание нового чина духовных лиц, которые были поставлены в разных частях света главами Церкви, и чьей обязанностью было сохранять согласие и единство этого огромного тела, члены которого были так широко рассеяны среди народов. Такими были природа и служение патриархов, среди которых в конце концов честолюбие, достигнув своей самой наглой поры, учредило новое достоинство, облекавшее епископа Рима и его преемников званием и властью князя патриархов.

Христианским учителям посчастливилось убедить народ, что служители христианской Церкви наследуют характер, права и привилегии иудейского священства; и это убеждение стало новым источником как почестей, так и выгод для священного сословия. Это мнение усердно распространялось спустя некоторое время после царствования Адриана, когда второе разрушение Иерусалима угасило у иудеев всякую надежду увидеть свое государство восстановленным в прежнем блеске, а свою страну — восставшей из руин. И соответственно епископы стали считать себя облеченными саном и званием, подобными сану первосвященника у иудеев, пресвитеры же изображали священников, а диаконы — левитов. Весьма вероятно, что те, кто первыми ввели это нелепое сравнение должностей, совершенно различных, сделали это скорее по неведению и заблуждению, нежели по хитрости или умыслу. Однако однажды введенное мнение произвело свои естественные последствия, и эти последствия были губительны. Заблуждений, которые оно породило, было много; и одним из ближайших его следствий было установление между христианскими пастырями и их паствой большего различия, чем, по-видимому, допускает дух Евангелия».

Мосгейм, I век, ч. 2; II век, ч. 2.

§ 13. — Прошло много времени после этих посягательств на первоначальную простоту, прежде чем римские епископы стали пользоваться или хотя бы заявлять притязание на ту духовную власть над другими епископами и над вселенской Церковью, которой они впоследствии требовали как божественного права. Несмотря на пышность и великолепие, окружавшие Римскую кафедру, в IV веке, как замечает тот же историк, которого мы только что цитировали, епископы этого города еще не обладали тем превосходством власти и юрисдикции в Церкви, которым они наслаждались позднее. В церковном государстве они были, правда, самым видным чином граждан, но такими же гражданами, как и их собратья, и подобно им подчинялись указам и законам императоров.

Ни один из епископов не признавал, что он получил свою власть от дозволения и назначения епископа Рима или что он был поставлен епископом по милости апостольской кафедры. Напротив, все они утверждали, что они суть посланники и служители Иисуса Христа и что их власть происходит свыше. Следует, однако, заметить, что даже в этом столетии было отчасти заложено несколько тех ступеней, по которым римские епископы впоследствии взошли на вершину церковной власти и деспотизма. Эти ступени закладывались отчасти по неосторожности императоров, отчасти по ловкости самих римских прелатов, а отчасти по неразумному рвению и поспешным суждениям некоторых епископов.

См. Дюпен, «О древней дисциплине Церкви».

Одной из таких ступеней было постановление не вполне известного собора, состоявшегося в Сардике во время арианского спора, в 347 году. Среди прочего этот собор постановил, «что в случае, если какой-либо епископ сочтет себя обиженным приговором епископов своей провинции, он может обратиться к епископу Рима, который должен написать епископам, живущим по соседству с провинцией обиженного епископа, чтобы они вновь рассмотрели дело; и также, если это покажется желательным, послать нескольких пресвитеров своей церкви для участия в новом разбирательстве». Вероятно, как замечает Рише в своей «Истории соборов», это постановление было лишь временным и имело в виду защиту восточных православных епископов от ариан, а предоставленная епископу Рима привилегия предназначалась не Римской кафедре, а лишь тогдашнему епископу Юлию, который прямо в нем назван, и, следовательно, была рассчитана только на дело, находившееся тогда перед собором.

Тем не менее в начале V века Зосима, епископ Рима, сделал попытку утвердить с помощью этого постановления свою власть в африканских церквах, и вот по какому случаю. Апиарий, пресвитер церкви в Сикке в Африке, будучи низложен своим епископом за грубую безнравственность, бежал в Рим в 415 году и был принят в общение Зосимой, который тотчас послал легатов в Африку к тамошним епископам с требованием, чтобы дело Апиария было рассмотрено заново, утверждая, что римские епископы имеют привилегию требовать таких пересмотров в силу этого постановления Сардикийского собора. Африканские епископы, однако, отказались признать авторитет этого постановления и после затянувшегося спора отправили епископу Рима последнее письмо, «в котором они утверждали независимость своей и всех прочих церквей и отвергали мнимое право выслушивать апелляции, на которое претендовал епископ Рима; и далее убеждали его не принимать в общение лиц, отлученных их собственными епископами, и никоим образом не вмешиваться в привилегии других церквей».

См. Гэммонд, «О шести соборах», Оксфорд, 1843, с. 40.

§ 14. — Второй ступенью к папскому верховенству был закон, изданный в 372 году императором Валентинианом, который чрезвычайно благоприятствовал возвышению и честолюбию римских епископов, наделяя их правом разбирать дела других епископов и судить их. Несколько лет спустя епископы, собравшиеся на соборе в Риме, не задумываясь об опасной власти, которую они вверяли одному из своих числа, и заботясь лишь о привилегии, обеспечивавшей им освобождение от юрисдикции светских судей, в сильнейших выражениях объявили о своем одобрении этого закона и в обращении, представленном императору Грациану, рекомендовали немедленно привести его в исполнение.

См. примечание д-ра Маклейна в издании Мосгейма, т. I, с. 344.

Третьим обстоятельством, содействовавшим быстро возраставшему влиянию римских епископов, был обычай, довольно широко утвердившийся до конца IV века, обращаться к их решению, в силу их притязания на апостольское преемство, по всем вопросам об апостольских обычаях и учениях. Это дало им повод издавать великое множество поучительных посланий, обычно называемых декреталиями, которые вскоре приняли тон апостольского авторитета и пользовались на Западе высоким уважением как исходящие из апостольского предания. «С этого времени не было на Востоке ни одного спора, в котором каждая из сторон не стремилась бы привлечь на свою сторону епископа Рима, а через него — Западную церковь, соперничая друг с другом в лести и угодливости. На соборах его легаты всегда встречали величайшее почтение, а на Халкидонском соборе они впервые председательствовали».

Халкидонский собор состоялся в 451 г. Несмотря на то что легат римского епископа занял на нем главенствующее положение, у него не хватило ни власти, ни влияния, чтобы помешать принятию канона, крайне ненавистного его надменному господину Льву, прозванному Великим. Этот канон повлек за собой затяжной и ожесточенный спор между римскими и константинопольскими епископами о том, кто из них должен быть первым. За несколько лет до этого, после перенесения столицы империи в Константинополь, честолюбие и притязания константинопольского епископа почти сравнялись с римскими. Он незадолго до того присвоил себе духовное управление провинциями Малой Азии, Фракии, Понта и восточной частью Иллирика, к великой досаде и неудовольствию Льва.

Неудовольствие это возросло, когда двадцать восьмым каноном Халкидонского собора было постановлено, что те же права и почести, какие были предоставлены римскому епископу, подобают и епископу Константинополя ввиду равного достоинства и блеска двух городов, в которых эти прелаты осуществляли свою власть. Тот же собор торжественным актом утвердил за константинопольским епископом и духовное управление теми провинциями, над которыми он честолюбиво присвоил себе юрисдикцию. Лев горячо возражал против принятия этих постановлений, и его поддержали еще несколько прелатов. Но усилия их оказались напрасными, так как императоры бросили на чашу весов свой вес и тем самым поддержали решения греческих епископов.

Вследствие постановлений этого знаменитого собора епископ Константинополя начал упорно оспаривать у римского понтифика первенство и теснить патриархов Александрии и Антиохии, заставляя их ощущать на себе тягостные последствия его мнимого превосходства. Окрыленный благосклонностью и близостью императорского двора, он высокомерно озирался по сторонам в поисках всего, к чему могло бы быть приложено его властолюбие. Подчинив своей юрисдикции этих двух патриархов как прелатов лишь второго разряда, он вторгся в епархию римского понтифика и лишил его нескольких провинций. Оба первых прелата, хотя и боролись яростно и вызывали немалые смуты своим сопротивлением, боролись все же безуспешно, как из-за недостатка сил, так и по ряду неблагоприятных обстоятельств.

Но римский понтифик, далеко превосходивший их богатством и могуществом, боролся и с большей энергией и упорством и, в свою очередь, нанес смертельный удар присвоенному верховенству константинопольского патриарха. Несмотря на удвоенные усилия последнего, ряд обстоятельств соединился, чтобы умножить власть и авторитет римского понтифика, хотя он еще не принял на себя достоинства верховного законодателя и судьи всей христианской Церкви. Епископы Александрии и Антиохии, не в силах противостоять надменному прелату Константинополя, часто искали у римского понтифика защиты от его насилий; и епископы низших разрядов прибегали к тому же средству, когда их права нарушали прелаты Александрии и Антиохии.

Так что римский епископ, беря всех этих прелатов поочередно под свое покровительство, ежедневно прибавлял новые степени влияния и власти Римской кафедре, внушал к ней всеобщее почтение и тем самым незаметно утверждал ее верховенство. Это было, очевидно, еще одной из ступеней, по которым он быстро восходил к вершине духовного владычества.

Гизелер, т. I, с. 260.

См. Мосгейм, V век, ч. 2, гл. II.

§ 15. — Следует упомянуть еще одно обстоятельство, немало способствовавшее росту власти и влияния римского епископа, а именно уважение, которое к нему почти повсеместно питали свирепые варварские племена, быстро сменяя друг друга, хлынувшие теперь с севера, покорявшие и опустошавшие Италию и столицу древней империи. В 408, 409 и 410 годах гордый город Рим трижды подряд подвергался осаде со стороны знаменитого Алариха, короля готов, которого современные историки отмечают страшными прозвищами «бич Божий» и «разрушитель народов». Поначалу перепуганные жители откупились от него, но в конце концов город был взят и отдан на разграбление и разорение свирепому готскому воинству.

В 452 г. свирепый Аттила, король гуннов, вторгся в северную Италию, опустошил некоторые из ее прекраснейших областей и лишь огромным выкупом и могущественным влиянием римского понтифика Льва Великого был остановлен на пути к Риму, где он мог бы возобновить ужасные жестокости и бесчинства Алариха. Лев, во главе посольства, явился к Аттиле, когда тот стоял «лагерем там, где медлительно извивающийся Минций теряется в пенных волнах озера Бенак, и топтал своей скифской конницей поля Катулла и Вергилия». В 454 г. Рим был снова взят и разграблен Гензерихом, королем вандалов, а в 476 г. Западная империя пала окончательно, и Италия вместе с ее прославленной, почтенной древностью столицей оказалась под властью готских варваров в результате завоеваний Одоакра, короля герулов, одного из готских племен, и низложения и изгнания Августула, последнего из западных римских императоров.

Гиббон, «История упадка и разрушения Римской империи», т. II, с. 303.

§ 16. — Эти варварские народы, эти свирепые и воинственные германцы, которые после разгрома римлян поделили между собой Западную империю, с величайшим терпением и умеренностью сносили как власть, так и пороки епископов и священников: во-первых, потому, что с обращением в христианство они естественным образом оказались подчинены их юрисдикции, а еще более потому, что видели в служителях Христа людей, облеченных теми же правами и привилегиями, которыми отличались жрецы их вымышленных божеств. И нисколько не удивительно, что эти суеверные варвары, привыкшие относиться с чувством, едва ли не равным обожанию, к верховным жрецам собственных языческих богов, охотно переносили это благоговение на верховных жрецов Рима, особенно когда видели множество языческих обрядов, уже введенных в христианское богослужение, и готовность римских понтификов, еще более умножая число этих языческих церемоний, приноравливать свою религию к предрассудкам и склонностям всех и каждого.

В века невежества и легковерия, замечает один знаменитый шотландский историк, «служители религии становятся предметом суеверного поклонения. Когда варвары, наводнившие Римскую империю, впервые приняли христианскую веру, они нашли духовенство уже облеченным значительной властью и естественно перенесли на этих новых вожатых глубокое повиновение и почтение, которое привыкли оказывать жрецам оставленной ими религии. Они считали их особы столь же священными, как и их служение, и сочли бы нечестием подвергать их мирскому суду мирян. Духовенство не было слепо к этим выгодам, которые давала ему слабость человеческой природы. Оно учредило суды, в которых разбирались и защищались все дела, касавшиеся его чина, его служения и его имущества, и добилось почти полного изъятия из-под власти светских судей». Так между этими варварскими языческими завоевателями и римским епископом с его духовенством был достигнут своего рода взаимный компромисс: первые соглашались, как правило, принять христианское имя, а последние молчаливо соглашались как можно более приноравливаться к их языческим обрядам и церемониям богослужения.

Робертсон, «Карл V», американское издание, с. 34.

Слепое подчинение этих языческих племен выродившимся служителям христианства немало способствовало приумножению богатств, а следовательно, и власти духовенства. По этому поводу изящный историк Средних веков замечает: «Благочестие завоевавших народов, будучи еще менее просвещенным, чем благочестие подданных империи, было еще более щедрым. Они, правда, оставили в своих лесах поклонение Эзусу и Таранису, но сохранили основные начала этого и всякого варварского идолопоклонства: суеверное почтение к жречеству, легковерие, которое словно приглашало к обману, и уверенность в силе даров искупать проступки. Этим настроением служители религии, вероятно, руководствуясь не столько личной корыстью, сколько ревностью к интересам своего сословия, бесспорно воспользовались. Многие своеобразные и выдающиеся черты веры и дисциплины тех веков, по-видимому, были либо введены, либо усердно насаждались ради низкого обмана. Этим целям содействовали почитание мощей, поклонение образам, идолопоклонство перед святыми и мучениками, религиозная неприкосновенность убежищ, освящение кладбищ и, прежде всего, учение о чистилище и о мессах для облегчения участи умерших. Подобное вероучение, действуя на умы варваров, щедрых, хотя и хищных, и набожных, хотя и распутных, естественно вызвало потоки богатства, хлынувшие в Церковь».

Галлам, «Средние века», гл. VII, с. 261–262, американское издание.

Глава 4. Божественное право верховенства: притязание и опровержение

§ 17. — По общему согласию римским епископам издавна уступалось некоторое превосходство в ранге, главным образом потому, что этот город был первым по рангу и значению и древней столицей империи. На том же основании упомянутый выше Халкидонский собор, «исходя из принципа, что значение епископа зависит единственно от политического веса города, в котором он живет, постановил для епископа Константинополя в Восточной церкви те же права, какими римский епископ пользовался в Западной». Однако после падения древней столицы и связанного с ним уменьшения ее политического значения по сравнению с восточной столицей римским епископам пришлось с новой настойчивостью заявить о притязаниях, на которые они и прежде время от времени намекали: о своем божественном праве на верховенство, на том основании, что они объявляли себя преемниками апостола Петра. Он, как они теперь утверждали, без тени библейского или исторического доказательства, был первым епископом Рима и был поставлен Иисусом Христом верховным главой Церкви на земле.

Гизелер, т. I, с. 269.

§ 18. — Поскольку это основополагающий пункт для римской церкви, не мешает здесь сделать небольшое отступление и рассмотреть, насколько основательно это притязание. Что касается первого допущения, согласно которому Петр был епископом церкви в Риме, то никаких исторических доказательств этому нет вообще. В Новом Завете нигде не упоминается, что Петр когда-либо бывал в Риме, и потому Скалигер, Салмазий, Спангейм, Адам Кларк и многие другие ученые писатели отрицали, что он когда-либо посещал этот город. Но если даже допустить истинность романистского предания о том, что он принял смерть в Риме вместе с апостолом Павлом около 65 г., то и тогда нет никакого доказательства того, что он был епископом Рима или имел какое-либо особое отношение к церкви или церквам в этом городе, большее, чем Павел или любой другой из апостолов.

Больше того, гораздо легче было бы доказать, что епископом римской церкви был Павел, а не Петр, ибо в Новом Завете прямо сказано, что Павел был в Риме и оставался там «целых два года», «Проповедуя царство Божье, и уча тому, что касается Господа Иисуса Христа» (Деян. 28:30–31). Если же папа Петр был тоже в Риме, и тем более если он был там в качестве «верховного главы Вселенской церкви», то не удивительно ли, что Павел не обращает на него ни малейшего внимания и что ни Священное Писание, ни кто-либо из апостольских отцов не говорит ни слова о его связи с церковью этого города?

Взгляды романистов на этот предмет, столь существенный для всей их системы, ясно изложены в следующем переводе с латыни отрывка из «Богословия» Петра Денса, признанного труда, составленного для римских семинарий и студентов-богословов. Мехеленское издание, 1838 г.

О верховном понтифике. (№ 90, 93, 94.)

«Кто такой верховный понтифик? Он — наместник Христа на земле и видимый глава его Церкви.

«Христос учредил Церковь Нового Завета на земле не по образцу аристократического или демократического правления, а по образцу монархического, смягченного, однако, тем, что есть лучшего в аристократии, как было сказано в № 81. Но когда Христос собирался отнять свое видимое присутствие вознесением на небо, он поставил своего наместника видимым главой Церкви, оставаясь сам верховным, сущностным и видимым главой.

«Кто называется верховным понтификом и почему? Римский понтифик — не только потому, что он занимает высшую честь и достоинство в Церкви, но главным образом потому, что он обладает верховной и всеобщей властью, силой и юрисдикцией над всеми епископами и всей Церковью.

«От кого законно избранный папа получает свою власть и юрисдикцию? Ответ. Он получает ее непосредственно от Христа, как его наместник, подобно тому как получил ее Петр. И не является возражением то, что папа избирается кардиналами: ибо их избрание есть лишь необходимое условие, при выполнении которого он получает власть и юрисдикцию непосредственно от Христа.

«От кого епископы получают власть юрисдикции? Ответ. Французы утверждают, что они получают ее непосредственно от Христа; но, по-видимому, следует скорее сказать, что они получают ее непосредственно от римского понтифика, ибо управление Церковью монархическое» и т. д., и т. д.

«Какой властью обладает римский понтифик? Отвечаем вместе со св. Фомой и др.: „Папа имеет полноту власти в Церкви“; так что его власть простирается на всех, кто находится в Церкви, и на все, что относится к управлению Церковью.

«Это доказывается сказанным ранее: ибо римский понтифик есть истинный наместник Христа, глава всей Церкви, пастырь и учитель; следовательно» и т. д. «Отсюда следует, что все верные, даже епископы и патриархи, обязаны повиноваться римскому понтифику; также что ему надлежит повиноваться во всем, что касается христианской религии, а потому в вере и обычаях, в обрядах, церковной дисциплине» и т. д. «Отсюда падает превратное измышление кенелиан, а именно, будто папе не следует повиноваться, кроме как в том, что он предписывает согласно Священному Писанию».

Взгляните еще и на то, как говорит о себе Петр в своих посланиях: как не похоже это на тон, принятый его мнимыми преемниками, надменными римскими понтификами, после утверждения их верховенства! Если Петр в самом деле был, как утверждают романисты, первым папой Рима, почему мы не находим, чтобы он выражался примерно так: «Мы, Симон Петр, верховный понтифик Рима, апостольский наместник и верховный глава Церкви» и т. д., или в духе энциклики папы Григория 1832 г., а именно: «Энциклика нашего Святейшего Отца, папы Петра, милостью Божией первого этого имени, ко всем патриархам, примасам, архиепископам и епископам»? Но вместо этого мы читаем просто: «СИМОН Петр, слуга и апостол Иисуса Христа, тем, кто обрел с нами равно драгоценную веру» (2 Пет. 1:1).

Название послания папы Григория: «Энциклика нашего Святейшего Отца, папы Григория, шестого этого имени, ко всем патриархам, примасам, архиепископам и епископам».

§ 19. — Второе допущение, а именно что Петр был поставлен Христом верховным главой Церкви, якобы выводится из следующей беседы между Христом и Петром: «Когда Иисус пришел в пределы Цезарии Филипповой, он спросил учеников своих, говоря, За кого люди почитают меня, Сына человеческого? И они сказали, Некоторые говорят, что ты есть Иоанн Креститель: некоторые, Илия; а другие, Иеремия, или один из пророков. Он говорит им, А вы за кого почитаете меня? И, Симон Петр ответил и сказал, Ты есть Христос, Сын Бога живого. И Иисус ответил и сказал ему, Благословен ты, Симон Вариона: ибо не плоть и кровь открыли тебе это но Отец мой, который на небе. И я говорю также тебе, Что ты – Петр, и на этой скале я построю церковь мою; и врата ада не одолеют ее.» (Мф. 16:13 и далее).

Относительно этого места достаточно заметить, что камень, πέτρα (петра), на котором Христос обещал создать Свою Церковь, был не смертный и погрешимый Петр, Πέτρος (Петрос), сделавший это исповедание, как утверждают романисты, а славная и основополагающая истина, заключенная в этом исповедании, или славная и божественная Личность, о которой оно говорило: «Ты есть Христос, Сын Бога живого». В греческом тексте стоит: «Σὺ εἶ Πέτρος, καὶ ἐπὶ ταύτῃ τῇ πέτρᾳ», то есть «Ты Петр, и на сем камне (πέτρα)», который ты исповедал, и т. д. Так и в латинской Вульгате: «Tu es Petrus (м. р.), et super hanc petram (ж. р.), aedificabo ecclesiam meam» («Ты Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою»).

Истолкование, которое римско-католические писатели придают этому выражению, сравнительно недавнего происхождения и прямо противоположно мнениям некоторых из тех, кого они считают самыми просвещенными среди древних отцов. В своем утвержденном символе веры романисты торжественно заявляют, что принимают толкования Писания лишь «согласно единодушному согласию отцов» (лат. Nisi juxta unanimem consensum patrum. Символ веры папы Пия). Чтобы доказать, что в своем толковании этого места они нарушают собственное правило, можно привести множество цитат из отцов. Пусть будут достаточны следующие две. Первая принадлежит Августину, знаменитому епископу Гиппонскому (Беседа 13 на Евангелие от Матфея): «О словах Господних: „Ты Петр“» и т. д.

«Ты Петр, и на сем камне, который ты исповедал, на этом, который ты признал, сказав: „Ты Христос, Сын Бога живаго“, Я создам Церковь Мою; то есть на Себе, Сыне Бога живаго, Я создам Церковь Мою» и т. д.

Другая принадлежит Иларию, еще одному из самых знаменитых отцов. (Канон 16, «Об основании Церкви».) «Итак, это единое основание неподвижно» и т. д. «Это единое основание неподвижно, то есть тот единый блаженный камень веры, исповеданный устами Петра: „Ты есть Христос, Сын Бога живого“». (О Троице, кн. 6.) «Здание Церкви стоит на этом камне исповедания». И еще: «Эта вера» и т. д. «Эта вера есть основание Церкви; эта вера имеет ключи Царства Небесного: что эта вера свяжет или разрешит, то связано и разрешено на небесах».

Так же и почтенный Беда, который, хотя и не числится среди отцов, был писателем большой славы в VIII веке, говорит об этом месте следующее: «Ему сказано иносказательно: на сем камне, то есть на Спасителе, Которого ты исповедал, построена Церковь».

Каков бы ни был вес, придаваемый авторитету этих писателей, очевидно, что если обетование относилось к Петру, то оно не исполнилось: ведь когда Петр с клятвами и проклятиями отрекся от своего Господа, врата ада, несомненно, одолели его; и если бы он, погрешимый и подверженный греху смертный, был основанием Церкви, то с его падением должна была бы рухнуть и Церковь, здание на этом основании. Дело в том, что один лишь Христос есть верховный глава и вместе с тем основание Церкви, и Он не даровал одному из апостолов никакого особого первенства или достоинства, какого не даровал другому. Он не учредил никакого земного верховного главы Церкви, и Его апостолы всегда поступали друг с другом в духе слов своего Господа: «один у вас Учитель – Христос; и все вы – братья».

§ 20. — Если бы кто-нибудь был достоин верховенства над остальными и наименования «князя апостолов», то по меньшей мере трое из их числа были бы более достойны этой чести, чем Петр, а именно Павел, или Иаков, или Иоанн. Павел был более достоин, ибо он публично и по справедливости обличил Петра и «я противостал ему в лицо, потому что он подлежал порицанию» (Гал. 2:11), и Павел, несомненно, не мог быть ниже Петра, ибо сам Павел заявляет, что ни в чем не меньше он «главнейших апостолов» (2 Кор. 12:11). Иаков был более достоин, чем Петр, ибо, по-видимому, он был епископом, или пастырем, первой из когда-либо основанных церквей, а именно иерусалимской, и председательствовал и объявил окончательное решение на соборе, состоявшемся в Иерусалиме по вопросу о мнимой необходимости обрезания (Деян., гл. 15).

Иоанн, несомненно, был более достоин верховенства, чем Петр, если бы кто-либо вообще имел право на такое первенство: ибо Иоанн никогда не отрекался от своего Господа, а Петр отрекся; Иоанн, «возлюбленный ученик», задал Иисусу на Тайной вечере вопрос, какого Петр не посмел задать (Ин. 13:23–24). Иоанн стоял близ креста при смерти своего Господа, и ему была поручена Матерь Иисуса, тогда как Петр, вероятно, был вдали и оплакивал свое малодушное отречение (Ин. 19:25 и далее). Иоанн прожил дольше Петра, был последним из оставшихся в живых апостолов и написал больше страниц богодухновенной Книги, чем Петр или кто-либо другой из двенадцати.

§ 21. — Но что касается другого допущения: если бы можно было доказать, чего, как мы показали, доказать нельзя, что Петр при жизни был верховным главой Церкви на земле, то и тогда было бы невозможно доказать, что это верховенство передавалось от одного поколения другому через длинный ряд пап, многие из которых, как мы покажем в ходе этого труда, были чудовищами порока и разврата. Нет свидетельств, что апостолы хотя бы отдаленно ожидали подобной правильной преемственности. Новый Завет не говорит об этом ни слова, и даже сами римские епископы стали считать, что ведут свою власть от Петра, лишь через несколько веков после апостольского века.

Прежде чем оставить этот предмет, следует упомянуть еще одну нелепость, вытекающую из этого притязания романистов. Большинство римско-католических авторов считают Лина вторым епископом Рима, или верховным главой Церкви; папа Лин, по их мнению, стал преемником после мученической кончины папы Петра. Между тем никто не отрицает, что апостол Иоанн пережил Петра примерно на тридцать лет. Если же Петр был верховным главой Церкви, а Лин был его преемником в верховенстве, то, разумеется, богодухновенный апостол Иоанн должен был уступать Лину в ранге и достоинстве и подчиняться ему точно так же, как римско-католические епископы подчиняются ныне своему папе. А если вспомнить, что Лин, о котором мы почти ничего не знаем, кроме имени, не был одним из апостолов, станет ясно, что это предположение прямо противоречит вдохновенному изречению Павла: «И Бог поставил некоторых в церкви, во-первых апостолами, во-вторых пророками, в-третьих учителями, после этого чудеса, потом дары исцелений, помощи, управления, разнообразия языков.» (1 Кор. 12:28). К таким странным нелепостям приводит это учение о папском верховенстве. Разумеется, тот же вывод получится, какую бы из различных теорий о непосредственном преемнике Петра мы ни приняли.

Не следует, однако, полагать, что среди писателей есть единообразие или достоверность в отношении трех-четырех предполагаемых первых преемников св. Петра. Говорит г-н Вальх, автор краткой, но ученой истории пап, первоначально изданной по-немецки: «Если судить о Римской церкви по устройству других апостольских церквей, то у нее не могло быть особого епископа до конца первого века. Древние списки, — добавляет он, — столь противоречивы, что невозможно точно определить ни преемственность епископов, ни их хронологию. Одни говорят, что Климент Римский был рукоположен апостолом Петром и был его непосредственным преемником. Другие помещают между ними Лина и Клета. Третьи называют Лина, но вместо Клета называют Анаклета, Анклета, Даклеция. Наконец, четвертая партия излагает преемство так: Петр, Лин, Клет, Климент, Анаклет». — Вальх, «Жизнеописания пап».

Из древних отцов Тертуллиан, Руфин и Епифаний говорят, что Климент наследовал Петру. Иероним заявляет, что «большинство латинских авторов полагали порядок таким: Климент — преемник Петра». Но Ириней, Евсевий, Иероним и Августин противоречат этим свидетельствам и говорят, что Петру наследовал Лин; Златоуст, по-видимому, придерживается того же. Епископ Пирсон доказал, что Лин умер раньше Петра; а потому, если считать Петра первым епископом Рима, Лин не мог ему наследовать. Кабассюций, ученый папистский историк соборов, говорит: «Вопрос о Лине, Клете и Клименте, о том, кто из них наследовал Петру, весьма сомнителен». Д-р Комбер, весьма ученый богослов Англиканской церкви, говорит: «В целом нет достоверности, кто был епископом Рима после апостолов, а потому романисты строят на шатком основании, когда придают столь большой вес своему ЛИЧНОМУ ПРЕЕМСТВУ».

«Подобная же ошибка, — замечает тот же ученый епископальный богослов, — есть и в отношении следующего епископа Рима. Баснословный Понтификал заставляет Клета наследовать Лину,

Однако, несмотря на слабость этих притязаний, после того как город Рим утратил прежнее величие и подпал под власть варваров, а превосходство его властного епископа уже нельзя было спокойно признавать на том основании, что сам город выше всех прочих, понтифики возобновили и стали твердить свое дерзкое притязание на верховенство по божественному праву, и притом с рвением, соразмерным опасности оказаться на втором месте из-за растущего политического значения и блеска города-соперника, Константинополя.

и приводит несколько жизнеописаний Клета и Анаклета, представляя их людьми разных народов и папами, правившими в разное время, а Климента помещая между ними. Однако вышеупомянутый епископ Честерский [Пирсон] доказывает, что это были лишь два имени одного и того же лица. И всякий может видеть нелепость римской церкви, которая чтит двух разных святых в два разных дня, один из которых никогда не существовал на деле, ибо Клет есть лишь сокращение имени Анаклет». (Д-р Комбер, «Римские подлоги в соборах», ч. I, гл. I.)

Среди всех этих расходящихся и противоречащих друг другу списков, среди этого противоречия и путаницы, еще более запутанной, сколь совершенно беспочвенными должны быть притязания, будь то папистов Рима или полупапистов Оксфорда, которые основаны на предполагаемом установленном и непрерывном происхождении от апостолов! Доводы в их защиту легче воздуха. Поэтому нас не удивляет, что это яркое светило британской государственной церкви, архиепископ Уэтли, заявляет о своем глубоком убеждении, что «нет ни одного служителя во всем христианском мире, КОТОРЫЙ МОГ БЫ С КАКОЙ-ЛИБО ДОЛЕЙ ДОСТОВЕРНОСТИ ПРОСЛЕДИТЬ СВОЮ СОБСТВЕННУЮ ДУХОВНУЮ РОДОСЛОВНУЮ. Конечным следствием должно быть то, — замечает тот же превосходный прелат, — что всякий, кто искренне верит, будто его право на блага евангельского завета зависит от права его собственного служителя на мнимую таинственную силу истинного рукоположения, а оно, в свою очередь, от апостольского преемства, неизбежно погружается, по мере того как читает, исследует, размышляет и рассуждает об этом предмете, в самое мучительное сомнение и недоумение. Поэтому неудивительно, что сторонники этой теории намеренно принижают рассуждение, не одобряют всякое упражнение ума в размышлении, осуждают обращение к свидетельствам и сетуют на то, что народу вообще сообщается умение читать. Не без причины они страшатся и оплакивают „век слишком большого света“ и стремятся окутать религию „торжественным и страшным мраком“. Не без причины, лишив христианина уверенности, стоявшей на скале, и поставив ее на песке, они запрещают всякое пытливое любопытство, которое стало бы исследовать их основание». (Уэтли, «О Царстве Христовом», очерк II, § 30.)

Тех, кто желает видеть, как мастерски доведен до конца довод по этому предмету, отсылаем к трактату ученого Барроу о верховенстве папы.

Глава 5. Папство окончательно утверждено. Человек греха явлен

§ 22. — На протяжении VI века город Рим трижды становился свидетелем позорного зрелища: соперничающие понтифики, с яростной ненавистью, кровопролитием и резней, оспаривали друг у друга духовный престол. Первая из этих распрей произошла около начала столетия «между Симмахом и Лаврентием, которых в один и тот же день различные партии избрали на первосвященнический престол и спор которых был в конце концов разрешен Теодорихом, королем готов. Каждый из этих церковников упорно отстаивал законность своего избрания; они взаимно обвиняли друг друга в самых отвратительных преступлениях, и к обоюдному их бесчестью обвинения эти, как казалось, с обеих сторон не были вполне лишены оснований. Три разных собора, собиравшихся в Риме, пытались положить конец этому гнусному расколу, но безуспешно. Четвертый был созван Теодорихом в 503 году для рассмотрения обвинений против Симмаха, которому этот государь в начале раскола присудил папский престол. Собор этот был проведен около начала века, и на нем римский понтифик был оправдан по всем возведенным на него обвинениям. Но противная сторона отказалась согласиться с этим решением, и это дало повод Эннодию, епископу Тицина, ныне Павии, составить свою льстивую апологию собора и Симмаха».

Именно по этому случаю и в этой апологии, как говорит Гизелер, впервые было рискованно выдвинуто утверждение, что «епископ Рима не подлежит никакому земному суду. Немного спустя была предпринята попытка придать этому принципу историческое основание, выдвинув подложные деяния прежних понтификов». В последующие века мы увидим, что папы не только объявляли себя свободными от подчинения какому бы то ни было земному суду, но и смело утверждали, что все земные власти и властители подчинены им. В этой апологии Симмаха раболепный льстец Эннодий именует предмет своей лести «СУДИЕЙ НА МЕСТЕ БОГА И НАМЕСТНИКОМ ВСЕВЫШНЕГО». Это был первый случай, насколько известно, когда этот богохульный титул был дан человеку, хотя несколько веков спустя его стали обычно применять к папам, исполняя тем самым пророческие слова Павла: «так что он, как Бог, сидит в храме Божьем, показывая себя, что он – Бог» (2 Фес. 2:4).

Гизелер, т. I, с. 339.

Около 530 года вновь разразилась позорная распря, и город Рим опять был взволнован соперничающими притязаниями Бонифация II и Диоскора, хотя преждевременная смерть последнего вскоре положила конец этой церковной войне. Но столетие не закончилось без столь же позорного зрелища. Некий прелат по имени Вигилий интриговал при дворе, чтобы добиться низложения царствовавшего епископа Сильверия. Последний был вследствие этого лишен своего сана и изгнан. Он обратился к императору Юстиниану, который вступился за него и ободрил его вернуться в Рим, внушив ему обманчивую надежду вернуть свои права; но козни Вигилия возобладали: его противник был отдан в его власть и тотчас им заточен на островах Понтия и Пандатария, где в нищете и страданиях окончил свое жалкое существование.

§ 23. — В последние годы VI века борьба за верховенство между епископами Рима и Константинополя бушевала с большим ожесточением, чем в какой-либо прежний период. Епископ Константинополя не только притязал на безраздельное владычество над восточными церквами, но и утверждал, что его церковь по достоинству ничуть не уступает церкви Рима. Римские понтифики с нетерпением взирали на эти притязания и горячо отстаивали первенство своей церкви и ее несомненное превосходство над церковью Константинополя. Григорий Великий отличился в этой яростной борьбе; а тот факт, что на соборе, состоявшемся в 588 году, Иоанн Постник, епископ Константинополя, принял титул вселенского епископа, дал Григорию благоприятный случай проявить свое рвение.

Предположив, что замысел соперника состоит в том, чтобы добиться верховенства над всеми христианскими церквами, Григорий выступил против его притязаний с величайшей горячностью и, чтобы прочнее утвердить собственную власть, выдумал вымысел о власти ключей, вверенной преемнику св. Петра, а не совокупности епископов, как полагали прежде. И, говорит Уоддингтон: «Он во многих случаях обнаруживал весьма смехотворное рвение в стремлении упрочить за ними почет. Вследствие этого он щедро раздавал некие ключи, наделенные, как он не стыдился утверждать, сверхъестественными свойствами; он даже осмелился оскорбить таким даром Анастасия, патриарха Антиохийского. „Я послал вам (говорит он) ключи блаженного апостола Петра, вашего покровителя, которые, будучи возложены на больных, обыкновенно сияют многочисленными чудесами“. „Amatoris vestri, beati Petri apostoli, vobis claves transmisi, quae super aegros positos multis solent miraculis coruscare“. Мы можем объяснить эту нелепость самым низменным суеверием или самым бесстыдным лицемерием; и мы охотно предпочли бы более простительный мотив, если бы предполагаемое возвышение Престола, которого эти дары явно касались, не склоняло нас скорее ко второму». (Уоддингтон, «Церковная история», с. 143.)

§ 24. — Помимо этих тщетных притязаний, Григорий писал послания своему посланнику в Константинополе, патриарху Иоанну и императору Маврикию, в которых в различных местах осуждает титул вселенского епископа как «суетный», «мерзостный», «антихристианский», «богохульный», «адский» и «дьявольский». В письме к патриарху Константинопольскому он увещевает его так: «Discipulis Dominus dicit: Vos autem nolite vocari rabbi, unus enim Magister vester est, vos omnes fratres estis» и т. д. «Господь говорит ученикам Своим: Но вы не называйтесь Равви: ибо один у вас Учитель – Христос; и все вы – братья.». Что же ты, возлюбленнейший брат, скажешь на страшном испытании грядущего Судии, ты, который «generalis pater in mundo vocari appetis», то есть желаешь называться не просто отцом, но общим отцом мира?

«Остерегайся греховных внушений злых. Прошу, умоляю и заклинаю со всей возможной мягкостью, чтобы ваше братство противилось всем этим льстецам, которые подносят вам это имя заблуждения, и чтобы вы отказались именоваться столь безрассудным и столь гордым названием. Ибо я, право, говорю это со слезами и из глубины сердечной муки, что своим грехам приписываю то, что мой брат до сего дня не может быть приведен к смирению, он, поставленный епископом именно для того, чтобы вести умы других к смирению. Написано: „Бог гордым противится, а смиренным дает благодать“; и еще сказано: „нечист перед Богом тот, кто возносится сердцем“; потому против гордеца написано: „Quid superbis, terra et cinis?“ — „Земля и пепел, что ты гордишься?“

„Perpende, rogo, quia in hac praesumptione pax totius turbatur ecclesiae“ и т. д. „Подумай, прошу тебя, что этим дерзким самомнением нарушается мир всей Церкви и оспаривается благодать, излитая на всех сообща; в ней ты можешь возрастать лишь настолько, насколько ты старательно умаляешься в собственных глазах, и становишься тем больше, чем более удерживаешь себя от этого имени гордого и безрассудного присвоения; люби же смирение, мой дражайший брат, всем сердцем, ибо им могут быть сохранены согласие между всеми братьями и единство святой вселенской Церкви. Поистине, когда апостол Павел услышал, как некоторые говорят: „Я Павлов; а я Аполлосов; а я Кифин“, он, с яростью возненавидев это раздирание тела Господня, которым они в известном смысле присоединяли Его члены к другим главам, восклицает: „разве Павел был распят за вас? или вы были крещены в имя Павла?“ Если же он не терпел, чтобы члены тела Господня были как бы особо подчинены некоторым главам помимо Христа, да еще и апостолам, что скажешь ты Христу, главе Его вселенской святой Церкви, на суде Его последнем, ты, кто стремишься подчинить себе все Его члены под именем вселенского? Кому, скажи, ты намерен подражать этим превратным названием, как не тому, кто, презрев легионы ангелов, своих сотоварищей, попытался вырваться и взойти на особую, ему одному присущую высоту, чтобы казаться никому не подчиненным и стоящим над всеми ими? Тому, кто и сказал: „Ибо ты сказал в сердце своем, Я взойду в небо, я вознесу престол мой выше звезд Божьих: я сяду также на горе собрания, на краях севера: Я взойду выше высот облачных; я буду подобен Всевышнему.“ Ибо что такое все твои братья, епископы вселенской Церкви, как не звезды небесные, чья жизнь и проповедь светят среди грехов и заблуждений людей, как во мраке ночи? И когда ты этим высокомерным титулом желаешь возвыситься над ними и растоптать их имя в сравнении с твоим, что говоришь ты, как не: Я взойду в небо, я вознесу престол мой выше звезд Божьих?

„Atque ut cuncta brevi locutionis sermone constringam“ и т. д. А чтобы мне свести все в одном слове: святые до закона, святые под законом и святые под благодатью, то есть под Евангелием, — все они, составляя совершенное тело Господа нашего, суть лишь члены Церкви; и никто из них никогда не пожелал, чтобы его называли вселенским. Пусть же ваше святейшество признает, насколько должен раздуваться от гордости тот, кто жаждет называться этим именем, которое не дерзнул бы принять ни один истинный святой. Разве, как знает ваше братство, моим предшественникам на апостольском Престоле, которому я ныне служу по Божию промыслу, не было предложено Халкидонским собором это почетное имя? Но никто из них никогда не позволил себе называться таким титулом, никто не схватился за это опрометчивое имя, чтобы, захватив эту единственную в своем роде славу первосвященства, не показалось, будто он отнимает ее у всех своих братьев.

„Sed omnia quae praedicta sunt, fiunt: rex superbiae prope est, et, quod dici nefas est, sacerdotum est praeparatus exercitus ei qui cervice militant elationis“. Но все, что было предсказано, сбывается; царь гордыни приближается, и, о, ужас, сказать страшно! выступление (или войско) священников готово к его услугам, — тех, кто сражается выей гордости, хотя поставлены вести к смирению»*.

Письма Григория, кн. IV, письмо 38.

§ 25. — В своих письмах к императору Маврикию Григорий повторяет те же чувства. Ввиду их важности ниже приводятся следующие выдержки из этих писем. «Забота и начальство над всей Церковью, — говорит Григорий, — вверены св. Петру; и тем не менее он не называется „вселенским апостолом“, тогда как этот святой муж, Иоанн, мой собрат по священству, добивается, чтобы его называли „вселенским епископом“! Я вынужден воскликнуть: „О, какая порча времен и нравов!“ Вот варвары стали владыками всей Европы: города разрушаются, замки сносятся, провинции обезлюдели, некому возделывать землю. Идолопоклонники свирепствуют и господствуют над христианами; и все же священники, которым надлежало бы лежать, плача, на земле во вретище и пепле, жаждут суетных имен и тщеславятся новыми и нечестивыми титулами.

Разве я, благочестивейший государь, говорю здесь в защиту собственного дела? Разве я мщу за обиду, нанесенную мне самому, а не отстаиваю дело Бога Всемогущего и вселенской Церкви? Кто тот, кто дерзает присвоить себе это новое имя вопреки и закону Евангелия, и канонам? Мы знаем, что многие священники церкви Константинопольской были не только еретиками, но даже главными их вождями. Если же каждый в этой церкви примет имя, которым сделает себя главой всех добрых людей, то Католическая церковь, чего да не будет никогда, неизбежно рухнет, когда падет тот, кого называют Вселенским. Но да будет далеко от христиан это богохульное имя, которым отнимается всякая честь у всех прочих священников, в то время как безрассудно присваивается одним.

Этот человек (Иоанн), презирающий послушание канонам, должен быть смирен повелениями нашего благочестивейшего государя. Должен быть наказан тот, кто наносит ущерб святой Католической церкви, чье сердце надмилось, кто ищет угодить самому себе именем исключительности, которым желал бы возвыситься над самим императором! Все мы соблазняемся этим. Пусть виновник соблазна исправится сам, и все разногласия в Церкви прекратятся. Я слуга всех священников, пока они живут достойно себя; но если кто-нибудь тщетно ощетинится против Бога Всемогущего и против канонов отцов, то я уповаю на Бога, что он никогда не преуспеет в том, чтобы склонить мою шею под свое ярмо, даже силою оружия»*.

Эти настойчивые письма Григория, по-видимому, остались безрезультатными. Патриарх Иоанн вскоре после этого был, правда, смертью удален от своего архиепископского достоинства; но Кириак, сменивший его на епископской кафедре Константинополя, принял тот же пышный титул, что и его предшественник. Когда ему случилось отправить в Рим нескольких посланцев, он в письме, которое написал римскому понтифику Григорию, так его прогневил тем, что назвал себя «вселенским епископом», что тот отказал посланцам в некоторой доле учтивости, на которую они считали себя вправе, и, разумеется, императору Маврикию была принесена жалоба на пренебрежение, оказанное им.

Это обстоятельство вынудило императора написать из Константинополя письмо епископу Рима, в котором он советует ему обращаться с ними впредь более дружелюбно и не настаивать до такой степени на мелочах слога, чтобы создавать соблазн из-за титула и ссориться из-за нескольких слогов. На это Григорий отвечает, «что новшество в слоге заключается не столько в количестве и в азбуке; но масса беззакония достаточно тяжела, чтобы потопить и погубить все. Поэтому, — говорит он, — я смело заявляю, что всякий, кто принимает или присваивает себе титул вселенского епископа, обладает гордыней и свойствами Антихриста и некоторым образом является его предтечей в этом высокомерном стремлении возвыситься над остальными своего сословия. И в самом деле, и тот и другой, кажется, разбиваются об одну и ту же скалу; ибо как гордыня заставляет Антихриста тянуться в своих притязаниях до Божества, так и всякий, кто честолюбиво добивается названия единственного или вселенского прелата, присваивает себе исключительное превосходство и поднимается как бы на развалинах прочих».

Пусть читатель хорошенько обдумает последнюю приведенную фразу из этого письма Григория, признанно одного из виднейших римских епископов, которого они канонизировали как святого Григория; в ней он клеймит печатью Антихриста всякого, кто принимает этот титул; и пусть затем судит, не вправе ли мы признать эпоху папского верховенства, когда лишь через два года после смерти Григория папа Бонифаций III добивался и получил титул вселенского епископа, датой полного явления Антихриста. Мы лишь повторяем мнение, столь решительно высказанное святым Григорием всего за несколько лет до того, как это замечательное событие в истории папства действительно произошло.

Бонифаций, взошедший на Римский престол в 605 году, был так далек от каких-либо колебаний относительно принятия этого «богохульного титула», что сам обратился к императору Фоке, жестокому и кровожадному тирану, проложившему себе путь к трону убийством своего предшественника, и настойчиво просил этот титул с правом передавать его своим преемникам. Распутный император, питавший тайную злобу против епископа Константинополя, удовлетворил просьбу Бонифация и, строго запретив прежнему прелату пользоваться этим титулом, даровал его последнему в 606 году и объявил Римскую церковь главой над всеми прочими церквами*. Так исполнилось предсказание Павла, был явлен «человек греха», и та система искаженного христианства и духовной тирании, которая по праву зовется ПАПСТВОМ, получила полное развитие и утверждение в мире.

Титул вселенского епископа, полученный тогда Бонифацием, носили все последующие папы, и притязание на верховенство, утвержденное тогда, они с тех пор неизменно сохраняли и отстаивали, и отстаивают поныне.

Письма Григория, кн. VI, письмо 30.

Эти факты излагают Барониус и другие римские историки. «В то время между императором Фокой и Кириаком Константинопольским возникли некоторые поводы для вражды. Раздраженный против Кириака, Фока из ненависти к нему постановил императорским эдиктом, что название вселенской подобает лишь одной Римской церкви, как главе всех церквей, и приличествует одному лишь римскому понтифику, а не епископу Константинопольскому, который дерзнул присвоить его себе. Что этот папа Бонифаций Третий действительно получил это от императора Фоки, сообщают как Анастасий Библиотекарь, так и Павел Диакон». Спондан, «Сокращение Анналов Барония», под 606 г.

§ 26. — Отныне религию Рима по праву называют папством, или религией папы. До 606 года, собственно, не было папы. Правда, в более ранние века титул папы, происходящий от греческого слова πάππας, «отец», в его общем и безобидном смысле нередко прилагался к епископам без различия. Сириций, епископ Рима, был, вероятно, первым, кто принял это имя как должностной титул, к концу IV века, и впоследствии оно присваивалось исключительно римскими папами как подобающее обозначение верховных понтификов. Это высокомерное притязание давно уже спокойно уступлено другими христианами, и титул принадлежит им одним без спора и без зависти. Поэтому, когда мы говорим, что до 606 года н. э. не было папы, мы разумеем, конечно, в нынешнем исключительном смысле слова: верховного владыку-понтифика и признанного главу вселенской церкви.

До этого времени, несмотря на более раннее происхождение многих папистских искажений, папство, или римско-католическая религия в ее нынешнем виде, как отдельная и скрепленная система, не существовало. Это эпоха ее зарождения и рождения. Папское верховенство тогда связало и до сих пор связывает ее разнородные элементы воедино, и если бы это притязание было оставлено, вся антихристианская система рассыпалась бы, как части арки, когда из нее вынут замковый камень. Поэтому историк вполне вправе применять к этой системе отличительные и подходящие названия «папистский», «папство» и однокоренные им. Словами того своеобразного, но сильного писателя Джона Роджерса, когда он объяснял причины, по которым не употребляет названий «католический» или «римско-католический», какими паписты предпочитают именоваться: «Мы далеки, весьма далеки от намерения или желания задеть чувства или причинить боль душе какого-либо члена римской церкви; но мы намерены следовать плану библейскому и разумному и писать с грамматической и философской уместностью. Мы не желаем быть и не желаем казаться оскорбительными или язвительными, но хотим быть последовательными, то есть следовать порядку и правилу. Мы не желаем причинять неудовольствие или боль, но хотим иметь определенность и точность. Мы стремимся быть точными, или правильными, и употреблять слова в их верном и истинном значении. Мы избегаем слов „католический“ и „римско-католический“ по пяти основаниям: чтобы быть аналогичными, чтобы быть логичными, чтобы противостоять папскому фанатизму, чтобы противостоять папской гордыне и чтобы противостоять папскому преследованию».

Слово «католический» означает «вселенский», и поскольку римская церковь не является вселенской, очевидно неверно называть это общение Святой Католической церковью. Чтобы избежать этой неточности, некоторые употребляют название «римско-католический», но и здесь налицо явная неточность, ибо не может быть вселенским в каком бы то ни было смысле то, что не является таковым безусловно, и прилагать название «католический», или «вселенский», к тому, что должно быть ограничено прилагательным «римский» или иным словом, обозначающим особенность, — очевидное противоречие в терминах. По этим причинам система эта будет обозначаться в настоящем труде названиями романизм, папство и т. д. и прилагательными римский, папский и т. д., не как бранные слова, а просто потому, что они более согласуются с исторической точностью и истиной, чем любые другие, какие можно было бы выбрать.

Если же мы иногда и употребляем названия «католический» или «римско-католический», мы хотим, чтобы было ясно понятно, что делаем это просто из учтивости или ради удобства, а не потому, что хоть на мгновение допускаем уместность применения какого-либо из этих названий к антихристианской системе Рима.

См. Коулмен, «Христианские древности», с. 76.

Отец Гахан в своей «Истории Церкви» (с. 335) приводит, по-видимому с одобрением, следующее прихотливое объяснение происхождения титула Papa, или «папа»: «Некоторые писатели говорят, что слово Papa происходит от начальных букв этих четырех слов: Petrus, Apostolus, Princeps, Apostolorum (т. е. Петр апостол, князь апостолов), которые, будучи сокращены с точкой или двоеточием после каждой из четырех начальных букв, с течением времени слились в слово Papa без какой-либо промежуточной пунктуации».

См. «Антипопопристиан» (Anti-popopriestian) Джона Роджерса, с. 76.

Глава 6. Папское верховенство. Действующие лица его утверждения: тиран Фока, святой Григорий и папа Бонифаций

§ 27. — Пожалование титула вселенского епископа тираном Фокой римскому епископу Бонифацию III, первому из пап, и последовавшее за ним утверждение папского верховенства стало тем памятным событием, которое свело в единую систему и скрепило воедино разнообразные ложные учения, порочные обычаи, суетные и суеверные обряды и церемонии, возникшие в прежние века, чтобы обезобразить красоту и исказить простоту христианского богослужения. До этого события римский епископ не имел власти навязывать свои решения другим церквам и епископам; и, как мы уже видели, во многих случаях они могли отвергать его постановления, не утрачивая своего положения составных частей так называемой Католической церкви; теперь же они были принуждены покоряться его велениям как духовного властителя мира или быть заклейменными именем еретиков.

Прежде возникавшие ложные учения и языческие суеверные обряды, перенятые христианским богослужением, могли исповедоваться и совершаться в одной церкви или области и отвергаться в другой; так что порчи, которые давно уже поднялись в Риме выше, чем где бы то ни было, были еще лишь отчасти распространены по христианскому миру. Но стоило утвердиться папскому верховенству, как чудовищные заблуждения и порчи Рима стали обязательными для всех. Прежде, пока не было верховного земного главы, который принуждал бы к единообразию, в разных местах принимались разные литургии и формы богослужения, одни в большей, другие в меньшей степени соответствовавшие духу Нового Завета; теперь же державными декретами Его Святейшества папы все должны были сообразоваться с римским образцом.

Говоря о веках, предшествовавших установлению папского верховенства, Мосгейм замечает: «Не следует думать, что во всяком христианском обществе неизменно держались одного и того же порядка богослужения: это было далеко не так. Каждый епископ, руководствуясь собственным суждением и принимая в расчет свойства времени, дух страны, где он жил, и нрав и характер тех, кем он был поставлен править и кого должен был наставлять, составлял такой план богослужения, который казался ему мудрейшим и лучшим. Отсюда то многообразие литургий, которые были в употреблении, пока римский епископ не присвоил себе верховную власть в делах религии и не убедил легковерных и нерассуждающих, что образец и вероучения, и богослужения должна давать церковь-мать и что ему надлежит безропотно следовать по всему христианскому миру». (Мосгейм, т. I, с. 385.)

§ 28. — Так как именно указ императора Фоки, провозгласивший римского прелата верховным вселенским епископом и главой вселенской церкви, позволил этому гордому прелату тиранить всю христианскую землю и по своей воле лепить и перекраивать церкви, нам, пожалуй, следует вернуться назад на четыре-пять лет и с некоторой подробностью рассказать о происхождении и нраве человека, даровавшего ему эту власть, чтобы увидеть, с небес или от людей это учение, столь существенное для самого бытия папства, а именно папское верховенство. Если я не ошибаюсь, мы обнаружим, что его происхождение снизу и что главным его устроителем был один из самых преступных людей на свете, подходивший вплотную, если не достигавший вовсе, к идее совершенной, всеобщей порочности, воплощенной в его великом господине, дьяволе.

Этот Фока был уроженцем Малой Азии, неизвестного и темного происхождения, и поступил на службу в армию императора Маврикия простым солдатом. Дослужившись до центуриона, младшего офицера, командовавшего сотней человек, он в 602 году оказался со своей ротой на берегах Дуная, где возглавил мятеж среди своих солдат против императора, дал шумно провозгласить себя вождем восставших и двинулся с ними на Константинополь. «Прежнее положение Фоки было столь темным, — говорит Гиббон, — что император совсем не знал имени и нрава своего соперника; но когда он узнал, что этот центурион, хотя и дерзок в мятеже, робок перед лицом опасности, то воскликнул: „Увы! Если он трус, он непременно будет убийцей“».

§ 29. — При приближении Фоки к Константинополю несчастный Маврикий с женой и девятью детьми бежал в небольшой лодке к азиатскому берегу; но сильный ветер вынудил его высадиться у церкви св. Автонома близ Халкидона, откуда он отправил старшего сына Феодосия молить персидского государя о благодарности и дружбе. Сам же он бежать отказался; тело его терзал ишиас, дух был расслаблен суеверием; он терпеливо ожидал исхода переворота и обратил к Всемогущему горячую и всенародную молитву о том, чтобы наказание за его грехи было ниспослано ему в этом мире, а не в будущей жизни. Патриарх Константинопольский «освятил удачливого узурпатора в церкви св. Иоанна Крестителя. На третий день, среди кликов легкомысленного народа, Фока торжественно въехал в город на колеснице, запряженной четверкой белых коней; мятеж войск был вознагражден щедрой раздачей денег, и новый государь, осмотрев дворец, наблюдал со своего трона игры на ипподроме. Служители смерти были посланы в Халкидон: они вытащили императора из его убежища, и пятеро сыновей Маврикия были один за другим убиты на глазах у терзавшегося отца. При каждом ударе, который он чувствовал в своем сердце, он находил силы произнести благочестивое восклицание: „Праведен Ты, Господи, и справедливы суды Твои“. Трагическая сцена завершилась казнью самого императора на двадцатом году его царствования и шестьдесят третьем году его жизни. Тела отца и пятерых его сыновей были брошены в море, головы выставлены в Константинополе на поругание или жалость толпы, и лишь когда появились признаки разложения, Фока попустил тайное погребение этих достойных почтения останков».

Бегство Феодосия, сына несчастного императора, ко двору персов было перехвачено стремительной погоней или лживым посланием: он был обезглавлен в Никее, и последние часы юного принца были усладены утешениями религии и сознанием невинности.

§ 30. — При избиении императорской семьи узурпатор пощадил вдову и трех дочерей покойного императора, но подозрение или раскрытие заговора вновь разожгло ярость Фоки. Эти несчастные женщины укрылись в одной из городских церквей, считавшихся тогда неприкосновенным убежищем. Патриарх, движимый отчасти состраданием к царственным страдалицам, отчасти благоговением перед святым местом, не позволил силой вытащить их из убежища, а пока они оставались там, защищал их с большим мужеством и решимостью. Тиран, один из самых мстительных и неумолимых людей на свете, а потому с трудом переносивший столь смелое сопротивление священника, счел благоразумным скрыть тогда свой гнев, ибо в начале царствования было бы крайне опасно тревожить церковь.

И он хорошо знал, сколь важным и даже священным почиталось делом сохранять ненарушимой святость таких убежищ. Поэтому он отказался от применения силы и торжественнейшими клятвами и обещаниями безопасности наконец уговорил женщин покинуть убежище. Вследствие этого вскоре они стали беспомощными жертвами его ярости. «Матрона, — говорит Гиббон, — внушавшая людям уважение и жалость, дочь, жена и мать императоров, была подвергнута пыткам, как последний злодей, а императрица Константина с тремя невинными дочерьми была обезглавлена в Халкидоне, на том самом месте, которое было обагрено кровью ее мужа и пятерых сыновей! Ипподром, священное прибежище удовольствий и свободы римлян, был осквернен головами, конечностями и изувеченными телами; и сподвижники Фоки яснее всех ощущали, что ни его милость, ни их заслуги не могут защитить их от тирана, достойного соперника Калигул и Домицианов первых времен империи».* Императорская семья была теперь полностью истреблена, и кровожадный тиран с той же неумолимой жестокостью принялся преследовать всех ее друзей, всех, кто выказал хоть малейшее сострадание к ней, и всех, кто занимал какую-либо гражданскую или военную должность в минувшее царствование.

Так по всей империи люди первого ранга и звания либо ежедневно предавались казни, либо открыто или тайно истреблялись. Одних сперва бесчеловечно пытали; у других отрубали руки и ноги; а некоторых выставляли мишенью для неопытных солдат, обучавшихся стрельбе из лука. Простой народ встречал не лучшее обращение, чем знать: множество людей ежедневно хватали за непочтительные речи о тиране, и их либо убивали на месте его стражники, либо зашивали в мешки и бросали в море, либо волокли в тюрьму, которая от этого была так переполнена, что они вскоре умирали, задохнувшись от зловония и нечистоты этого места.

Гиббон, «Упадок и разрушение Римской империи», гл. XLVI.

Таков, стало быть, был нрав этого чудовища в образе человека, как он запечатлен пером беспристрастной истории, — того, чьим державным указом папа Бонифаций был провозглашен вселенским епископом и верховным главой церкви на земле; и таково основание, и единственное основание, на котором покоится этот властный титул, на который притязали все преемники Бонифация: Григории, Иннокентии и Львы, вплоть до дряхлого старика Григория XVI, который в XIX веке рассылает из Ватикана в Риме свои веления, требуя безграничного подчинения и послушания верных в Соединенных Штатах и во всех прочих народах земли. Вот что можно сказать об источнике этого узурпированного духовного владычества. Обладала ли какая-либо человеческая власть правом возводить смертного в сан вселенского епископа, верховного главы и абсолютного монарха Христовой церкви, и если да, то обладал ли таким правом столь гнусный злодей и столь кровавый убийца, как этот Фока, — это следует предоставить решить здравому смыслу читателя.

§ 31. — Я назвал знаменитого римского епископа Григория, которого паписты именуют Великим, одним из действующих лиц в утверждении папского верховенства. Несмотря на его хитрое послание к Маврикию, в котором он осуждает титул вселенского епископа за то, что тот был присвоен соперником, он достоин чести быть в этом деле поставленным рядом с Фокой — отчасти потому, что никто до него не сделал так много для защиты гордых прерогатив Римской кафедры, а главным образом потому, что низкой и рабской лестью, которой он осыпал этого слабоумного, но кровожадного тирана, он проложил путь к успеху Бонифация, обратившегося несколько лет спустя к Фоке с просьбой о титуле вселенского епископа.

При вступлении Фоки на престол Григорий был еще римским епископом и, несомненно, в надежде, что с этим кровавым тираном ему удастся больше, чем с Маврикием, побудить его обуздать растущее величие и честолюбие своего соперника, патриарха Константинопольского, тотчас написал ему поздравительное письмо, полное самой гнусной и продажной лести, так что справедливо было сказано: если бы мы стали судить о нраве Фоки по письмам этого понтифика, то непременно заключили бы, что он был «скорее ангелом, чем человеком».

§ 32. — Крайне унизительно описывать глубокое падение такого человека, как Григорий, который мог настолько снизойти с достоинства своего высокого и святого звания, чтобы обращаться к этому узурпатору, руки которого еще дымились кровью его убитых жертв, такими словами: «Слава в вышних Богу, Который, как написано, изменяет времена и переставляет царства. И поскольку Он хотел, чтобы стало всем известно то, что Он соблаговолил изречь через Своих пророков, говоря, что Всевышний владычествует над царством человеческим и дает его, кому хочет». Далее он замечает, что Бог в своем непостижимом промысле порой посылает царей, чтобы мучить его народ и наказывать за грехи.

Это, говорит он, мы испытали недавно на горьком опыте. Иногда же, напротив, Бог по милости своей возводит на престол добрых людей для облегчения и радости своих слуг. Затем, прилагая это замечание к нынешним обстоятельствам, он добавляет: «При избытке нашего ликования, по причине которого мы почитаем себя тем скорее утвержденными, радуясь, что кротость вашего благочестия равна вашему императорскому достоинству». Затем, прорываясь в неудержимом восторге, он восклицает: «Да веселятся небеса и да радуется земля, и да исполнятся радости за ваши славные деяния народы всякого царства, доселе столь тяжко страдавшие. Да будут выи ваших врагов подчинены ярму вашей верховной власти, и да будут сердца ваших подданных, доселе разбитые и подавленные, облегчены вашим милосердием».

Переходя к описанию их прежних бедствий, он заключает пожеланием, чтобы государство долго наслаждалось нынешним счастьем. Так, словами, явно заимствованными у боговдохновенных писателей, у которых они предвещают радость и веселие, имеющие объять всю природу при рождении Мессии, этот папа празднует шествие тирана и узурпатора к императорскому престолу через моря крови. «Как подданный и христианин, — говорит Гиббон (гл. XLVI), — Григорий обязан был подчиняться установленной власти; но радостное одобрение, с каким он приветствует удачу убийцы, покрыло несмываемым позором облик святого. Преемник апостолов мог бы с подобающей твердостью внушить, сколь тяжка вина кровопролития и сколь необходимо покаяние; он же довольствуется тем, что празднует избавление народа и падение угнетателя, радуется, что благочестие и благосклонность Фоки были промыслом Божьим возведены на императорский престол, молится, чтобы его руки были укреплены против всех его врагов, и выражает желание, чтобы после долгого торжествующего царствования он был перенесен из временного царства в вечное».

§ 33. — Безмерная брань, которой этот святой Григорий осыпает убитого императора после его смерти в своих поздравительных письмах к Фоке, естественно ведет к исследованию нрава несчастного Маврикия. Порок, в котором его главным образом обвиняют современные ему историки и который, несомненно, стал причиной его безвременной участи, — чрезмерная бережливость, или скупость; а никакой порок не мог сделать его более ненавистным солдатам, которые в те вырождающиеся времена империи были ленивы, недисциплинированны, развратны, алчны и мятежны. Поскольку правление стало военным, привязанность армии была главным оплотом трона. Поэтому правящему дому всегда было выгодно по возможности обеспечивать верность легионов.

В столь испорченные времена, когда военная дисциплина угасла, этого можно было достичь только безграничным попустительством и частыми щедрыми раздачами. Государь не мог их производить, не налагая на народ непомерных поборов. А для их взимания армия, пока имела долю в добыче, всегда охотно оказывала содействие. Отсюда выходило, что среди императоров величайшие угнетатели народа обычно были и величайшими любимцами армии. Поэтому мятеж легионов мог служить лишь слабым доказательством дурного управления. Во многих случаях это было даже свидетельством противного.

Но для нашей нынешней цели важнее рассмотреть отзыв, который этот самый святой Григорий давал о Маврикии, когда тот владел императорским венцом. Ибо если прежние и позднейшие отзывы понтифика нельзя согласовать между собой, мы должны признать, что его святейшество рано или поздно принес истину в жертву политике. А между тем несомненно, что нет ничего противоречивее этих отзывов. В некоторых письмах к этому императору мы находим человека, которого он теперь изображает совершенным чудовищем, превознесенным до небес как один из самых благочестивых, религиозных и христианских государей, какие когда-либо жили. В одном из этих писем «благочестивое рвение, заботливость и бдительность» императора «о сохранении христианской веры» представлены как «слава его царствования, как предмет радости не только для понтифика, но и для всего мира».

В другом, после самых горячих выражений благодарности за благочестивую щедрость и великодушие его императорского величества и рассказав, сколь многим обязаны его отеческой заботе священники, бедные, странники и все верные, он добавляет, что по этим причинам «все должны молиться о сохранении его жизни, дабы Всемогущий Бог даровал ему долгое и тихое царствование, а после его смерти, в награду за его благочестие, счастливый род его потомков долго процветал как государи Римской империи».*

«Потому было решено, чтобы все согласно молились о жизни государей, дабы Всемогущий Бог даровал вам долгие и мирные времена и дал счастливейшему потомству вашего благочестия долго процветать в Римской республике». (Письма Григория, кн. VIII, письмо 2.)

Однако, говорит д-р Кэмпбелл, едва он услышал об удавшейся измене Фоки и о варварском убийстве государева семейства — событии, упоминание о котором даже на таком расстоянии заставляет всякого человечного человека содрогнуться от ужаса, как тотчас восклицает в восторге: «Слава Богу в вышних». Он призывает небо и землю, людей и ангелов принять участие во всеобщем торжестве. Как он счастлив, что истреблен целиком царственный род, о котором незадолго до того, как он сам говорил нам, он возносил непрестанные и слезные молитвы (lachrymabili prece — одно из его выражений), чтобы он до позднейших веков процветал на престоле ради благоденствия Римской республики!

Честный язычник по крайней мере некоторое время избегал бы всякого общения и переписки с таким негодяем, как Фока; но этот христианский епископ, не дождавшись даже обычного и положенного извещения о его воцарении, спешит поздравить его с успехом его преступлений. Самые его преступления он канонизирует (что для ложной религии нетрудно), превращая их в блистательные добродетели, а самого преступника — во второго Мессию, Грядущего для спасения и утешения народа Божьего. И все это было лишь для того, чтобы заранее снискать расположение нового императора, который (как он хорошо знал) таил тайную обиду на константинопольского епископа за его привязанность к прежнему императору Маврикию — обиду, которая, когда он увидел, с каким мужеством патриарх защищал вдовствующую императрицу и ее дочерей, вскоре превратилась в непримиримую ненависть.*

См. д-р Кэмпбелл, «Лекции по церковной истории», лекц. XVI.

«Разве не становится отсюда слишком ясно, — спрашивает ученый историк пап,† — что Григорий, как бы добросовестен, справедлив и религиозен он ни был в своих принципах и поведении, пока не считал задетыми достоинство или интересы своей кафедры, руководствовался совсем иными понятиями и началами, когда считал их задетыми? Ибо как согласовать с совестью, справедливостью или религией то, что он расточал худшему из тиранов высочайшие хвалы, какие можно воздать лучшему из государей? Что он снискивал расположение жестокого и злого узурпатора, рисуя и поношая как абсолютного тирана превосходного государя, чей венец тот присвоил? Что он приписывал (и предоставляю Барониусу оправдывать это от богохульства) особому Промыслу мятеж непокорного подданного и захват им короны, хотя тот проложил себе путь к ней убийством своего законного государя и его шестерых детей, всего мужского потомства императорского дома! И наконец, что он призывал все человечество, да и ангелов небесных радоваться вместе с ним и возносить благодарения Богу за успех столь нечестивого замысла, пожалуй, самого нечестивого и жестокого из всех, о каких повествует история! Григорий часто заявлял, что готов принести жизнь в жертву чести своей кафедры; но не принес ли он на сей раз в жертву то, что должно было быть ему дороже жизни и даже чести его кафедры, предоставляю судить миру; и замечу здесь лишь, что поношение памяти несчастного Маврикия было с его стороны примером крайней неблагодарности, если правда то, что он сам прежде писал и часто повторял, а именно: что язык его не может выразить того добра, которое он получил от Всемогущего и от своего господина императора; что он считал себя обязанным по долгу благодарности непрестанно молиться о жизни своего благочестивейшего и христианнейшего господина; и что в ответ на благость своего религиознейшего господина он не мог не любить самой земли, по которой тот ступал».

Бауэр, жизнеописание Григория I, т. II, с. 326.

§ 34. — Возможно, мы не вправе утверждать (как, по-видимому, полагает д-р Кэмпбелл), что Григорий этой низкой лестью намеревался обеспечить себе титул, присвоенный его соперником на Востоке; возможно, он удовольствовался бы тем, чтобы дожить до того дня, когда увидел бы соперника лишенным этого титула; однако если он втайне и питал такое желание, то сама последовательность должна была запретить ему высказать его, ибо незадолго до того он объявил присвоение такого титула знаком и клеймом Антихриста. Быть может, Григорий был бы осторожнее в выражении такого мнения, предвидь он, что так скоро этот титул будет настойчиво испрошен и получен одним из его собственных преемников и что на лбы этих самых преемников на хваленой кафедре св. Петра из поколения в поколение будет нисходить клеймо, неизгладимо выжженное рукой святого Григория: «КТО ПРИНИМАЕТ ИЛИ ПРИСВАИВАЕТ СЕБЕ ТИТУЛ ВСЕЛЕНСКОГО ЕПИСКОПА, ТОТ ИМЕЕТ ГОРДОСТЬ И НРАВ АНТИХРИСТА».

Не успел Бонифаций получить этот титул, говорит Бауэр, как взял на себя осуществление соответствующей юрисдикции и власти в такой мере, какая в то время была неизвестна и неслыханна в Католической церкви. Едва императорский указ Фоки, облекавший его титулом вселенского епископа и объявлявший его главой церкви, был доставлен в Рим, как он, созвав в базилике св. Петра собор из семидесяти двух епископов, тридцати четырех пресвитеров и всех диаконов и низшего клира этого города, повел себя там так, словно был облечен не одним лишь титулом, но всей властью вселенского епископа, всем авторитетом верховного главы, или, вернее, абсолютного монарха церкви.

Ибо декретом, изданным им на этом соборе, было провозглашено, объявлено и определено, что никакие выборы епископа впредь не считаются законными и действительными, если они не произведены народом и клиром, не одобрены государем, или господином города, и не утверждены папой, вмешивающимся своей властью в следующих выражениях: «Мы хотим и повелеваем» („volumus et jubemus“). Императорский указ, если можно так назвать указ узурпатора и тирана, «был не, как утверждают папистские писатели, — говорит Бауэр, — простым подтверждением первенства Римской кафедры, а пожалованием нового титула, который папа немедленно превратил во власть, отвечающую этому титулу. Так впервые была введена власть папы как вселенского епископа, как главы церкви, иными словами, папское верховенство. Оно обязано своим происхождением худшим из людей, было добыто самыми подлыми средствами, лестью тирану в его злодействе и тирании, и было само по себе, если судить по приговору Григория Великого, антихристианским, еретическим, богохульным, дьявольским».*

Бауэр, жизнеописание Бонифация III.

Книга 2. Папство при рождении, 606 г.

Его вероучительный и обрядовый характер в эту эпоху

Глава 1. Римские заблуждения, прослеженные до их истока. Раннее возникновение этих заблуждений не служит доводом в их пользу

§ 1. — Мы проследили постепенное движение иерархических притязаний вплоть до времени полного утверждения папства. Теперь важно выяснить, каков был его вероучительный и обрядовый характер в ту пору, когда оно достигло полного развития и было явлено миру под покровительством и властью своего новоявленного государя и вселенского епископа. Важно также проследить до первого истока те из противных Писанию учений и обрядов Римской церкви, которые уже тогда вошли в систему папства: все они были выдуманы спустя много времени после смерти апостолов, однако могут похвалиться более ранним происхождением, чем папское верховенство.

Пожалуй, ничто не поражает внимательного исследователя древней церковной истории сильнее, чем сравнительно ранний срок, когда возникли многие из тех искажений христианства, что воплощены в римской системе. И все же не следует думать, будто первые творцы многих из этих чуждых Писанию мнений и обычаев, сея зародыши порчи, предвидели или хотя бы воображали, что со временем они вырастут в такую обширную и безобразную систему суеверия и заблуждения, какой является папство. Так замечает один ученый и проницательный писатель: «Каждое из великих искажений позднейших веков возникло способом, который было бы жестоко признать заслуживающим сурового порицания. Так, светское господство, осуществлявшееся епископами, а затем наконец исключительно епископом Рима, можно очень ясно возвести к вполне уместному уважению, которое народ питал к бескорыстной мудрости своих епископов, разрешавших его мирские распри. Почитание икон, призывание святых и суеверное отношение к мощам были лишь развитием естественных чувств благоговения и привязанности к памяти тех, кто пострадал и умер за истину. И точно так же заблуждения и злоупотребления монашества возникли путем незаметных приращений из чувств, совершенно естественных для искреннего и благочестивого христианина во времена гонений, смуты и всеобщей порчи нравов. Те самые злоупотребления, которые делают двенадцатый век отвратительным на страницах истории, в четвертом веке были овеяны благоуханием практики и одобрения блаженного сонма первых исповедников. Памятные святые, отдавшие свои тела на сожжение, подали также свой голос и пример тем неразумным крайностям, которые в конце концов изгнали истинную религию с земли. Не наученная опытом, древняя Церковь не подозревала о скрытых последствиях избранного ею пути, и не следует возлагать на нее ответственность за последствия, которых человеческая проницательность едва ли могла предвидеть».

Айзек Тейлор, «Естественная история энтузиазма», с. 181.

§ 2. — К эпохе папского верховенства уже выросла гигантская система заблуждения и суеверия, составленная из соединения многих заблуждений в учении и практике, постепенно вызревавших в предшествующие века, но тогда скрепленных в стройную систему и сделанных обязательными для всех. Чтобы понять, каково было папство при своем рождении, необходимо назвать главные из этих заблуждений, указав, насколько это можно установить, время и обстоятельства их возникновения и роста. И если протестант, читая главы, посвященные этому исследованию, порой будет удивлен тем, как рано были посеяны зародыши некоторых из этих заблуждений, пусть он помнит, что все они возникли после времен апостолов, и пусть вспомнит бессмертные слова Чиллингворта: «Библия, говорю я, одна лишь Библия есть религия протестантов! Во что бы еще они ни верили сверх нее и сверх ясных, неопровержимых, несомненных ее следствий, они вполне могут держаться этого как мнения; но как предмет веры и религии они, оставаясь последовательными своим же основаниям, не могут ни сами этому верить, ни требовать веры в это от других без высочайшего и сугубо раскольнического самомнения. Что до меня, то после долгого и (как я искренне верю и надеюсь) беспристрастного поиска истинного пути к вечному блаженству я прямо заявляю, что не могу найти покоя для подошвы ноги моей нигде, кроме одной лишь этой скалы.

«Ссылаются на предание в толковании Писания, но такого предания почти или совсем не найти; никакое предание, кроме Писания, не может вывести себя из первоисточника, но можно ясно доказать, что оно либо было введено в такую-то эпоху после Христа, либо в такую-то эпоху его еще не было. Словом, достаточной достоверности нет нигде, кроме одного лишь Писания, чтобы всякий рассудительный человек мог на ней строить. Итак, вот это, и только это, у меня есть основание принимать на веру; этого я буду держаться; по этому буду жить и за это, если понадобится, не только охотно, но даже с радостью отдам жизнь, хотя мне было бы прискорбно, если бы христиане отняли ее у меня».

«Сочинения Чиллингворта», филадельфийское издание, с. 481.

§ 3. — Протестантизм, в противоположность папству, определен Айзеком Тейлором в его «Древнем христианстве» как «отказ признавать нововведения, имеющие установленную дату». Против этого определения мы не имеем особых возражений, поскольку дату большинства папистских нововведений, если не всех, как вероучительных, так и обрядовых, можно установить с большой точностью. Однако позвольте нам добавить, что если в этой или в любой иной общине будут обнаружены нововведения, время принятия которых совершенно неизвестно, но которые противны учению и духу Библии и не находятся в слове Божием, то есть если это вообще нововведения, то истинный протестантизм требует их безоговорочного отвержения точно так же, как если бы их дата была установлена так же ясно, как дата папского верховенства или нелепой догмы о пресуществлении.

«Библия, говорю я, одна лишь Библия есть религия протестантов!» И в глазах подлинного протестанта не имеет никакого значения, как рано возникло учение, если его нет в Библии. Из самого Нового Завета он узнает, что заблуждения были уже во времена апостолов и что их перья часто бывали заняты борьбой с этими заблуждениями. Поэтому, когда ему предлагают принять какое-либо учение, он спрашивает: есть ли оно в богодухновенном слове? Учил ли ему Господь Иисус Христос и Его апостолы? Если они ничего о нем не знали, то для него не важно, найдено ли оно в заплесневелом фолианте какого-нибудь древнего мечтателя III или IV века или родилось в плодовитом мозгу какого-нибудь современного мечтателя XIX века: если его нет в священных Писаниях, оно не имеет законных оснований быть принятым как статья его веры.

Более того, мы добавим: даже если бы можно было ясно показать, что Киприан, или Иероним, или Августин, или даже отцы более раннего века, Тертуллиан, Игнатий или Ириней, учили противным Писанию учениям и догматам папства (чего, впрочем, никоим образом нельзя допустить), последовательный протестант все равно просто спросил бы: есть ли это учение в Библии? учили ли ему Христос и Его апостолы? И если бы истина вынуждала ответить отрицательно, он счел бы его не более авторитетным в качестве статьи своей веры, чем бредни Иоанна Мюнстерского, сны Джоанны Сауткот или мнимые откровения Джо Смита из Науву. Библия, а не «Библия и предание», как недавно утверждали, но «одна лишь Библия есть религия протестантов».

§ 4. — Великий вопрос, разделяющий папство и протестантизм, состоит в следующем: следует ли принимать за правило веры одну лишь Библию или Библию и предание вместе? Не должно ли никакое учение приниматься как предмет веры, если его нет в Библии, или же можно принять учение на одном только авторитете предания, когда его, как признано, нет в священных Писаниях? Весь христианский мир, как номинальный, так и истинный, этим вопросом разделен на два больших стана: последовательный и искренний протестант, стоящий на той скале, что называется «Библия, и одна только Библия», не может допустить никакого учения на основании предания; папист же и пьюзеист ставят предание рядом с Библией и внимают его велениям с благоговением, равным тому, с каким внимают самим священным Писаниям, а то и большим; и тот, кто принимает хотя бы одно учение на одном только авторитете предания, как бы его ни называли, тем самым сходит с протестантской скалы, переступает черту, отделяющую протестантизм от папства, и не может привести никакого веского довода, почему бы ему не принять на том же основании и все прежние учения и обряды романизма.

Поэтому для протестанта, понимающего свои принципы, не будет никаким доводом в пользу заблуждений папства то, что зародыши многих из них были посеяны в эпоху, не более отдаленную от первоначального установления христианства, чем наш век отдален от времени, когда отцы-пилигримы высадились на берегах Новой Англии. Впрочем, не следует думать, будто все порочные учения и обычаи современного папства были придуманы уже в III или IV и даже в VII веке. Так, нелепое учение о пресуществлении никому и во сне не снилось до эпохи, отстоящей на два-три века от времени Григория I или Бонифация III; торговля индульгенциями тогда еще не возникла, а богослужения повсюду совершались не исключительно на латыни, как впоследствии, но на народных языках различных стран христианского мира.

И все же нужно признать, что значительная часть этих заблуждений, включая обязательное безбрачие духовенства, монашество, поклонение святым и мощам и т. д., возникла во мраке IV, V и VI веков и была широко распространена в верованиях и практике до того, как они были сведены в систему вследствие установления папского верховенства.

Не приходится удивляться тому, что признанные защитники папства требуют для предания места, равного авторитету писаного слова Божия, если не высшего; но поистине достойно сожаления слышать, как члены и служители христианской деноминации, прежде стяжавшей много лавров как один из самых успешных защитников протестантизма (украшенной в минувшие века такими мужами, как Джуэл, Чиллингворт и Лейтон, а ныне украшенной Уэйтли, Макилвейном и Милнором), смело отстаивают папистское учение о том, что не одна лишь Библия, но, по словам д-ра Ньюмана, «эти две вещи, Библия и католические предания, вместе образуют единое правило веры». «Католическое предание, — замечает этот знаменитый защитник оксфордского богословия, — есть божественный наставник в делах религии, оно есть неписаное слово»; и далее: «Католическое предание есть божественный источник знания обо всем, что относится к вере». Те же мысли в еще более сильной форме повторяет д-р Кибл, другой поборник этого нового богословия: «Предание, — говорит он, — непогрешимо, оно есть неписаное слово Божие и по необходимости требует от нас такого же уважения, какого требует Его писаное слово, и именно по той же причине: потому что это Его слово». (См. Д'Обинье об оксфордском богословии.)

Глава 2. Происхождение римских заблуждений (продолжение). Безбрачие духовенства

§ 5. — Одним из признаков, по которым должно было распознаваться великое «отступничество», предсказанное св. Павлом во втором послании к Тимофею, было «Запрещая вступать в брак» (1 Тим. 4:3). Тот же апостол, описывая качества епископа, говорит: «ЭТО есть верное слово, Если кто желает должности епископа, он доброго дела желает. Епископ же должен быть беспорочен, муж одной жены, бдителен, трезв, хорошего поведения, склонен к гостеприимству, способен учить; Тот, который хорошо управляет своим собственным домом, содержит своих детей в покорности со всей серьезностью; (Ибо если кто не знает, как управлять своим собственным домом, как он будет заботиться о церкви Божьей?)» (1 Тим. 3:1 и далее). Описывая Титу качества пресвитеров, которых надлежало поставить в каждом городе, он говорит: «Если кто беспорочен, муж одной жены, имеющий верных детей, не обвиняемых в необузданности или неуправляемых. Ибо епископ должен быть беспорочен, как управляющий Божий; не своеволен, не вспыльчив, не склонен к вину, не драчун, не склонен к грязной наживе; Но любящий гостеприимство, любящий добрых людей, трезв, справедлив, свят, сдержан;» и т. д. (Тит. 1:5 и далее).

В этих местах Павел описывает именно качества пресвитера, или епископа. По словам рассудительного комментатора Скотта, он «весьма подробно показал, какими людьми должны быть эти епископы, или пресвитеры». Среди прочих качеств, говорится, он «должен быть» (по-гречески dei) «муж одной жены». «Некоторые заключали из этого текста, — говорит д-р Скотт, — что постоянные пастыри должны быть женаты как необходимое условие их служения, но это, по-видимому, ошибка: общее разрешение, сопряженное с ограничением, принимают за прямую заповедь. Однако этого вполне достаточно, чтобы доказать, что брак совершенно совместим с самыми священными обязанностями и с примернейшей святостью, и чтобы подорвать самую основу антихристианского запрещения брака для духовенства со всеми сопутствующими ему, вытекающими из него и неисчислимыми бедствиями».

См. Скотт о 1 Тим. 3:2. Хотя в целом я не склонен возражать против мнения д-ра Скотта, что это скорее разрешение, чем заповедь, однако, чтобы показать, что другие думали иначе, я рискну (с опасностью поторопить усердие какого-нибудь доброго холостого «епископа или пресвитера» стать «муж одной жены») привести следующее место из недавнего ценного труда преподобного д-ра Эллиотта о романизме, т. I, с. 399. «Выражения, употребленные в этих местах, означают больше, чем простое разрешение вступать в брак или простую терпимость к женатым в служении. Употребленные слова означают долг или необходимость. Безличный глагол δεῖ (лат. oportet, par est, necesse est) значит: подобает, надлежит, необходимо. Выражение апостола (1 Тим. 3:2) таково: Δεῖ οὖν τὸν ἐπίσκοπον μιᾶς γυναικὸς ἄνδρα εἶναι, то есть епископ ДОЛЖЕН быть мужем одной жены. И в послании к Титу (гл. 1, ст. 7) выражение подобное и означает, что епископ должен быть непорочен. Брачное состояние представлено здесь как самое подобающее, приличествующее или даже необходимое для человека, предстоятельствующего над стадом Христовым. И оно считается таким же необходимым качеством, как трезвость, непорочность, способность учить и тому подобное. И хотя служитель может быть хорошим и без женитьбы, он, как правило, не так хорош, как те, кто имеет благочестивых и разумных жен и ходит достойно своего звания. Мы не слышим, чтобы апостол сказал: „Хотя епископам и диаконам не возбраняется вступать в брак, однако, когда это возможно, лучше отдавать предпочтение тем, кто дал обет девства“. Никакие подобные слова не слетают с уст апостола. Он представляет епископа человеком, у которого есть жена и дети и который управляет своим домом».

Надеюсь, мои неженатые собратья по служению простят меня, если я приведу еще одного автора, чтобы доказать, что д-р Эллиотт в этом толковании не одинок. Это Айзек Тейлор в «Древнем христианстве», с. 526. «Ни единого слова нет, — говорит он, — в этих пастырских посланиях о „заслуге девства“, ни намека на то, что безбрачие есть по меньшей мере „приличная вещь“ для служащих у алтаря! Мы находим там как раз противоположное. Качества епископа и диакона для их служения прямо связаны с их поведением как женатых людей и как отцов. Эта предполагаемая связь настолько отчетлива, что мы могли бы даже счесть правило апостола равносильным молчаливому исключению неженатых из священнического служения. Если человек, который не „хорошо управляет“ своей семьей, тем самым оказывается непригодным к руководству Церковью, то, следовательно, непригодными надо признать, или по меньшей мере не доказавшими своей пригодности, тех, у кого нет семьи, которой они управляли бы. Тощий, бессердечный, бесхарактерный, легкомысленный или отвлеченный и мечтательный холостяк (caelebs) — сделать его епископом! это последнее, на что он годится; пусть он лучше поправляет лампады, отпирает двери церкви или сметает паутину с потолка! как может такой человек быть отцом для Церкви!» Кто-то, может быть, подумает, что в этом заключительном восклицании г-н Тейлор пишет несколько слишком con amore, то есть с излишним увлечением; однако в его вопросе есть резон, и если бы не одно-два блестящих исключения среди моих знакомых по служению, я был бы почти готов безоговорочно согласиться с его учением.

§ 6. — Тяжело думать о том, как рано среди исповедующих себя последователями Христа начали распространяться противные Писанию представления о безбрачии и браке. Уже во времена Тертуллиана, жившего около начала III века, это мнение несколько окрепло: безбрачие стали считать высокозаслуженным, а супружество — бесчестием и позором. Так, отговаривая от повторных браков, этот древнейший из латинских церковных писателей выражается следующим образом: «Разве тебе мало того, что ты, однажды вступив в брак, пал с высоты безупречного девства и сошел на вторую ступень чести? Неужели ты должен пасть еще ниже: на третью, на четвертую, а может быть, и ниже?» ...

Эти противные Писанию мнения отчасти объяснялись суеверными представлениями о влиянии злобных демонов, которые начали распространяться очень рано. Почти все были убеждены, говорит Мосгейм, что женатые более всех прочих подвластны их влиянию. А так как для интересов Церкви было бесконечно важно, чтобы никакой нечистый или злонамеренный дух не вселялся в тела тех, кто поставлен управлять другими или учить их, то народ желал, чтобы духовенство прилагало все усилия к воздержанию от удовольствий супружеской жизни. Естественным следствием распространения таких мнений было то, что неженатых стали считать гораздо более подходящими для священного служения, чем тех, кто осквернил себя браком. Вскоре многие стали осуждать повторные браки в любом случае, считая их совершенно несовместимыми с чистотой священного сана и потому вовсе недопустимыми для духовенства.

См. «Древнее христианство» Тейлора, филадельфийское издание, с. 140. Пользуясь случаем, автор признает свой долг перед этим ученым и трудолюбивым писателем за некоторые из цитат из «отцов», которыми он воспользовался на последующих страницах.

См. Мосгейм, т. I, с. 262.

Гизелер, т. I, с. 106.

§ 7. — Среди этих зарождающихся первых искажений отрадно слышать, как современник Тертуллиана, Климент Александрийский, возвышает голос в «протестантском духе возражения» против этого чудовищного фанатизма, указывая как на признак Антихриста и отступничества последних времен на то, что найдутся люди, которые будут «Запрещая вступать в брак, и повелевая воздерживаться от пищи». «Как же, — говорит он, — разве нельзя сохранять самообладание в условиях брачной жизни? Разве нельзя пользоваться браком и при этом уважать воздержание, не пытаясь разделить то, что соединил Господь? Бог позволяет каждому — будь то священник, диакон или мирянин — быть мужем одной жены и пользоваться супружеством, не подлежа порицанию».

Этот пример здравого смысла и основанного на Писании рассуждения среди растущей порчи в данном вопросе тем более замечателен, что стоит особняком — единственная звезда среди окружающей тьмы. «Насколько мне известно, — говорит г-н Тейлор, — Климент Александрийский есть единственный из дошедших до нас писателей ранних веков, который от начала до конца держится здравого смысла и апостольского христианства. Те, кто в более позднее время отваживался протестовать против этого всеобщего заблуждения, тотчас предавались проклятию и подавлялись как еретики всеми великими богословами своего времени и фактически были лишены возможности передать свои взгляды потомству для более справедливой оценки».

Греческий текст: «Мужа одной жены он вполне допускает, будь то пресвитер, диакон или мирянин, если он пользуется браком безупречно». Климент Александрийский, I, 552.

«Древнее христианство», с. 168.

§ 8. — Во времена Киприана, знаменитого епископа Карфагенского, принявшего мученическую смерть в 258 г., обет вечного безбрачия принимали или принуждались принимать множество молодых женщин, и перо Киприана часто бывало занято обличением и исправлением многочисленных соблазнов и беспорядков, которые естественно рождались из этого плодовитого источника беззаконных удовольствий. Обращаясь к этому разряду женщин, посвятивших себя Богу, он говорит в одном из своих посланий: «Послушайте же того, кто ищет вашего истинного блага, чтобы, отвергнутые Господом, вы не оказались вдовами прежде замужества, прелюбодейками не против мужей, но против Христа, и чтобы вы, будучи предназначены к высочайшим наградам, не подверглись тягчайшим наказаниям. Ибо подумайте: если стократный плод принадлежит мученикам, то шестидесятикратный ваш; и как они презирают тело и его утехи, так должны и вы. Велика плата, ожидающая вас (если вы останетесь верны); высокая награда добродетели, великое воздаяние, уготованное целомудрию. Не только ваш жребий и удел (в будущей жизни) будет равен жребию и уделу другого пола, но вы будете равны ангелам Божиим».

Подробнее об этих беспорядках см. у Киприана в его ответе Помпонию.

Эти посвятившие себя Богу женщины с тех пор носят название монахинь (англ. Nuns, лат. Nonna), слова, которое, как говорят, египетского происхождения и означает деву. В позднейшие века при принятии женщиной обета вечного целомудрия, или, как теперь говорится, при «пострижении» (букв. «принятии покрывала»), соблюдалось, и до сих пор соблюдается, множество обрядов. Первая из прилагаемых гравюр изображает венчание постригаемых монахинь так называемым «венцом девства»; во время этого обряда поется антифон Veni Sponsi Christi и т. д.: «Приди, невеста Христова, и прими венец». В прежние времена существовал обычай возлагать венец на головы умерших девами, и в некоторых папистских странах этот обычай соблюдается и поныне. Другая гравюра изображает чтение служащими священниками анафемы против ложных монахинь, ужаснейшего проклятия против тех, кто нарушит обеты девства, и против всех, кто будет стараться совратить их с пути обета или захватит какую-либо часть их достояния. (См. гравюру.)

§ 9. — Но вернемся к нашему повествованию. Следующим шагом в этом губительном нововведении после запрещения духовенству вторых браков было запрещение им вообще вступать в брак после рукоположения. Постановление такого рода было принято на соборе, состоявшемся в Анкире в Галатии в 314 г. Согласно этому постановлению, всем служителям запрещалось вступать в брак после рукоположения, кроме тех, кто при рукоположении ясно заявил о своем намерении жениться, как о неизбежном для себя. В таком случае кандидату давалось разрешение жениться, оберегавшее его от последующих порицаний за это. Если же кандидат на рукоположение уже был женат, он не обязан был отсылать жену, кроме следующих особых исключений, а именно: если он женился на «вдове, или разведенной, или блуднице, или рабыне, или актрисе». В любом из этих случаев жену следовало прежде отослать как условие рукоположения. Тот факт, что вдова, вышедшая замуж вторично, поставлена здесь в один разряд с блудницей или рабыней, показывает, что к этому времени брак настолько вошел в дурную славу, что вторые браки считались позором и бесчестьем.

Апостольские правила, 17: «Взявший вдову, или отвергнутую, или блудницу, или рабыню, или одну из сценических (актрису), не может быть епископом, пресвитером, диаконом или вообще принадлежать к священническому списку (клиру)».

На Никейском соборе, состоявшемся в 325 г., как рассказывает церковный историк Сократ, было предложено правило, требовавшее, чтобы все священнослужители, женившиеся до рукоположения, отстранились от своих жен или перестали с ними сожительствовать; и характер этого рассказа заставляет предположить, что это постановление, которое применительно ко всей Церкви называлось «новым законом», хотя для нескольких церквей оно не было новым, едва не было принято и, вероятно, было бы принято, если бы здравый смысл и правильное чувство одного из присутствовавших епископов не расстроили фанатизма остальных. Пафнутий, епископ Фиваиды, исповедник, потерявший глаз в недавнем гонении и сам подвижник, поднялся и с жаром отстоял честь и чистоту брака и настаивал на неуместности подобного закона, способного вовлечь многих в западню. На мгновение разум восторжествовал: предложение было оставлено, и неистовая партия не предприняла более ничего, кроме как вновь подтвердила установленное правило, или предание, согласно которому никто не должен вступать в брак после рукоположения.

Пострижение монахинь при принятии обета.

Чтение анафемы над теми, кто окажется неверным (своему обету).

Сократ Схоластик, «Церковная история», кн. I, гл. 11. Греческий отрывок см. у Гизелера, т. I, с. 279, прим. 4.

§ 10. — Несмотря, однако, на это решение собора, самые чрезмерные представления о мнимой святости и заслуге девства господствовали даже среди виднейших никейских отцов. Печальным доказательством этого, а равно и ранней порчи учения о спасении «благодатью через искупление, которое в Иисусе Христе» (Рим. 3:24), и вытекающей отсюда опасности полагаться на виднейших ранних отцов в вопросах христианской доктрины, служит следующий отрывок из толкования притчи о десяти девах, принадлежащего перу знаменитого и красноречивого Златоуста, епископа Константинопольского. Среди протестантских писателей «елей в светильниках» обычно понимался как знак начала Божественной благодати в сердце, то есть той подлинной набожности, которая отличает истинных христиан от простых притворщиков или исповедников на словах.

Объяснение Златоуста совсем иное: «Как! — говорит он. — Неужели ты не понял из примера десяти дев в Евангелии, что те, которые, хотя и преуспели в девстве, но не имели [добродетели] милостыни, были исключены из брачного пира? Поистине, мне стыдно, и я краснею и плачу, когда слышу о неразумной деве. Когда я слышу самое это имя, я краснею при мысли о той, которая, достигнув такой высоты добродетели, пройдя обучение девству, окрылив таким образом тело и вознеся его к небесам, состязаясь за награду с силами горними (ангелами), перенеся труд и поправ ногами огонь наслаждений, называется, и справедливо называется, неразумной, потому что, совершив труды большие (добродетели), оказалась недостаточной в меньших! Ибо огонь (светильников) есть девство, а елей есть милостыня. И как пламя, если ему не подается поток елея, угасает, так и девство, если при нем нет милостыни, гаснет. А кто же продавцы этого елея? Бедные, которые, чтобы получить подаяние, сидят у дверей церкви. И за сколько его можно купить? За сколько хочешь. Я не назначаю цены, чтобы, назначив ее, не исключить неимущих. Ибо купи его на столько, сколько у тебя есть. Есть ли у тебя денежка? Купи небо, ἀγόρασον τὸν οὐρανόν; не потому, что небо дешево, но потому, что Владыка снисходителен. Нет ли у тебя даже денежки? Подай чашу холодной воды, ибо Он сказал и так далее. Небо выставлено на продажу, и притом на рынке, а мы не обращаем на это внимания! Подай корку хлеба и получи обратно рай; подай малейшее и получи величайшее; подай тленное, получи нетленное; подай растлеваемое, получи нерастлеваемое. Если бы была ярмарка и в изобилии нашлись припасы по самой дешевой цене, все за бесценок, разве вы не собрали бы свои средства, не отложили бы другие дела и не обеспечили бы себе участие в такой торговле? Так почему же там, где речь идет о вещах тленных, вы проявляете такое усердие, а где о нетленных, такую вялость и такую склонность отставать? Подавай нуждающимся, чтобы даже если ты сам за себя не скажешь ни слова, тысяча языков говорила в твою защиту, а твои милостыни, встав, ходатайствовали за тебя. Милостыня есть выкуп души, λύτρον ψυχῆς ἐστιν ἐλεημοσύνη. И подобно тому как у церковных врат поставлены сосуды с водой для омовения рук, так и нищие сидят там, чтобы ты (через них) омывал руки своей души. Ты омыл водой свои осязаемые руки; омой руки своей души милостыней!»

Никейские отцы. Так обычно называют Афанасия, Василия, Златоуста, Григория Нисского, Григория Назианзина, Амвросия и других выдающихся церковных писателей, процветавших около времени Никейского собора.

§ 11. — «Но что же слышат эти девы после стольких трудов? — Не знаю вас! А это означает не что иное, как то, что девство, как бы велико ни было это сокровище, может оказаться бесполезным! Подумайте о них (неразумных девах): они остались за дверью после стольких трудов, после обуздания невоздержания, после состязания с небесными чинами, после презрения к благам настоящей жизни, после перенесенного палящего зноя, после того как они перескочили черту (в гимнасии), после того как они взлетели с земли на небо, после того как они не нарушили печати тела (выражение весьма значительное) и овладели образом девства (вечной идеей Божественной чистоты), после борьбы с ангелами, после попрания повелительных побуждений тела, после забвения природы, после достижения во плоти совершенств состояния бесплотного, после того как они обрели и удерживали великое и непобедимое достояние девства, после всего этого они слышат: Идите от Меня, не знаю вас!

Подумайте же, какого труда требует такой образ жизни! И все же даже те, кто перенес все это, могут услышать слова: Идите от Меня, Я никогда не знал вас! И смотрите, как велика добродетель девства, если сестрой ее служит милостыня! Нет ничего, что могло бы быть труднее, но она будет превыше всего. Потому эти (неразумные девы) и не вошли, что не имели вместе с девством милостыни! Итак, у тебя есть то действенное средство покаяния, милостыня, которая способна разорвать узы твоих грехов; но есть у тебя и путь покаяния еще более доступный, которым ты можешь освободиться от своих грехов. Молись каждый час!»

Златоуст, «Беседа III о покаянии».

Этот отрывок длинен, но ценен как доказательство того, что в так называемый никейский век заблуждения, позднее воплощенные в системе папства, достигли самых тревожных успехов. Павел говорил за три века до этого: «тайна беззакония уже действует» (2 Фес. 2:7), и теперь закваска порчи быстро распространялась на всю массу.

§ 12. — Наконец, к концу IV века Сириций, занимавший Римскую кафедру с 385 по 398 год, издал свои декреты, строго предписывавшие безбрачие духовенству, и несколько западных синодов повторили веления Рима. Поскольку римский епископ в то время еще не считался главой Церкви, эти законы, разумеется, не были приняты как обязательные для всех, и на Востоке в особенности, несмотря на суеверное почитание безбрачия, эти декреты, по словам Гизелера (т. I, с. 280), были отвергнуты.

Хотя декреты Сириция и его преемников в целом исполнялись в Риме и по всей Италии, большое число французских, немецких, испанских и английских священников еще несколько веков продолжало пользоваться той частью своего писаного права, которая была оставлена им Никейским собором, несмотря на усилия сменявших друг друга римских епископов и пап заставить их отказаться от этих прав и стать их послушными вассалами. Как слепо должно быть то предубеждение, которое не видит в этой непрестанной войне гордых римских прелатов (как до, так и после времени утверждения папского верховенства) против установленного самим Богом брака явного признака Антихриста; очевидного доказательства того, что папство в полном своем развитии есть то отступничество, о котором предсказывал св. Павел, описывая его как «Запрещая вступать в брак» (1 Тим. 4:3)! В последующих веках мы увидим ужасные пороки и почти всеобщую порчу нравов среди папского духовенства, возникшие из того, что было отброшено ясное повеление вдохновенного Слова: «Епископ же должен быть беспорочен, муж одной жены» (1 Тим. 3:2).

§ 13. — Учение римской церкви, запрещающее духовенству вступать в брак, столь очевидно противоречит Писанию, что едва ли нужно говорить хоть слово для его опровержения. Единственное, чему будет дивиться христианин, читающий Библию, это где они могут найти хотя бы тень довода, на котором можно было бы основать столь противоестественный и противный Писанию запрет. Единственное подобие довода, предлагаемое римскими авторами, приведено иезуитскими комментаторами Реймсского Завета* в их примечании к Тит. 3:6: «Если усердный читатель просмотрит всю древность, он найдет, что все достойные епископы и священники Церкви Божией были безбрачны или воздерживались от своих жен, если кто-либо из них был женат до поступления в клир. Таковы были и все апостолы после того, как последовали за Христом, как свидетельствует Иероним, утверждая, что Господь особенно любил Иоанна за его девство».

В своем примечании к 1 Тим. 3:2 они гнусно поносят тех, кто в раннюю пору принимал то же мнение, какое отстаивают Тейлор и Эллиотт в отрывке, приведенном в примечании ранее в этой главе. Я должен извиниться за грубость выдержки из этих папистских авторов. Она заслуживает того, чтобы ее привести как литературную диковину, и если уж приводить, то в точности как она есть. Вот их слова: «Некоторые епископы секты Вигилантия, то ли по ложному толкованию этого места, то ли по скверне своей плотской похоти, не принимали никого в клир, если тот сперва не женился, не веря, как говорит Иероним (против Вигилантия, гл. 1), что какой-либо неженатый человек живет целомудренно; показывая тем, сколь свято живут они сами, подозревающие дурное в каждом и не дающие таинства священства клирикам, пока не увидят, что у их жен большие животы, а дети плачут у материнской груди. Наши протестанты, хотя они и секты Вигилантия*, однако едва ли дойдут до такой степени, чтобы повелевать каждому священнику жениться. Тем не менее они тем хуже относятся к тем, кто не женится, и подозревают дурное в каждом неженатом человеке в Церкви, полагая дар целомудрия весьма редким среди них; и они не только ставят брачное состояние наравне с целомудренной безбрачной жизнью вместе с еретиком Иовинианом*, но осмеливаются порой говорить, что епископ или священник может лучше исполнять свой долг и свою должность, будучи женатым, нежели неженатым».

Они добавляют, что данное ими толкование «согласно лишь с практикой всей Церкви, определением древних соборов, учением всех Отцов без исключения и апостольским преданием». На это достаточно ответить, что апостол Петр был женат, ибо Новый Завет упоминает о его теще (Мф. 8:14), и нет никакого доказательства в Писании, что кто-либо из апостолов жил и умер безбрачным или отказывался жить со своими женами. Что до утверждения, будто духовенство в ранние века Церкви жило в безбрачии, достаточно, чтобы показать его вопиющую ложность, привести следующие немногие примеры из множества тех, которые легко можно было бы привести, женатых епископов и пресвитеров первых трех или четырех веков.

Реймсский Завет. Поскольку мне еще представится случай ссылаться на этот папистский перевод Нового Завета, замечу здесь, что он появился в 1582 году и был напечатан в Реймсе с обширными примечаниями римских авторов. Старый Завет был переведен, подобно Реймсскому Завету, не с оригинальных греческого и еврейского текстов, а с латинской версии, называемой Вульгатой. Он был напечатан в Дуэ, во Франции, в 1610 году, и по этой причине Реймсский Новый и Дуэский Старый Завет, ныне обычно переплетаемые вместе, называются Дуэской Библией. Папистские положения примечаний к Реймсскому Завету были убедительно опровергнуты в труде д-ра Уильяма Фулка, появившемся в 1617 году.

Вигилантий и Иовиниан. Эти два ранних реформатора, о которых так презрительно отзываются папистские авторы, хотя и жили уже в V веке, по своему просвещенному рвению в борьбе с искажениями христианства, уже распространенными в их время, достойны быть поставлены в один ряд с Уиклифом, Лютером или Кальвином. Главная ересь Иовиниана состояла, по словам Иеронима, в «этом отвратительном учении, что дева не лучше замужней женщины». Император Гонорий жестоко повелел бить его плетьми со свинцовыми наконечниками и сослать на пустынный остров, где он умер около 406 г. н. э. Вигилантий жил несколькими годами позже Иовиниана. Он был ученым и видным пресвитером христианской церкви и взялся за перо, чтобы противостоять растущему суеверию.

Его книга, которая, к несчастью, не пережила крушения времен, была направлена против института монашества, безбрачия духовенства, молитв за умерших и к мученикам, поклонения их мощам, празднования их бдений и возжигания перед ними свечей по обычаю язычников. Св. Иероним, почитаемый светочем Католической церкви и ревностный поборник всех этих суеверных обрядов, взялся опровергнуть Вигилантия, которого он называет «самым богохульным еретиком», и затем сравнивает его с гидрой, Цербером и прочими созданиями языческой мифологии, а заключает тем, что называет его орудием дьявола. Следующая краткая выдержка из ответа Иеронима удовлетворительно объяснит ересь Вигилантия: «Что почести, оказываемые гнилым костям святых и мучеников — их обожание, целование, обертывание в шелк и сосуды из золота, помещение в церквах и возжигание перед ними восковых свечей по обычаю язычников, — суть знамена идолопоклонства; что безбрачие духовенства есть ересь, а их обеты целомудрия — рассадник разврата: „Он называет воздержание ересью, а целомудрие — рассадником разврата“ (Иероним против Вигилантия); что молиться мертвым или просить молитв мертвых суеверно, поскольку души отошедших святых и мучеников пребывают ныне в некотором определенном месте, откуда не могут по своему желанию переместиться, чтобы быть всюду и внимать молитвам своих почитателей; что гробницам мучеников не следует поклоняться и не следует соблюдать их посты и бдения; и, наконец, что знамения и чудеса, которые будто бы совершаются их мощами и у их гробниц, не служат никакой доброй цели или пользе религии».

Таковы были кощунственные положения, как их называет Иероним, которые он не мог слушать с терпением и без величайшей скорби, и за которые он объявляет Вигилантия «отвратительным еретиком, изрыгающим свои мерзкие хулы против мощей мучеников, которые ежедневно творят знамения и чудеса». Он говорит ему: «войди в церкви этих мучеников, и ты очистишься от злого духа, который тебя одержит, и почувствуешь, что тебя жжет не тот восковой свет, который так тебя оскорбляет, но невидимое пламя, которое принудит беса, говорящего в тебе, признаться, что он тот самый, который изображал, быть может, Меркурия, или Вакха, или иное из языческих божеств». (См. Вводное рассуждение к «Свободному исследованию чудесных сил ранних веков» д-ра Конье Миддлтона, с. 132.) Это длинное примечание, но оно заслуживает занимаемого места как свидетельство того, что в очень ранние века не было недостатка в верных людях, протестовавших против растущих искажений, и как образец учения, а равно и духа некоторых из прославленных отцов Церкви, а следовательно, и опасности полагаться на них как на путеводителей в духовных вопросах.

§ 14. — Валент, пресвитер в Филиппах, упоминаемый Поликарпом, был женатым человеком.

Поликарп, «Послание к филиппийцам», п. 11.

Херемон, епископ Нила, глубокий старец, был женат. Он бежал с женой в Аравию во время гонения при тиране Максимине, где они оба погибли вместе, как сообщает нам Евсевий.

Евсевий, «Церковная история», кн. VI, гл. 42.

Сам Киприан также был женат, как признает Паджи, комментатор и исправитель Барониуса.

Паджи, «Критика на Барониуса», под 248 г., с. 248, п. 4.

Цецилий, пресвитер, через посредство которого Киприан обратился в христианство, был женатым человеком.

Понтий, «Жизнь Киприана».

Таков же был Нумидик, другой пресвитер Карфагена, о котором Киприан рассказывает нам следующую замечательную историю в своем тридцать пятом послании, или, как некоторые его нумеруют, сороковом: «Что во время Дециева гонения он видел, как его собственная жена вместе со многими другими мучениками была сожжена рядом с ним; сам же он, полусожженный, засыпанный камнями и оставленный как мертвый, был найден умирающим своей дочерью, которая вытащила его из-под обломков и вернула к жизни».

Нумидик, пресвитер, радостно смотрел на жену, прильнувшую к его боку, сожженную вместе с остальными, или, скорее, как я сказал бы, сохраненную. — Киприан, послание 35 или 40.

Григорий Назианзин, видный епископ, был отцом другого Григория, который стал его преемником, как явствует из речи, произнесенной последним в его честь. Он говорит: «Добрый и усердный епископ служит в священстве нисколько не хуже оттого, что женат, а скорее даже лучше и с большей способностью делать добро». О своей матери он говорит: «Что она была дана его отцу от Бога и стала не только его помощницей, но и его вождем и словом и делом, наставляя его на лучшее; и хотя во всем прочем ей надлежало быть ему подчиненной в силу права брака, в религии и благочестии она, не колеблясь, стала его вождем и учителем».

«Но она становится и вождем в делах и в слове на пути к наилучшему, ведя его собственным примером к благочестию и не стыдясь представить себя и наставницей». — Григорий Назианзин, «Надгробное слово отцу».

Из приведенных выше хорошо засвидетельствованных примеров брака духовенства в древнейшие века Церкви очевидно, что романисты не более опираются на пример первобытных времен, чем на Новый Завет, в своем противном Писанию и противоестественном запрете брака для духовенства.

См. Эллиотт, «О романизме», т. II, с. 427. Кроме вышеприведенных, д-р Эллиотт приводит большое число подобных примеров.

Глава 3. Происхождение римских заблуждений (продолжение). Поклонение Деве Марии

§ 15. — Мы уже видели чрезмерные мнения, которые существовали в IV веке относительно заслуги девства. Прежде чем показать естественный результат столь противных Писанию понятий в почти обожествлении Девы Марии, мы представим еще один образец того, как прелести риторики и чары красноречия употреблялись в ту пору, чтобы вознести до небес тех, кто посвятил себя девственной жизни. Он взят из трактата красноречивого Златоуста, то есть «златоустого». «Дева, когда она выходит из дому, должна являть себя как блистательный образец всей философии и повергать всех в изумление, словно с неба только что сошел ангел; или словно один из херувимов явился на земле и обращал на себя взоры всех людей. Так и все, кто смотрит на деву, должны быть приведены в восхищение и оцепенение при виде ее святости. И когда она идет, она движется словно по пустыне; а когда сидит в церкви, то в глубочайшем молчании, ее глаз не останавливается ни на чем из окружающего; она не видит ни женщин, ни мужчин, а лишь своего жениха; и кто не изумится ей? кто не придет в восторг, созерцая таким образом ангельскую жизнь, воплощенную в женском образе? И кто дерзнет приблизиться к ней? Где тот человек, который отважится коснуться этого пылающего духа? Нет, скорее все стоят в отдалении, волей или неволей; все застыли в изумлении, как если бы перед их глазами была масса раскаленного, сверкающего золота! Золото и само по себе, по природе, имеет блеск; но когда оно пропитано огнем, как оно удивительно, нет, даже грозно! И так, когда подобная душа обитает в теле, не только люди будут дивиться этому зрелищу, но и ангелы».

Если таковы были мнения, которых придерживались и которые высказывались об «ангельской добродетели» девства, мы не удивимся, узнав, что считалось верхом дерзости и нечестия сомневаться, расставалась ли когда-либо Дева Мария — ἀειπάρθενος (приснодева) — с этой драгоценной жемчужиной.

§ 16. — Около середины IV века, как видно из некоторых выражений у Епифания, Григория Нисского и Августина, возникло мнение, будто в иерусалимском храме жили девы, посвященные Богу, и что среди них Мария росла в обетах вечного девства. Ее брак с Иосифом первый из названных писателей называет лишь номинальным, а Иероним описывает Иосифа как аскета с юных лет.* Названные авторы и большинство их современников упорно отстаивали мнение, что Мария оставалась девой до самой смерти. Другие же, принимая более естественное толкование Мф. 1:25 и 13:55–56, утверждали, что впоследствии она жила в почетном супружестве с мужем и что у нее были другие дети.

Придерживавшихся этого мнения причисляли к еретикам и называли антидикомарианитами, то есть противниками чистоты Марии. Было бы забавно, если бы не было так прискорбно, наблюдать, какими причудливыми и ребяческими домыслами пользовались писатели этого века, стараясь утвердить мысль о вечном девстве Марии. Они даже приводили доводы, призванные доказать, что каким-то чудесным образом она родила Спасителя, не утратив девства, а некоторые брались показать, каким именно образом это совершилось. Так, Амвросий, толкуя Ис. 7:14, говорит: «Это та дева, которая зачала во чреве» и т. д. — «это дева, которая зачала, и дева, которая родила сына. Ибо пророк говорит не только то, что дева зачнет, но и то, что дева родит».

Затем, в свойственной тому веку причудливой манере прилагать Писание, он ссылается на Иез. 44:1–2 и спрашивает: «Но что это за врата святилища, врата внешние, обращенные на восток, через которые не войдет никто, кроме Господа Бога Израилева? Не Мария ли эти врата, через которые Искупитель вошел в мир? О ней написано: „Господь пройдет через них, и они будут затворены после родов“, ибо дева зачала и родила». Подобный причудливый намек на это место из Иезекииля есть и у Иеронима; он приведен в примечании, перевод которого, надеюсь, мне простят.*

* См. Гизелер, т. I, с. 273, прим. 13, где приведены ссылки и подлинные цитаты из названных отцов Церкви.

Гизелер, т. I, с. 287, прим. 25. — «Амвросий, Письмо 42, к папе Сирицию. Это дева, которая зачала во чреве: дева, которая родила сына. Ибо так написано: „Се, дева во чреве приимет и родит сына“; он сказал, что дева не только зачнет, но и родит. Что же за врата святилища, врата внешние, к востоку, которые остаются затворенными; и никто, говорит он, не пройдет через них, кроме одного Бога Израилева (Иез. 44:2)? Не эти ли врата, потому что Господь пройдет через них, и они будут затворены после родов; потому что дева зачала и родила. Иероним, Против пелагиан, кн. II (Соч., изд. Мартианэ, т. IV, ч. II, с. 512): Ибо один только Христос отверз затворенные врата девственного чрева, которые, однако, пребыли затворенными непрестанно. Это восточные врата затворенные, через которые один лишь Первосвященник входит и выходит и которые тем не менее всегда затворены».

§ 17. — Когда мы видим, с одной стороны, с каким рвением эти отцы Церкви отстаивают вечное девство Марии, а с другой — какие непомерные почести воздавались девственному состоянию, нам не приходится удивляться, что среди некоторых скоро утвердилась мысль, будто «матерь Божья», как ее теперь часто называли, и сама достойна почестей божественного поклонения. Поэтому около этого времени мы находим секту, особенным учением которой было то, что Деве Марии должно поклоняться и воздавать религиозные почести. Их называли коллиридианами — от «коллириды», лепешек, которые они приносили в дар Деве. Как ни естественно могло это заблуждение вырасти из взглядов тех, кого в ту эпоху считали правоверными отцами Церкви, все же то, что члены этой секты были заклеймены Епифанием и другими никейскими отцами как еретики, доказывает: папство нашего времени даже в тот развращенный век было бы сочтено ересью.

Если бы один из этих людей восстал сейчас из могилы и прошел по любой из католических стран Европы, он вскоре обнаружил бы повсеместную систему идолопоклонственного почитания Девы, гораздо более унизительную, чем та, которую они осуждали, потому что к ней присоединено идолопоклонственное употребление образов — вопиющее нечестие, в котором эти древние еретики не были обвинены.

§ 18. — В доказательство этого последнего утверждения сошлюсь на факт, отмеченный едва ли не всеми современными путешественниками: в Италии, Испании, Австрии и других папистских странах Европы обычно можно видеть изображения Девы с младенцем не только в церквах, но и на видных местах у дорог, где их выставляют для поклонения и обожания прохожих. Одни из этих римских идолов почитаются с большим благоговением, чем другие, и потому их посещает больше поклонников. Так, в Англии, земле наших отцов, до славной Реформации, освободившей ее от папства, существовало знаменитое изображение Девы в Уолсингеме, в графстве Норфолк. К нему приходили тысячи богомольцев из самых отдаленных частей острова, хотя подобные идолы были у них по соседству, а может быть, и в собственных домах, занимая то же место, что пенаты, или домашние боги древних язычников Греции и Рима. В Италии, где папство видно без прикрас, простой народ считает каждое из этих изображений отдельным предметом поклонения, и очень часто можно увидеть, как перед ними калабрийские музыканты исполняют свои народные благочестивые напевы, особенно в канун и в самое Рождество, тешась мыслью, что мелодии те же, какие играли пастухи при воплощении Спасителя на равнинах Вифлеема.

Недавний путешественник по Италии рассказывает случай, показывающий, что к изображениям относятся как к настоящим предметам поклонения и обращаются с ними так, словно они в самом деле сознают воздаваемые им идолопоклонственные почести, хотя, как выразительно сказано в Писании, «Есть у них уста, но не говорят: глаза есть у них, но не видят: Есть у них уши, но не слышат: носы есть у них, но не обоняют: Есть у них руки, но не осязают: ноги есть у них, но не ходят: и не говорят они горлом своим. Те, которые делают их, подобны им; так же и каждый, кто надеется на них.» (Пс. 113:13–16). По словам этого путешественника,* в Риме «в народе принято думать, что Дева Мария большая любительница и превосходный знаток музыки. Это сведение я получил, — говорит он, — рождественским утром, когда смотрел на двух бедных калабрийских дудочников, которые изо всех сил старались угодить ей и младенцу на ее руках. Они играли целый час перед одним из ее изображений, стоящим на углу улицы. Все остальные статуи Девы, поставленные на улицах, получают такую же серенаду каждое рождественское утро. Когда я стал расспрашивать, что означает этот обряд, мне сообщили упомянутую особенность ее нрава. Мой осведомитель был паломник; он стоял и слушал дудочников с великим благочестием. Он сказал мне тут же, что вкус Девы слишком утончен, чтобы она находила большое удовольствие в игре этих бедных калабрийцев, которая предназначена главным образом для младенца; и просил меня заметить, что мелодии простые и безыскусные, такие, какие, естественно, должны нравиться слуху ребенка его возраста». Прилагаемая гравюра прекрасно изображает такую сцену, какая описана в приведенном выше любопытном отрывке из сочинения д-ра Мура. (См. гравюру.)

* Д-р Мур, «Взгляд на общество и нравы в Италии».

§ 19. — Хотя прошло много столетий, прежде чем столь грубое идолопоклонство стало практиковаться даже в отступническом Риме, уже в V веке многие обстоятельства вели к этому идолопоклонственному почитанию Девы Марии. В V веке возник спор о том, какой титул надлежит ей давать, и этот спор по своим последствиям, вероятно, больше всего другого способствовал усилению суеверного благоговения, с каким к ней давно относились. Поводом к спору послужил пресвитер Анастасий, друг Нестория. В публичной проповеди, произнесенной в 428 г., этот пресвитер горячо выступил против титула Θεοτόκος, то есть «Богородица» (матерь Божья), которым Деву Марию теперь часто величали. В то же время он высказал мнение, что ее скорее следует называть Χριστοτόκος, то есть матерью Христа, поскольку Божество не может ни родиться, ни умереть и, следовательно, только Сын Человеческий мог получить рождение от земного родителя. Несторий одобрил эти мысли, разъяснял и защищал их в нескольких проповедях.

Итогом так называемого несторианского спора было то, что на третьем вселенском соборе, который состоялся в Эфесе в 431 г. и на котором председательствовал Кирилл, могущественный и властный противник Нестория, это учение было осуждено, а его защитник заклеймен как второй Иуда, низложен с епископского сана и отправлен в изгнание, где и окончил дни в пустынях Фиваиды в Египте.* Этот спор, как справедливо замечает Гизелер, впервые привел людей к тому, чтобы поставить Деву Марию над всеми прочими святыми как «матерь Божью». Тем, кто размышляет о естественной склонности жарких споров доводить людей до крайностей, не покажется удивительным, что отныне в честь «блаженной Девы», «матери Божьей» и «присно Девы» говорилось и делалось гораздо больше, чем в любой прежний период. Среди образов, которыми теперь стали украшать великолепные церкви, изображение Девы Марии с младенцем Иисусом на руках вследствие несторианского спора заняло первое и главное место.

* Об императоре Константине Копрониме, который жил более чем через триста лет после Нестория, рассказывают забавный анекдот, хорошо показывающий, какое неразумное значение веками придавали этим пустым спорам о словах. Надо помнить, что в этом споре обе стороны были строго ортодоксальны в современном смысле слова. Обе стороны признавали, что Иисус Христос есть Бог, а также человек; что Его человеческая природа родилась от Девы, а Его божественная природа существовала от вечности; обе стороны признавали различие двух природ и их соединение в лице Христа. В чем же тогда было различие? Оно могло заключаться только в выражениях. И все же этот знаменитый вопрос зажег в Церкви пожар и стал на Востоке источником бесконечных бедствий, ненависти, насилия и преследований. Однажды император спросил патриарха Константинопольского: «Какой был бы вред в том, чтобы называть Деву Марию матерью Христа?» «Да хранит Бог ваше величество, — поспешно и с сильным волнением ответил патриарх, — от такой мысли! Разве вы не видите, как за это предан анафеме Несторий всей Церковью?» «Я спросил лишь для собственного сведения, — ответил император, явно встревоженный, — но пусть это не идет дальше».

§ 20. — В следующем столетии в ее честь были установлены два праздника: festum purificationis, то есть праздник «Очищения блаженной Девы Марии», 2 февраля (день Свечей, Candlemas), и festum annunciationis, праздник Благовещения, 25 марта, который в народе называют Днем Богоматери (Lady Day).† Мосгейм не без основания говорит, что первый из этих праздников был учрежден с целью «унять беспокойство обращенных язычников, огорченных утратой своих луперкалий, или празднеств бога Пана, которые прежде справлялись в феврале».* Второй столь же хорошо заменил праздник древней языческой богини Кибелы, которой прежде был посвящен день 25 февраля, или День Богоматери. Между языческим поклонением Кибеле и папистским поклонением Деве действительно есть сильное сходство во многих отношениях. Тот же титул «царицы небесной», который паписты часто прилагают к Марии, древние римляне обычно прилагали к Кибеле.

† Бингем, «Древности [христианской церкви]», т. IX, с. 170.

* См. Мосгейм, VI в., ч. 2, гл. IV.

Глава 4. Происхождение римских заблуждений (продолжение). Монашество

§ 21. — Монашество, как и большинство характерных примет Антихриста, несет на себе самые несомненные следы языческого происхождения. Египет, тучная почва, на которой оно возросло, издавна был плодовитым родителем племени угрюмых, человеконенавистнических отшельников. Именно в этой стране зародилась эта мрачная дисциплина; и можно заметить, что Египет во все времена, словно по неизменному закону или предрасположению природы, изобиловал людьми меланхолического склада и порождал, соразмерно своей величине, больше угрюмых душ, чем любая другая часть света. Именно здесь преимущественно обитали ессеи и терапевты, эти мрачные и угрюмые секты, задолго до пришествия Христа, а также многие другие из аскетического племени, которые, ведомые некоторой меланхолической складкой ума и обманчивым представлением, будто своими лишениями они становятся угоднее Божеству, удалялись от человеческого общества и от всех невинных радостей и удобств жизни.

Страбон, Арриан, Диодор Сицилийский, Порфирий, а также некоторые из отцов Церкви, особенно Климент Александрийский и Августин, сохранили попутные сведения о философии и нравах индийских и египетских гимнософистов, вполне достаточные для того, чтобы отождествить древний и более новый — буддийский и христианский — аскетический институт. Эти поборники божественной философии, подобно своим христианским подражателям, ходили почти нагими; обитали в пещерах или расселинах скал; совершенно воздерживались от животной пищи; исповедовали нерушимое девство; совершали покаяния; большую часть времени проводили в безмолвном созерцании; налагали на учеников молчание и безусловное послушание; исповедовали учение, что совершенство человеческой природы состоит в уничтожении страстей и всякого чувства, насажденного природой, будь то в телесном или в умственном устройстве: отречение было для них единственным пределом мудрости и добродетели, а поглощение человеческой души бездной божественного разума было счастливой целью нынешнего порядка для чистых и мудрых.

§ 22. — Теперь можно было бы разумно предположить и ожидать, что система учения и практики такого рода, если уж она вообще подпадала под могучее влияние христианства, должна была претерпеть какие-то значительные изменения; но на деле этого не произошло: несколько принятых оборотов речи и другое наречие, или жаргон, составляют почти все различие, отличающее древнего гимнософиста от христианского анахорета. Наиболее строгие и героические из христианских анахоретов обходились без всякой одежды, кроме рогожи или нескольких пальмовых листьев вокруг чресл. Большинство из них не употребляло воды для омовения; они, как правило, не мыли и не меняли одежды, однажды надетой; так, святой Антоний завещал Афанасию шкуру, в которую его священная особа была завернута полвека. Они также позволяли отрастать бородам и ногтям и порой становились столь волосатыми, что их в самом деле принимали за гиен или медведей. Едва ли нужно говорить, что безбрачие было первым законом этого установления, а самое строгое воздержание — вторым.

В какое именно время пустыня сменила языческих обитателей на христианских, установить нелегко. В иных случаях, без сомнения, те самые лица, которые начали свой путь как языческие гимнософисты, заканчивали его как христианские анахореты. Но чаще, вероятно, опустевшая келья или пещера дикого философа переходила во владение того, кто, узнав евангелие в соседних городах, обратился к ангельской жизни вследствие гонений или разочарований в любви или в делах.*

* См. Тейлор, «Древнее христианство», с. 426 и далее, со ссылками на древние источники.

§ 23. — Наиболее примечательные ранние примеры этого мрачного фанатизма, известные нам, — это Павел-отшельник, который во время гонения при Декии, около 250 г., удалился в безлюдные пустыни Египта и более девяноста лет вел там жизнь, более достойную дикого зверя, чем человека; Антоний, египтянин, считающийся основателем монашеского установления (потому что он первым объединил монахов в организованные общины), который поселился в пустынях Египта на двадцать или тридцать лет позже Павла и умер в 356 г. в возрасте 105 лет; и Иларион, юноша-сириец, который поселился на песчаном берегу между морем и топью, примерно в восьми милях от Газы в Палестине, где около сорока восьми лет упорствовал в самом суровом покаянии.

Под влиянием этих выдающихся примеров огромные толпы людей удалились в пустыню, и бесчисленные монастыри были основаны в Египте, Эфиопии, Ливии и Сирии. Об иных египетских аббатах говорят, что под их личным руководством находилось пять, семь и даже десять тысяч монахов; а Фиваида, равно как и некоторые места в Аравии, по сообщениям, была буквально переполнена отшельниками. Говорят, что в Египте одновременно можно было найти около ста тысяч человек всех сословий. Западная церковь, вероятно, не могла похвалиться такими роями. Несомненно, однако, что, хотя в одной стране воодушевление могло быть слабее, чем в другой, оно действительно охватило Церковь вселенскую, насколько позволяют проследить его возникновение и развитие дошедшие до нас материалы церковной истории.

На западе Мартин Турский основал монастырь в Пуатье и тем самым ввел монашеские установления во Франции. Его монахи были по большей части из знатных семей и подчинялись величайшим лишениям как в пище, так и в одежде; и так быстро они умножались, что на его похоронах присутствовало 2000 из них. В других странах они, по-видимому, росли в такой же пропорции, и о распространении монашества говорили, что оно сравнялось по быстроте и повсеместности с самим христианством. Каждая провинция, а со временем и каждый город империи были наполнены их множащимися толпами.

§ 24. — Характер этого фанатизма можно понять из похвального слова монашеской жизни, составленного около середины IV века Григорием Назианзином. Среди этих людей, говорит он, были такие, «кто обременял себя железными цепями, чтобы подавить свою плоть; другие запирались в хижинах и не показывались никому; некоторые по двадцать дней и двадцать ночей оставались без пищи, нередко подражая половине поста нашего Господа; один, как говорят, вовсе воздерживался от речи и хвалил Бога лишь мысленно; а другой проводил целые годы в церкви с простертыми руками, подобно одушевленной статуе, ни разу не позволяя себе уснуть».

См. Флери, «Церковная история», кн. XVI, гл. 51.

Одним из самых прославленных случаев монашеского покаяния, о каких сохранились сведения, является случай св. Симеона, как угодно называть его папистам. Он был родом из Сирии и посвятил себя монашеской жизни, в добродетелях которой, как полагают, превзошел всех своих предшественников. Нам рассказывают, что он прожил тридцать шесть лет на столпе, воздвигнутом на вершине высокой горы в Сирии, откуда и получил имя Симеона Столпника, или Стилита (от греческого στῦλος, «столп»). С этого столпа, как говорят, он никогда не сходил, кроме тех случаев, когда переходил на другой, что он делал четыре раза, заняв таким образом всего пять столпов. На последнем столпе, который был выше всех прежних, высотой в шестьдесят футов при ширине в три, он, по преданию, оставался пятнадцать лет без перерыва, зимой и летом, днем и ночью, под открытым небом, подвергаясь всем невзгодам погоды в климате, где бывают резкие и внезапные перемены, от знойной жары до пронизывающего холода.

Говорят, что он всегда стоял, так как ширина столпа не позволяла ему лечь. День до трех часов пополудни он проводил в размышлении и молитве; с этого часа до заката он обращался с речами к народу, который стекался к нему со всех стран, а затем отпускал людей со своим благословением. Женщин он ни под каким видом не допускал в свои пределы, даже собственную мать, которая, как рассказывают, умерла на третий день после своего прихода от огорчения и скорби из-за отказа впустить ее. Чтобы показать, как неутомим он был во всем, что служило славе Божией и благу человечества, он ежедневно тратил много времени на примерное упражнение: кланялся так низко, что лбом касался пальцев ног, и делал это так часто, что один человек, приходивший посмотреть на него, как повествует Феодорит, древний церковный историк, насчитал не менее 1244 поклонов, после чего, утомившись считать больше, чем святой кланяться, оставил это занятие.

Желающие ознакомиться с более подробным рассказом об этих несчастных фанатиках и с нелепыми легендами об их удивительных чудесах могут обратиться к «Церковной истории» Феодорита; к Иерониму, «Жизнь Павла Пустынника»; к Миддлтону, «Свободное исследование о чудесных силах» и т. д., с. 164–168; и к Тейлору, «Древнее христианство», с. 461 и далее.

За такие бессмысленные и отвратительные подвиги эта бедная жертва суеверия была внесена в календарь святых, и по сей день, когда бы римские писатели ни упоминали об этом знаменитом столпнике, они говорят о нем с величайшим благоговением как о св. Симеоне.

§ 25. — Почти до самого конца V века монахи, как правило, жили лишь в уединенных убежищах и, считаясь мирянами, не помышляли о том, чтобы занять какое-либо место среди священнического сословия. Теперь же они оказались в положении, позволявшем им претендовать на видное место среди столпов христианской общины. Заблуждавшееся благочестие многих побудило их воздвигать для монахов и святых дев обширные и удобные здания, более похожие на дворцы государей, чем на грубые кельи первых иноков; и ко времени папского верховенства эти монастыри были многочисленны и могущественны, особенно вблизи больших городов. Монахи, жившие в этих обителях, назывались киновитами, от двух греческих слов, означающих «жить сообща».

Когда эти просторные здания наполнялись многочисленным братством, которым управлял видный и уважаемый аббат (это слово происходит от сирийского слова, означающего «отец»), нередко возникала ревность между аббатом, с одной стороны, и епископом, в епархии которого находилось аббатство, с другой, ибо вначале аббат и монахи были духовно подчинены именно епископу. Из этой взаимной ревности рождались обиды, а порой дело кончалось ссорами и оскорблениями. В таких случаях аббаты оказывались в унизительном положении: они были обязаны канонически повиноваться тому, кто как местный ординарий был с ними во вражде. Чтобы избавиться от этих неудобств, настоящих или мнимых, и стать независимыми от своих соперников, они один за другим обращались к Риму с просьбой освободить их от этого рабства, как они его называли, приняв их под защиту св. Петра. Предложение было с жадностью принято в Риме. Этот расчетливый двор сразу увидел, что ничто не может лучше послужить укреплению папской власти. Всякий, кто получает привилегии, вынужден, чтобы сохранить их, поддерживать власть того, кто их даровал.

§ 26. — Очень скоро все монастыри, большие и малые, аббатства, приорства и женские обители были изъяты из-под юрисдикции епископов. Последние два вида были монастырями низшего разряда и часто подчинялись какому-нибудь аббатству. Даже капитулы соборов, состоявшие большей частью из монашествующих, под такими же предлогами добились изъятия. Наконец были изъяты целые ордена, такие как бенедиктинцы, основанные в VI веке, и другие. Это в огромной мере увеличило власть понтификов: теперь у них повсюду оказалось нечто вроде дисциплинированных войск, которых защищало и оберегало папство и которые, в свою очередь, были его защитниками и охранителями и служили соглядатаями как за епископами, так и за светскими властями. Они сделали дело папы своим собственным и представляли его невежественной толпе чем-то вроде бога; над этой толпой они приобрели огромное влияние благодаря широко распространенному представлению о святости монашеского чина. Вместе с тем следует заметить, что эта неприкосновенность монахов стала плодородным источником распущенности и беспорядка и породила большую часть пороков, в которых их впоследствии так справедливо обвиняли.

См. Кэмпбелл, «Лекции по церковной истории», с. 325.

До своего возведения на Римскую кафедру Григорий I сам был аббатом монастыря и требовал от монахов строжайшего соблюдения правил бедности, целомудрия и безоговорочного послушания. Случай суеверной и, как нам кажется, бесчеловечной суровости по отношению к одному из них рассказан самим Григорием; он заслуживает упоминания как иллюстрация характера Григория и духа того суеверного века. Монаха звали Юст; до поступления в монастырь он занимался врачеванием и день и ночь ухаживал за Григорием во время его долгой болезни. Заболев сам, он на пороге смерти открыл своему брату, мирянину, что у него в келье спрятаны три золотые монеты. Несколько монахов подслушали его и, обыскав келью, нашли после долгих поисков, от которых ничто не могло укрыться, три монеты, спрятанные в лекарстве, и принесли их Григорию.

Так как по уставу монастыря ни один монах не должен был иметь ничего в личном владении, аббат, желая привести умирающего к должному сознанию его вины и в то же время удержать остальных от подражания его примеру наказанием, строго запретил прочим монахам оказывать ему какое бы то ни было утешение или помощь в смертных муках и даже приближаться к нему. Не довольствуясь этой бесчеловечной суровостью, он потребовал, чтобы брат несчастного монаха дал ему знать, что тот умер, избегаемый, ненавидимый и презираемый всеми своими братьями. И на этом он не остановился, но, выйдя за всякие пределы, приказал, как только умирающий испустит дух, бросить его тело на навозную кучу и вместе с ним три золотые монеты, а все монахи при этом громко восклицали: «Деньги твои да будут в погибель с тобою!»

Григорий, «Диалоги», кн. IV, гл. 55.

§ 27. — В век столь темный, как тот, что породил папство, можно было ожидать, что вновь учрежденные монашеские общины произведут сотни мрачных исповедников, которых легковерное благочестие невежественной и суеверной толпы возведет в ранг святых. Так оно на деле и оказалось. В VI веке, по словам Мосгейма, те, кто хотел внушить обязанности христианства, показывая примеры благочестия и добродетели тем, для кого предназначались их наставления, писали с этой целью жития святых; и биографов было немало, как среди греков, так и среди латинян. К этому разряду следует отнести Эннодия, Евгиппия, Кирилла Скифопольского, Дионисия Малого, Когитоза и других.

Но как бы благочестивы ни были намерения этих жизнеописателей, нельзя не признать, что исполнили они их самым жалким образом. Ни образцов разумного благочестия не найти среди тех мнимых достойных мужей, которых они предлагают христианам для подражания. Они развлекают читателей гигантскими баснями и пустыми романами; примеры, которые они выставляют, это примеры некоторых бредящих фанатиков, названных ими святыми, людей с развращенным и извращенным рассудком, которые совершали насилие над разумом и природой ужасами безмерной суровости в собственном поведении и жестокостью тех странных и бесчеловечных правил, какие они предписывали другим. Ибо как становились эти люди святыми?

Тем, что морили себя голодом с безумным упорством и твердо, настойчиво переносили бесполезные лишения голода, жажды и непогоды; тем, что бегали по стране как сумасшедшие, в рваных одеждах, а иногда полуголые, или запирались в тесном пространстве, где оставались недвижимы; тем, что подолгу стояли в определенных позах с закрытыми глазами в исступленном ожидании божественного света. Все это считалось святым и славным; и чем дальше какой-нибудь честолюбивый фанатик отступал от велений разума и здравого смысла и чем более подражал диким жестам и бессвязному поведению идиота или помешанного, тем вернее были его виды на видное место среди героев и полубогов развращенной и выродившейся церкви.

См. Мосгейм, VI век, ч. 2, гл. III.

Глава 5. Происхождение римских заблуждений (продолжение). Почитание святых и мощей и т. д.

§ 28. — Призывание святых есть еще одна из противоречащих Писанию практик папства, которое хвалится тем, что она возникла раньше папского верховенства. В наше время это идолопоклоннические почести, воздаваемые созданным существам, достигли в Римской церкви такой высоты, что почти совершенно вытеснили поклонение Творцу; и всякий, кто потрудится заглянуть в папистскую молитвенную книгу, увидит, что на каждую мольбу, обращенную к Божеству, приходится множество молений, обращенных к святым.

По всей вероятности, этот обычай складывался постепенно из почестей, которые в ранние века воздавались мученикам; и те, кто в III или IV веке закладывал таким образом основание этой системы идолопоклонства, мало представляли себе, какое громадное здание суеверия будет на нем воздвигнуто. Быть может, было бы слишком сурово огульно осуждать тех первых христиан, которые, побуждаемые уважением к добродетелям своих погибших братьев, имели обыкновение собираться вокруг их могил, оплакивать свою потерю и возносить мольбы к общему Богу и Отцу мучеников, умерших, и страждущих, живых. Со временем, однако, подобающее почтение, с которым относились к этим свидетелям об Иисусе, возросло до своего рода идолопоклоннического поклонения, и богослужения, совершаемые над их гробницами, стали считаться обладающими особой святостью и силой. Эта мысль росла так быстро, что уже во времена Константина мы находим, что над их могилами в некоторых случаях воздвигались величественные церкви, а где это было невозможно, какая-нибудь реликвия, подлинная или воображаемая, одного из этих святых помещалась со всей подобающей торжественностью в великолепных зданиях, воздвигнутых в их честь.

Евсевий, «О жизни Константина», кн. III, гл. 48.

§ 29. — Флери, знаменитый римско-католический церковный историк, рассказывает, что однажды, в 386 году, св. Амвросий, собираясь освятить церковь в Милане, был остановлен тем, что у него не было мощей мучеников, которые следовало положить в алтари, и тогда «тотчас сердце его возгорелось в нем, в предчувствии, как он ощутил, того, что должно было случиться». Далее историк сообщает нам, что Бог открыл ему во сне место, где находятся тела св. Гервасия и св. Протасия. «Найдя их гробницы, обнаружили два скелета необыкновенно большого роста, со всеми целыми костями, вокруг было много крови, а головы были отделены от тел. Тела уложили, поместив каждую кость на подобающее место, покрыли их полотнами и возложили на носилки. Так были они перенесены под вечер к базилике св. Фавсты, где всю ночь совершались бдения и несколько одержимых получили возложение рук. В тот день и в следующий было большое стечение народа, и тогда старики вспомнили, что некогда слышали имена этих мучеников и читали надпись на их гробнице. На следующий день мощи были перенесены в Амвросиеву базилику», то есть в церковь св. Амвросия в Милане.

Флери, «Церковная история», кн. XVIII, гл. 48.

Флери, «Церковная история», кн. XVIII, гл. 46.

Мысль о том, что церковь не может быть освящена без мощей, стала до такой степени всеобщей, что собор в Константинополе постановил разрушать те алтари, под которыми не найдено мощей.

Та же необходимость помещать мощи в алтарь римских церквей для их надлежащего освящения отстаивается и по сей день. Неважно, как мала частица предполагаемого святого праха того святого, которому посвящается церковь: зуб, ноготь на ноге, волос, капля крови или сохраненная слеза из глаза; годится что угодно, лишь бы это было окрещено или объявлено подлинным его непогрешимым святейшеством, папой. По прибытии надлежащим образом удостоверенной реликвии ее торжественным шествием, в облачениях, несут священники к алтарю, в котором она должна быть положена, и по прибытии на место назначения она вкладывается руками самого епископа в приготовленное для ее принятия место.

На первой из прилагаемых гравюр изображено шествие с мощами к церкви, а на другой епископ в момент закрытия святого вклада внутри алтаря. Прежде чем сделать это, он знаменует гробницу с четырех сторон крестным знамением. Это и есть освящение гробницы. Затем он с величайшим благоговением кладет ларец с мощами, что должно совершаться с непокрытой головой, дабы лучше засвидетельствовать перед собранием почтение, с которым относятся к обряду. После этого читается антифон, во время которого священнодействующий, все еще без митры, кадит мощам, а затем надевает ее, берет правой рукой камень, который должен быть положен поверх гробницы, обмакивает большой палец другой руки в миро и делает крестное знамение посреди камня с той стороны, которая будет обращена к мощам, чтобы освятить его с этой стороны.

Антифоны и «Оремус» («Помолимся») тотчас следуют по обычаю. После этого священнодействующий укрепляет камень на гробнице, каменщики заканчивают работу, и священнодействующий освящает его крестным знамением, которое с благоговением совершается на камне. (См. гравюру.)

Мощи, несомые в процессии к церкви для освящения.

Закрытие мощей в алтаре.

§ 30. — Вернемся к происхождению этих суеверий. В Египте около IV и V веков был принят еще один способ выражать почтение христиан к земным останкам усопших святых. В этой стране, по словам Гизелера, христиане стали бальзамировать тела почитаемых святых и хранить их в своих домах. Поскольку общение с мучениками оказалось таким образом связанным с присутствием их телесных останков, последние стали выкапывать из могил и помещать в церквах, особенно под алтарями; и народное чувство, получив теперь видимый предмет, который его возбуждал, стало более исступленным и суеверным, чем когда-либо. Мнение о действенности заступничества тех, кто принял мученическую смерть, теперь соединилось с верой в возможность непосредственно общаться с ними; вера эта основывалась отчасти на распространенном языческом представлении, будто души усопших всегда витают вокруг тел, которые они прежде населяли, а отчасти на взглядах на прославленное состояние мучеников, которым приписывалось нечто вроде вездесущия.

Начало этим представлениям можно проследить до Оригена, и его последователи первыми стали обращаться к мученикам в своих проповедях с воззваниями и просить их заступничества. Но как ни были ораторы в этом отношении несколько чрезмерны, их далеко превзошли поэты, которые вскоре подхватили эту тему и не могли найти выражений, достаточно сильных для описания могущества и славы мучеников. Теперь христиане лишь изредка обращали свои молитвы к Богу; обычным способом стало молиться лишь какому-нибудь святому о его заступничестве. С этим поклонением святым соединилось множество языческих обычаев. Люди избирали себе святых покровителей и посвящали им церкви для их почитания.

Язычники, которых христиане привыкли упрекать в поклонении умершим людям, теперь нашли обширный повод для ответного упрека. По мере того как люди ощущали нужду в таком заступничестве, они стремились умножить число заступников. Мученики, прежде неизвестные, по легендам того времени, объявляли о себе в видениях, другие указывали место своего погребения, и народ был расположен считать всякую безвестную могилу местом погребения мученика.

См. Гизелер, т. I, с. 283, со ссылками на древние источники.

Сульпиций Север, «О жизни Мартина», гл. XI.

§ 31. — В качестве образцов призываний, обращавшихся к святым во второй половине IV века, можно сослаться на надгробные речи красноречивого Григория Назианзина о мученике Киприане, епископе Карфагенском, и о его собственном отце. В конце первой он обращается с молитвой к св. Киприану, в которой умоляет о помощи и защите прославленного мученика, «чтобы тот помог ему в управлении его паствой». В последней он говорит, что не сомневается: его покойный отец, «будучи теперь гораздо ближе к Богу, своим заступничеством делает для своей паствы гораздо больше, чем делал на земле своим учением». Известный римско-католический историк Дюпен, комментируя эту речь, произнесенную около 381 года н. э., замечает, что «Церковь во времена св. Григория Назианзина верила, что мученики и святые уже наслаждаются вечным блаженством и созерцанием Бога; что они пекутся о людях на земле; что они ходатайствуют за них и что весьма полезно молиться им для получения благ духовных и временных».

Дюпен, «Жизнь и сочинения первых отцов Церкви», т. II, с. 167.

Однако следует заметить, что в ту эпоху этот идолопоклоннический обычай римской церкви находился еще в зачаточном состоянии. Между страстными обращениями ораторов и поэтов к духам умерших мучеников во времена Григория и Василия и регулярными литургическими молитвами святым, включенными в твердые формы богослужения в позднейшем поколении и сохраняемыми в самых худших формах идолопоклонства и поклонения твари вплоть до наших дней, лежит огромная разница.

§ 32. — Надо помнить и то, что тогда еще не возникла антихристианская мерзость поклонения образам. «В IV веке, — говорит Гизелер, — поклонение образам еще почиталось мерзостью, языческим обычаем». Доказательством тому служит любопытное письмо Епифания Иоанну Иерусалимскому, написанное ближе к концу этого века; в нем он пишет следующее: «Войдя в церковь в одной палестинской деревне, называемой Анаблата, я увидел там завесу, подвешенную у дверей и расписанную изображением то ли Иисуса Христа, то ли какого-то святого, ибо не помню, чей это был образ; но, видя, что вопреки авторитету Писания в церкви Иисуса Христа находится человеческое изображение, я разорвал ее в клочья и приказал тем, кто заботился об этой церкви, похоронить тело вместе с завесой. А когда они в ответ что-то проворчали, что, дескать, „раз уж он пожелал разорвать завесу, пусть найдет другую“, я пообещал им другую и теперь исполняю это обещание».

Из этого письма мы узнаем, что в то время осуждалось не только поклонение образам, но и самое их употребление в церквах. Поскольку рассказ Мосгейма о развитии этого и родственных ему унизительных суеверий, начиная со времен отцов Никейского собора и вплоть до утверждения папского верховенства, столь выразителен и столь верен, я предложу читателю сжатое изложение его замечаний. Огромная вереница различных суеверий, говорит он, постепенно заняла место истинной религии и подлинного благочестия. Этот гнусный переворот был вызван разными причинами. Смехотворная торопливость в принятии новых мнений, нелепое желание подражать языческим обрядам и смешивать их с христианским богослужением и праздная склонность, свойственная большинству людей, к пышной и показной религии — все это содействовало утверждению царства суеверия на развалинах христианства.

Так, предпринимались частые паломничества в Палестину и к гробницам мучеников, как будто только там можно было обрести священные начала добродетели и верную надежду на спасение. Как только суеверию, не знающему границ, была дана воля, нелепые представления и праздные обряды стали умножаться с каждым днем. Пыль и земля, привезенные из Палестины и других мест, славных своей мнимой святостью, переходили из рук в руки как самые сильные средства против натиска злых духов и продавались и покупались по огромным ценам.

§ 33. — Публичные шествия и молебствия, посредством которых язычники старались умилостивить своих богов, были теперь приняты в христианское богослужение и во многих местах совершались с великой пышностью и великолепием. Силы, которые прежде приписывались языческим храмам, их очищениям, статуям их богов и героев, стали теперь приписываться христианским церквам, святой воде, освященной определенными молитвенными формулами, и изображениям святых людей. И те же привилегии, которыми первые пользовались во мраке язычества, были даны последним при свете Евангелия, или, вернее, под тем облаком суеверия, которое затмевало его славу. Правда, образа еще не были очень распространены, а статуй не было вовсе. Но вместе с тем столь же несомненно, сколь нелепо и чудовищно, что поклонение мученикам постепенно строилось по образцу тех религиозных служений, которые воздавались богам до пришествия Христа.

§ 34. — Среди прочих печальных последствий эти суеверные понятия широко распахнули дверь для бесконечных обманов тех гнусных мошенников, которые настолько были лишены всяких правил, что обогащались за счет невежества и заблуждений народа. Искусно распускались слухи о чудесах и знамениях, будто бы совершающихся в определенных местах (уловка, которой часто пользовались языческие жрецы), и цель этих слухов состояла в том, чтобы привлекать толпы простонародья к этим местам и злоупотреблять его легковерием. Эти хитрости обычно удавались, ибо невежество и тугодумие народа, которому все новое и необычное кажется чудесным, делали его легкой добычей этой мерзкой уловки. И это не все: иные гробницы ложно выдавали за могилы святых и исповедников; список этих святых пополнялся вымышленными именами, и даже разбойников превращали в мучеников. Некоторые закапывали кости умерших в каких-нибудь уединенных местах, а затем утверждали, что им было во сне божественно указано, что там лежит тело некоего друга Божьего. Многие, особенно из монахов, разъезжали по разным провинциям и не только с самой наглой бесстыдностью продавали свои поддельные мощи, но и обманывали взоры толпы нелепыми схватками со злыми духами или демонами.

Эти позорные обманы и мошенничества действительно были свойственны папству во все века. Одна из черт в боговдохновенном описании человека греха состоит в том, что его пришествие будет «Именно того чье пришествие – по действию Сатаны, со всякой силой и знамениями и чудесами лживыми, И со всей обманчивостью неправедности в тех, кто погибает; потому что они не приняли любви истины, чтобы спастись.» (2 Фес. 2:9–10), и вся история свидетельствует о верности этой картины. Сами папистские писатели вынуждены признать, что многие из их мощей и чудес были подделаны хитростью священников ради денег и барыша. Дюран, ревностный защитник всех их обрядов, приводит несколько примеров первого рода; в частности, кости обыкновенного вора, которым некоторое время воздавали честь, воздвигнув над ними алтарь, и которого почитали под именем святого.

А что касается последнего, то Лира в своем комментарии на книгу о Виле и Драконе замечает, что порой и в Церкви народу устраивают очень крупные обманы с помощью поддельных чудес, измышленных или, по меньшей мере, одобряемых его священниками ради некоторой выгоды и временного прибытка. И то, в чем сами их авторы признаются относительно некоторых своих чудес, мы вправе, без всякого нарушения милосердия, думать обо всех них; более того, мы и не можем думать иначе без нечестия и без предположения, что Бог необычайным образом содействует утверждению в мире обмана, заблуждения и суеверия.

«Святой Мартин, обнаружив, что алтарь, воздвигнутый в честь мученика, содержит кости и останки некоего разбойника, приказал убрать его». (Дюран, «Об обрядах», кн. I, гл. 25.)

«Порой в Церкви бывает великий обман народа поддельными чудесами со стороны священников или их приверженцев ради временной выгоды» и т. д. (Николай де Лира на Дан. 14.)

§ 35. — Несколько забавных, но хорошо засвидетельствованных примеров таких вымышленных святых приводит ученый д-р Конерс Миддлтон в своих письмах из Рима. В одном из этих случаев гора была превращена в святого искажением названия горы Соракт близ Рима сначала в S. Oracte, затем в S. Oreste, или Святой Орест. Об этом упоминает и Аддисон, добавляя, что в честь этого воображаемого святого основан монастырь. Эта ошибка тем менее удивительна, что итальянцы обычно пишут слово «святой» одной буквой S. (например, S. Gregory), и потому в века тьмы и невежества легко было превратить гору Соракт в Святого Ореста. Так эта священная гора ныне находится под покровительством заступника, чье бытие и могущество столь же воображаемы, как у древнего хранителя Аполлона.

Аддисон, «Путешествие от Пезаро и т. д. в Рим».

«Аполлон, хранитель священного Соракта». — Вергилий, «Энеида», 9.

Никакое подозрение такого рода не покажется чрезмерным тем, кто хоть сколько-нибудь знаком с историей папства, изобилующей примерами грубейших подделок как святых, так и мощей, которые, к соблазну многих даже среди них самих, выдавались за подлинные перед бедным невежественным народом. Даже ученый Мабийон, сам римско-католический писатель, говорит о некоторых людях, распространявших вымышленные истории о вновь обретенных святых, и порой даже выдававших надписи язычников за христианские. В первые века христианства христиане нередко вольно обращались с надгробными камнями языческих памятников, которые, будучи уже обтесаны, сами шли им в руки, и они употребляли их для своих нужд; повернув вниз ту сторону, где была вырезана старая эпитафия, они либо вырезали новую на другой стороне, либо оставляли ее, быть может, вовсе без надписи, как их часто находят в катакомбах Рима. Так вот, один этот обычай нередко становился поводом к тому, что мученичество и святость приписывались лицам и именам простых язычников.

«...которые измышляют вымышленные истории о недавно найденных святых, не имеющих достоверных имен, к путанице истинных историй, и даже порой выдают языческие надписи за христианские» и т. д. (Мабийон, «Итальянское путешествие», с. 225.)

§ 36. — Мабийон приводит замечательный пример этого: старый камень, найденный на могиле христианки, с такой надписью:

Богам-манам. Юлия Эводия дочь сделала матери.

А поскольку в той же могиле был найден и стеклянный флакон, или слезница, окрашенная в красноватый цвет, который они назвали кровью, они сочли это обстоятельство верным доказательством мученичества, и Юлия Эводия, хотя, несомненно, язычница, была тотчас признана и святой, и мученицей на основании надписи, которая, по всей видимости, была одной из вышеупомянутых и заимствована с языческого надгробия. Но кем бы ни была погребенная там особа, язычницей или христианкой, достоверно, что это не могла быть сама Эводия, а только ее мать, так как смысл латинской надписи в том, что дочь Юлия Эводия поставила этот камень матери.

Тот же автор упоминает некоторые подлинные бумаги, найденные им в библиотеке Барберини, содержащие забавный рассказ о переговорах между испанцами и папой Урбаном VIII относительно некоего св. Виара. У испанцев, по-видимому, есть святой, которого в некоторых частях Испании весьма почитают, по имени Виар; для дальнейшего поощрения его культа они просили папу даровать особые индульгенции его алтарям; и когда папа пожелал сначала лучше ознакомиться с его характером и с доказательствами его святости, они предъявили камень с такими древними буквами: S. VIAR, в которых знатоки древностей сразу увидели обломок какой-то римской надписи в память о человеке, бывшем Praefectus VIARum, то есть начальником над всеми дорогами.

Но в Англии мы имеем пример вымышленной святости еще более смехотворный, в лице некоего святого по имени Амфибал, который, по словам наших монашеских историков, был епископом острова Мэн и пал мучеником, будучи учеником св. Албана. Однако ученый архиепископ Ашер привел нам веские доводы, убеждающие, что честью своей святости он обязан ошибочно понятому месту в старинных деяниях, или житии, св. Албана, где упомянутый Амфибал, с тех пор почитаемый как святой и мученик, был не чем иным, как плащом, который случился на Албане в час его казни; слово это греческого происхождения и означает грубый, мохнатый плащ, какой носили тогда монахи. Таким образом, мы видим, что романисты могут похвалиться не только Святой Горой Оракте, но и Святым Плащом Амфибалом.

Но это еще не предел худшего, чем языческое, идолопоклонства Рима. У них есть не только Святой Плащ, но и Святой Платок, которому они в самом деле возносят молитвы. Они притязают показывать в Риме, говорит д-р Миддлтон, два подлинных отпечатка лика нашего Спасителя на двух разных платках: один, посланный им самим в дар Авгарю, князю Эдессы, который письмом просил у него портрет; другой, отданный им в час казни некой святой, или благочестивой женщине, Веронике, на платке, который она одолжила ему, чтобы он отер лицо в тот миг; оба платка, как они утверждают, сохраняются и ныне хранятся с величайшим благоговением: первый в церкви св. Сильвестра, второй в храме св. Петра, где в честь этой священной реликвии папой Урбаном VIII воздвигнут прекрасный алтарь со статуей самой Вероники и со следующей надписью:

Ашер, «О древнейшей истории церкви в Британии», гл. 14, с. 539.

«Образ Спасителя, запечатленный на плате Вероники, — чтобы величие места было достойно сохранено, — Урбан VIII, верховный понтифик, добавил мраморную статую, а также воздвиг и украсил алтарь-хранилище».

Но, несмотря на авторитет папы Урбана и его надпись, эта Вероника (как показал Мабийон, один из лучших их собственных авторов), подобно упомянутому ранее Амфибалу, не была какой-либо реальной особой, а было именем, данным самому изображению старыми писателями, которые о нем упоминают; оно образовалось из ошибочного смешения слов vera icon, по-латыни «истинный образ», название, быть может, написанное на платке или данное ему первоначально первыми выдумщиками этого обмана.

Бауэр на основании свидетельства Мабийона рассказывает, что папа Иннокентий III сочинил молитву в честь этого образа и даровал десятидневную индульгенцию всем, кто посетит его, а папа Иоанн XXII, щедрее Иннокентия, пожаловал не менее десяти тысяч дней индульгенции за каждое повторение следующей кощунственной молитвы: «Радуйся, святой лик нашего Искупителя, ОТПЕЧАТАННЫЙ НА ПОЛОТНЕ, БЕЛОМ, КАК СНЕГ; ОЧИСТИ НАС ОТ ВСЯКОГО ПЯТНА ПОРОКА И СОЕДИНИ НАС С ОБЩЕСТВОМ БЛАЖЕННЫХ. ПРИВЕДИ НАС В ОТЕЧЕСТВО НАШЕ, О СЧАСТЛИВЫЙ ОБРАЗ, ЧТОБЫ УВИДЕТЬ ТАМ ЧИСТЫЙ ЛИК ХРИСТА».

Бауэр, «Жизнь пап», в житии Иннокентия III.

Возможно ли для нечестивого идолопоклонства зайти дальше? И однако эта молитва святому платку, говорит Миддлтон, вставлена в папистскую книгу служб, и по уставу предписано обращать ее к нему; и эта нелепая легенда и другие ей подобные, баснословные и детские на взгляд людей здравого смысла, приводятся серьезными авторами в защиту их почитания образов как верные доказательства его божественного происхождения, достаточные для того, чтобы посрамить всех нечестивых его противников.

Аринги, «Подземный Рим», т. II, кн. V, гл. IV. «Сходство древних и современных обрядов», с. 158, на которую ссылается Миддлтон, как выше.

§ 37. — Возвращаясь к происхождению этих лживых чудес, Мосгейм замечает (т. I, с. 371), что «интересам добродетели и истинной религии

сильно повредили два чудовищных заблуждения, которые были почти повсеместно приняты в IV веке и стали источником бесчисленных бедствий и зол в последующие века. Первое из этих правил состояло в том, что обманывать и лгать есть добродетельный поступок, когда этим можно содействовать интересам Церкви; а второе, не менее ужасное, хотя и с другой стороны, в том, что заблуждения в религии, если им следуют и держатся их после надлежащего вразумления, наказуемы гражданскими карами и телесными пытками. Первое из этих ошибочных правил было уже давнего происхождения; оно принято было несколько веков назад и породило невероятное множество нелепых басен, вымышленных чудес и благочестивых обманов, к неизмеримому ущербу для того славного дела, ради которого они применялись. Другое правило, касающееся справедливости и целесообразности наказания за заблуждение, было введено вместе с теми ясными и мирными временами, которые доставило Церкви вступление Константина на императорский престол. С того времени оно было одобрено многими, подкреплено несколькими примерами во время споров, возникших с присциллианами и донатистами, подтверждено и утверждено авторитетом Августина и таким образом передано последующим векам».

§ 38. — Говоря о V веке, тот же историк замечает:

Если и прежде блеск религии был омрачен суевериями, а ее божественные предписания искажены примесью человеческих выдумок, то это зло не только не убывало, но росло с каждым днем. Многие призывали блаженные души усопших христиан и усердно, горячо молили их о помощи, и никто не поднимал голоса, чтобы осудить или отвергнуть это нелепое почитание. Вопрос о том, каким образом молитвы смертных восходят к небесным духам, — вопрос, породивший позднее много споров и праздных домыслов, — пока еще не вызывал никаких затруднений. Ибо христиане этого века не полагали, что души святых так прочно заключены в небесных обителях, что лишены права посещать смертных и странствовать, когда им угодно, по разным странам. Они держались также мнения, что духи усопших чаще всего бывают там, где погребены тела, которые они прежде одушевляли; и это мнение, заимствованное христианами у греков и римлян, сделало гробницы святых общим местом сборищ молящихся толп. (См. гравюру.)

Костям мучеников и изображению креста приписывали также особую и неодолимую силу: будто бы они расстраивали козни сатаны, отвращали бедствия всякого рода и исцеляли не только болезни тела, но и недуги души. Мы не станем подробно говорить здесь об общественных молениях, священных паломничествах, суеверных службах по усопшим душам, об умножении храмов, алтарей, покаянных одежд и о множестве других обстоятельств, которые свидетельствовали об упадке истинного благочестия и о порочной тьме, затмевавшей блеск первоначального христианства. В те времена никто не мешал христианам сохранять мнения их языческих предков об усопших душах, героях, демонах, храмах и тому подобном и даже переносить эти мнения в свое богослужение; древние обряды и установления не были вовсе отменены, а продолжали соблюдаться с небольшими изменениями. Все это неизбежно ширило поток суеверия и безобразило красоту христианской религии и богослужения теми порочными остатками язычества, которые и по сей день сохраняются в римской церкви.

§ 39. — В VI веке общественные наставники, казалось, не стремились ни к чему иному, как погрузить народ в самое позорное невежество и суеверие, изгладить в его душе всякое чувство красоты и достоинства истинного благочестия и поставить на место религиозных начал слепое благоговение перед духовенством и тупое рвение к бессмысленному кругу нелепых обрядов и церемоний. Это, быть может, покажется менее удивительным, если мы вспомним, что слепой вел слепого: ведь общественные служители и учителя религии были по большей части крайне невежественны, едва ли не в такой же мере, как и те люди, которых им надлежало наставлять. Чтобы убедиться в правдивости этой мрачной картины состояния религии в те времена, достаточно взглянуть на учения, которые тогда проповедовались о почитании икон и святых, об огне чистилища, о силе добрых дел, то есть соблюдения человеческих обрядов и установлений, для достижения спасения, о способности мощей исцелять болезни тела и души и о прочих подобных низменных и жалких вымыслах, которые внушаются во многих суеверных сочинениях этого века, и в особенности в посланиях и других трудах Григория Великого.

С одной стороны, нет ничего смешнее торжественности и щедрости, с какой этот суеверный понтифик раздавал чудотворные мощи; с другой стороны, нет ничего печальнее тупого рвения и благоговения, с каким обманутая толпа принимала их и позволяла убедить себя, будто частица зловонного масла из лампад, горевших у гробниц мучеников, или опилки от цепи, которую будто бы носил какой-нибудь святой, обладают сверхъестественной силой освящать своих владельцев и защищать их от всех опасностей, как временных, так и духовных.

В течение VI века в честь святых было воздвигнуто невероятное множество храмов, как в восточных, так и в западных провинциях. Места, отведенные для общественного богослужения, были и раньше весьма многочисленны; но именно теперь христиане впервые стали видеть в этих священных зданиях средство снискать благоволение и покровительство святых и уверились, что эти усопшие духи защищают и оберегают от зол и бедствий всякого рода те провинции, земли, города и селения, где им в честь воздвигнуты храмы. Число этих храмов почти равнялось числу праздников, которые теперь соблюдались в христианской церкви и многие из которых, по-видимому, были установлены по языческому образцу.

См. Мосгейм, «Церковная история», IV, V и VI века, в разных местах.

§ 40. — Чтобы показать, что приведенное выше обвинение в суеверном отношении Григория к мощам выдвинуто не без достаточных оснований, я предложу читателю перевод послания, которое он написал императрице Константине. Она строила в Константинополе церковь в честь св. Павла и обратилась к Григорию с просьбой передать ей либо голову, либо какую-нибудь другую часть тела этого апостола, находившегося, по преданию, в Риме, чтобы по завершении постройки поместить ее в церкви. Почтительно упомянув о просьбе императрицы, Григорий продолжает: «Великая скорбь овладела мной оттого, что вы повелели мне сделать то, чего я не могу и не смею сделать. Ибо тела святых апостолов Петра и Павла так сияют чудесами и грозными знамениями в своих церквах, что никто не может приблизиться к ним без великого трепета, даже для того, чтобы поклониться. Когда мой предшественник блаженной памяти пожелал заменить какое-то серебряное украшение, находившееся над пресвятым телом св. Петра, хотя и на расстоянии почти пятнадцати футов, ему явилось предупреждение, исполненное немалого ужаса. Даже я сам пожелал произвести некоторое изменение близ пресвятого тела св. Павла, и потребовалось довольно глубоко копать возле его гробницы. Настоятель того места нашел кости, никак не связанные с этой гробницей, и, осмелившись потревожить их и перенести в другое место, был посещен некими устрашающими видениями и внезапно умер. Мой предшественник святой памяти также предпринял некоторые починки близ гробницы св. Лаврентия: когда копали, не зная точно, где лежит досточтимое тело, случайно вскрыли его гроб. Монахи и стражи, работавшие там, лишь за то, что увидели тело этого мученика, хотя и не осмелились даже прикоснуться к нему, все умерли в течение десяти дней, дабы не осталось в живых ни одного человека, который видел тело этого праведника.

«Итак, да будет вам известно, что у римлян, когда они дают какие-либо мощи, в обычае не дерзать прикасаться ни к какой части тела; только кладут в ящик кусок полотна (называемый brandeum), который помещают вблизи святых тел; затем его вынимают и с должным благоговением запирают в церкви, которая должна быть освящена, и он творит там столько чудес, как если бы туда были перенесены сами тела. Поэтому, как мы узнали от наших предков, во времена св. Льва, когда некоторые греки усомнились в силе таких мощей, этот папа потребовал ножницы, разрезал полотно, и из разреза потекла кровь. И не в одном Риме, но на всем Западе считается святотатством прикасаться к телам святых, и такая дерзость никогда не остается безнаказанной. Поэтому мы весьма удивляемся обычаю греков похищать кости святых и едва могли этому поверить. Но что сказать мне о телах святых апостолов, когда известно, что во время их мученической кончины множество верных пришло с Востока, чтобы забрать их? Но когда они вынесли их из города на второй мильный камень, к месту, называемому Катакомбы, вся толпа не смогла сдвинуть их дальше: такая буря с громом и молниями устрашила и рассеяла их. Плат, который вы желали получить одновременно, находится при теле, и прикоснуться к нему так же невозможно, как и приблизиться к самому телу.

«Но чтобы ваше благочестивое желание не осталось совсем неисполненным, я поспешу послать вам некоторую часть тех цепей, которые св. Павел носил на шее и на руках, если только мне удастся получить от них какие-нибудь опилки. Ибо, поскольку многие постоянно просят как благословения позволить им унести малую частицу опилок от этих цепей, рядом стоит священник с напильником; и порой случается, что частицы отпадают от цепей тотчас же, без промедления, а в других случаях напильник долго водят по цепям, и все же в конце концов ничего от них не отскабливается».

Подлинник этого письма можно найти в посланиях Григория, кн. IV, посл. 30. Большая часть его приведена по-латыни у Гизелера, т. I, с. 350, прим. 5. Стоит отметить также, что кардинал Барониус, великий римско-католический летописец, приводит этот ответ Григория императрице с немалым восхищением, словно и в самом деле верил диким рассказам Григория о мнимых чудесах, совершаемых этими святыми костями. Барониус объясняет просьбу императрицы церковным честолюбием: будто бы она хотела возвысить Константинопольскую кафедру до уровня Римской, получив для своей церкви голову столь великого апостола.

§ 41. — Помимо суеверного и идолопоклонского благоговения перед мощами, Григорий усердно трудился над возвеличением заслуги паломничеств к святым местам; поощрял употребление икон в церквах, хотя и осуждал поклонение им; ввел более внушительный способ совершения причастия с великолепным сонмом торжественных обрядов, который был назван Каноном мессы и который, без сомнения, век-два спустя содействовал возникновению нелепого учения о пресуществлении; он также серьезно внушал веру в языческое учение об очищении душ усопших особого рода огнем, который он назвал чистилищем и учение о котором, как утверждает Гизелер, было впервые высказано Августином, епископом Гиппона, к концу IV века. Это учение, в соединении с изобретенным позднее мнением о силе месс, избавляющих томящиеся души от этих огней, и о власти папы даровать индульгенции, освобождающие покупателей от части или от всего заслуженного ими срока мучений в чистилище, стало началом почти неисчерпаемого источника богатства для папы

См. Гизелер, т. I, с. 352, прим. 14, с цитатами из Августина.

и духовенства, вымогавшегося у легковерия и страха богатых и бедных одинаково в течение долгих веков суеверия и мрака.

§ 42. — Из обзора происхождения и развития этих различных искажений христианства, который мы сделали, видно, что, за исключением веры в пресуществление, всеобщего поклонения иконам, практики ушной исповеди, совершения богослужения на непонятном языке и нескольких менее значительных частностей, между характерными чертами папства при его рождении в VII веке и папства в его старческом слабоумии в XIX веке разница невелика.

Правда, с течением веков, по мере того как старые искажения укреплялись и к ним добавлялись новые, по мере того как «человек греха» за несколько столетий топтал престолы монархов, обнажал меч гонений против страждущих мучеников Иисуса и мчался вперед по дороге веков, «упоенный кровью святых», на его бесстыдном челе все глубже выжигалось клеймо Антихриста. И все же столь же верно и то, что папство в момент своего рождения в 606 году имело все до единого предсказанные признаки великого отступничества, и носило эти признаки так же несомненно, как носит их сегодня.

Уже тогда, как и теперь, отступившая от веры римская церковь «ДУХ же ясно говорит, что в последние времена некоторые отступят от веры, внимая соблазняющим духам и доктринам дьяволов; Говоря ложь в лицемерии; совесть их сожжена раскаленным железом; Запрещая вступать в брак, и повелевая воздерживаться от пищи, которую Бог сотворил, чтобы быть принимаемой с благодарением теми, кто верит и знает истину.» (1 Тим. 4:1–3). Уже тогда, как и теперь, открылся тот «человек греха», «сын погибели; Который противится и превозносится выше всего, что называется Богом, или чему поклоняются; так что он, как Бог, сидит в храме Божьем, показывая себя, что он – Бог.», и «Именно того чье пришествие – по действию Сатаны, со всякой силой и знамениями и чудесами лживыми, И со всей обманчивостью неправедности в тех, кто погибает; потому что они не приняли любви истины, чтобы спастись.» (2 Фес. 2:3–4, 9–10).

Глава 6. Поразительное сходство между языческими и папскими обрядами. Последние заимствованы у первых

§ 43. — Прослеживая происхождение порочных учений и обычаев римской церкви, мы в предыдущих главах не раз имели случай напомнить, что большинство ее противных Писанию обрядов и церемоний было заимствовано из языческого богослужения Греции, Рима и других языческих народов. Ученый, знакомый, как это свойственно ему, с классическими описаниями древней мифологии, обращая внимание на церемонии папского богослужения, не может не заметить их близкого сходства, если не полного тождества. Храмы Юпитера, Дианы, Венеры или Аполлона, их «алтари, дымящиеся ладаном» («thure calent Arae», Вергилий), их мальчики в священных облачениях, держащие кадильницу и прислуживающие жрецам («Da mihi Thura, Puer», «Дай мне ладан, мальчик», Овидий), их святая вода у входа в храмы («Spargens rore levi», «окропляя легкой росой», Вергилий) с их aspergilla, то есть кропилами, их thuribula, то есть сосудами для ладана, их неугасимые лампады перед статуями божеств («vigilemque sacraverat ignem», «и посвятил неугасимый огонь», Вергилий) неотразимо встают перед его мысленным взором всякий раз, когда он посещает римско-католический храм и видит в точности то же самое.

Если бы римский ученый эпохи Цезарей, успевший перед смертью познакомиться с религией презираемых назареев, восстал из своей могилы на Марсовом поле в VII или VIII веке и забрел в просторную церковь Константина в Риме, стоявшую тогда на том месте, где ныне стоит собор св. Петра, и если бы он увидел там эти языческие установления, которые уже тогда были и с тех пор остаются включенными в богослужение Рима, разве не пришел бы он к заключению, что попал скорее в какой-то храм, посвященный Диане, Венере или Аполлону, чем в христианский дом молитвы, где преемники рыбака Петра или палаточника Павла собирались для поклонения Иисусу из Назарета? Невозможно представить себе более резкий контраст, чем тот, что существует между простыми и безыскусными обрядами первоначального апостольского христианского богослужения I века и пышным, внушительным зрелищем папского богослужения, совершаемого в каком-нибудь величавом соборе, украшенном алтарями, картинами, изображениями и горящими восковыми свечами, со всем убранством из святой воды, дымящегося ладана, звенящих колокольчиков и священников и мальчиков в пестрых, ярко окрашенных облачениях, какими их видели во времена папы Бонифация в VII веке и какими их продолжают видеть, почти без перемен, по прошествии двенадцати веков.

§ 44. — Обычай приспосабливать формы христианского богослужения к предрассудкам языческих народов вводился в различных местах задолго до установления папства в 606 году; но, разумеется, поскольку тогда не было признанного земного государя и главы церкви, соблюдение этих языческих обрядов не считалось обязательным для всех, пока оно не было предписано в VII веке новоустановленной папской властью. Не исключено, что эта политика на своей начальной стадии зародилась из ошибочного, но благонамеренного стремления некоторых добрых людей, подобных апостолу Павлу, «сделаться для всех всем», чтобы «всячески спасти некоторых». Однако это оправдание ни в коем случае нельзя принять как извинение почти полного ниспровержения христианства в римской общине через усвоение этих языческих обрядов, церемоний и суеверий.

Древние языческие народы всегда привыкли к множеству внушительных церемоний в своих богослужениях, а потому смотрели с презрением на простоту христианского богослужения, лишенного этих пышных и великолепных обрядов; и это был шаг, чреватый гибелью для дела подлинного христианства, когда уже в III веке некоторые стали доказывать необходимость допустить часть древних церемоний, к которым привык народ, чтобы сделать христианское богослужение более ярким и увлекательным для внешних чувств.

В доказательство того, что христианство начало портиться так рано, рассказывается в жизнеописании Григория, епископа Неокесарийского, прозванного Чудотворцем, что, заметив, как невежественная толпа упорствует в своем идолопоклонстве из-за удовольствий и чувственных наслаждений, которыми она пользовалась на языческих празднествах, он дал ей разрешение предаваться подобным удовольствиям при праздновании памяти святых мучеников, надеясь, что со временем люди сами по доброй воле вернутся к более добродетельной и упорядоченной жизни.

«Это добавление внешних обрядов, — говорит Мосгейм, — имело также целью отвести позорящие клеветы, которые иудейские и языческие жрецы возводили на христиан за простоту их богослужения, считая их немногим лучше безбожников, потому что у них не было ни храмов, ни алтарей, ни жертв, ни жрецов, ни чего-либо из той внешней пышности, в которой простонародье так склонно видеть сущность религии. Поэтому правители церкви ввели некоторые внешние церемонии, чтобы пленить чувства толпы и суметь опровергнуть упреки противников, затемняя тем самым природный блеск Евангелия ради расширения его влияния и теряя в подлинном достоинстве то, что приобретали в народном уважении».

Мосгейм, «Церковная история», т. I, с. 197.

§ 45. — После обращения Константина в IV веке, когда христианство было взято под защиту государства, это греховное подражание обычаям язычества возросло до такой степени, что красота и простота христианского богослужения были почти совершенно затемнены, и к тому времени, когда эти искажения созрели для учреждения папского престола, христианство, христианство государства, если судить по установлениям его общественного богослужения, казалось не чем иным, как системой христианизированного язычества.

Здесь можно применить известное изречение Августина о том, что иго, под которым некогда стенали иудеи, было более сносным, чем то, что возлагалось на многих христиан в его время. Обряды и установления, посредством которых греки, римляне и другие народы прежде выражали свое религиозное почитание вымышленных божеств, теперь с небольшими изменениями были приняты христианскими епископами и использовались для служения истинному Богу. Мы уже упоминали доводы, приводившиеся в оправдание этого подражания, столь способного вызвать отвращение у всех, кто верно чувствует природную красоту подлинного христианства. Эти пылкие вестники Евангелия, чье рвение опережало их честность и сообразительность, воображали, что народы легче примут христианство, когда увидят, что обряды и церемонии, к которым они привыкли, переняты церковью и что Христу и его мученикам воздается то же поклонение, какое они прежде приносили своим идолам.

Поэтому в те времена религия греков и римлян очень мало отличалась по внешнему виду от религии христиан. И у тех и у других был весьма пышный и великолепный ритуал. Роскошные облачения, митры, тиары, восковые свечи, пастырские посохи, шествия, очистительные обряды, изображения, золотые и серебряные сосуды и многие другие подобные предметы пышного зрелища в равной мере можно было видеть в языческих храмах и в христианских церквах.

Мосгейм, «Церковная история», IV век, ч. 2, гл. 4.

По словам выдающегося члена государственной церкви Великобритании, декана Уоддингтона, «обильное перенесение языческих церемоний в христианское богослужение, происшедшее до конца IV века, до известной степени сделало языческими (если можно так выразиться) внешнюю форму и вид религии; и эти церемонии становились все более всеобщими и многочисленными и, насколько позволяли бедствия времени, все более пышными в последовавшую эпоху. Чтобы утешить новообращенного за утрату любимого им праздника, вводились другие, под иным названием, но сходного свойства; и простое, серьезное занятие духовной молитвой начало вырождаться в богослужение напоказ, в демонстрацию или в простое зрелище разгульного веселья».

Уоддингтон, «История Церкви», с. 118.

Когда папа Бонифаций был облечен императором Фокой верховной властью над всеми церквами империи, тем путем, который мы видели, он не только принял все языческие церемонии, ранее в разных местах включенные в христианское богослужение, но и вскоре издал свои державные указы, предписывавшие единообразие богослужения, и тем самым сделал эти языческие обряды обязательными для всех, кто желал оставаться в общении с римской церковью, или, как она теперь называлась, Святой Католической церковью. Так включенные в нее, они стали составной частью антихристианского отступничества и остаются таковой по сей день.

§ 46. — В 1729 году выдающийся ученый и богослов Англиканской церкви, преподобный Конирс Миддлтон, доктор богословия, посетил город Рим и столь искусно проследил «точное соответствие папства и язычества» в своем знаменитом «Письме из Рима», на которое я уже имел случай ссылаться, что я воспользуюсь в настоящей главе довольно подробно этим ученым сочинением, прослеживая церемонии папского богослужения до их языческих первоисточников.

Стоит отметить, что д-р Миддлтон посетил Рим не как богослов, а как знаток классической древности; не столько с целью изучения римско-католической религии и богослужения, сколько ради изучения остатков древней классической старины и тем самым ради удовлетворения вкуса, приобретенного им в английских университетах, к изучению поэтов, историков и ораторов древнего Рима; но когда он прибыл в Рим, то нашел сходство между храмами, изображениями и церемониями папства и язычества столь точным, что пришел к справедливому выводу, что никаким иным способом не мог бы так успешно углубить свое знакомство с последним, как обратив внимание на первое. Но послушаем самого доктора.

«Что до моего собственного путешествия сюда, — говорит он, — то причиной его было вовсе не благочестие, которое влечет сюда столь многих других. Мое рвение не стремилось посетить священные пороги апостолов и целовать ноги их преемника. Я знал, что тамошние церковные древности по большей части баснословны и легендарны, что опираются они на вымыслы и подлоги, слишком грубые, чтобы занимать внимание здравомыслящего человека. Ибо даже если допустить, что Петр был в Риме, в чем, впрочем, сомневались многие ученые мужи, то никаких достоверных памятников о нем там не сохранилось, нет ни единого видимого следа, который удостоверял бы его пребывание среди них; и если бы мы спросили их о каких-либо доказательствах такого рода, они сослались бы на отпечаток его лица на стене темницы, в которой он был заключен, или на источник в ее глубине, который он чудесным образом извлек из скалы, чтобы крестить своих товарищей по заточению; или на след ног Спасителя на камне, где Он явился ему и остановил его, когда он бежал из города от разгоревшегося тогда гонения. В память об этом на том месте была построена церковь, называемая церковью св. Марии делле Пьянте, то есть Следов; когда она пришла в упадок, ее заменили часовней, построенной на средства кардинала Поля. Но сам камень, который, по словам тамошних писателей, ценнее любых драгоценных камней, ибо служит вечным памятником и доказательством христианской религии (!), хранится со всяческим благоговением в церкви св. Себастьяна; там я купил его изображение вместе с несколькими другими подобного рода. Или они, пожалуй, сослались бы на свидетельство какого-нибудь чуда, совершившегося при его казни, как поступают в случае св. Павла в церкви, называемой „у Трех Источников“, на месте, где ему отсекли голову: по этому случаю „вместо крови из его жил истекло одно лишь молоко; а его голова, отделившись от тела, трижды подпрыгнула на земле, и на каждом месте забил родник живой воды, которая, как они хотят нас уверить, и поныне сохраняет явственный вкус молока“; обо всем этом мы имеем сведения у Барониуса, Мабийона и всех их самых серьезных авторов и можем видеть печатные изображения этих событий в описании современного Рима!!

«Я вовсе не намеревался тратить время за границей на внимание к столь нелепым вымыслам; главное удовольствие, которое я себе обещал, состояло в том, чтобы посетить подлинные остатки и почтенные реликвии языческого Рима, достоверные памятники древности, которые подтверждают истинность тех историй, что служат и развлечением, и наставлением в годы нашей юности.

«Поскольку мои общие занятия дали мне достаточные познания в римской истории, а также склонность исследовать подробнее некоторые отрасли ее древностей, я решил посвятить себя разысканиям такого рода и терять как можно меньше времени на то, чтобы замечать нелепости и смехотворные обряды нынешней религии этого места. Но вскоре я убедился, что ошибался: весь облик и внешнее одеяние их богослужения показались мне столь грубо идолопоклоннической и расточительной пышностью, превосходящей все, что я мог вообразить, и произвели на меня столь сильное впечатление, что я не мог не рассматривать их с особым вниманием; тем более что сама причина, которая, как мне думалось, помешает мне вообще обращать на них внимание, оказалась главной причиной, побудившей меня уделить им столько внимания. Ибо ничто, как я обнаружил, так не согласовалось с моим первоначальным намерением общаться с древними и ничто так не помогало моему воображению почувствовать себя блуждающим по старому языческому Риму, как наблюдение за их религиозным культом и вникание в него; все его обряды, по-видимому, явно скопированы с ритуалов первобытного язычества, словно передавались непрерывным преемством от жрецов древности к жрецам нового Рима. При этом всякий раз я мог тут же объяснить обряд и припомнить какое-нибудь место у классического автора, где то же самое священнодействие описывалось как совершаемое в той же форме и в том же порядке и на том же самом месте, где я теперь видел его исполняемым перед своими глазами. Так что, когда бы я ни присутствовал на каком-либо богослужении в церквах, мне было естественнее воображать, будто я наблюдаю торжественный обряд идолопоклонства в древнем Риме, нежели участвую в богослужении, установленном на началах христианства и основанном на его плане».

§ 47. — В доказательство того, что эти утверждения основаны на истине, приводится несколько примеров того, как языческие обряды и суеверия были перенесены из языческого богослужения в богослужение, именуемое христианским. Первый пример приводится по свидетельству Мосгейма, остальные — по свидетельству д-ра Миддлтона, который в качестве источников ссылается на различных классических авторов древности, а из новых авторов на Монфокона, Полидора Вергилия, Платину, Хоспиниана, Мабийона и др.; тех же, кто пожелает обратиться к первоисточникам, я отсылаю к труду д-ра Миддлтона.*

Д-р Конирс Миддлтон, «Письмо из Рима о точном соответствии между папством и язычеством», Лондон, 1761, повсюду.

(1.) Молитва лицом к востоку. — До пришествия Христа все восточные народы совершали богослужение, обратив лица к той части небес, где солнце являет свои восходящие лучи. Этот обычай основывался на всеобщем мнении, что Бог, сущность которого они считали светом и которого полагали ограниченным определенными пределами, обитает в той части небосвода, откуда он посылает солнце, светлый образ своей благости и славы. Приняв христианскую религию, люди, правда, отвергли это грубое заблуждение, но сохранили древний и всеобщий обычай молиться лицом к востоку, который из него возник. Этот обычай не отменен и в наши дни, но по-прежнему господствует в великом множестве христианских церквей.*

Мосгейм, «Церковная история», II век, ч. 2, гл. 4.

(2.) Воскурение ладана. — Многие наши богословы, говорит д-р Миддлтон, с большой ученостью и основательными доводами обвиняли Римскую церковь в грехе идолопоклонства и действенно доказали его; но споры, в которых это обвинение отрицается и с большим искусством обходится, не способны дать того убеждения, какое я немедленно получил от собственных чувств, этого вернейшего свидетеля факта во всех случаях, свидетельства, которого не может не получить всякий, кто видит папство в том виде, в каком оно отправляется в Италии, во всем великолепии и блеске своего зрелища, пускающее в ход все свои уловки и силы без всякой осторожности и сдержанности. Это сходство папской и языческой религии показалось мне столь очевидным и ясным и так сильно поразило мое воображение, что я вскоре решил взять на себя труд исследовать его до самого основания и объяснить и показать его достоверность, сопоставив между собой главные и наиболее заметные части обоих культов. Поскольку это было первым моим занятием после приезда в Рим, оно и станет предметом моего письма, в котором я покажу источник и происхождение папских обрядов и их точное сходство с обрядами их языческих предков.

Первое, что непременно должен заметить чужестранец, едва он входит в их церкви, — это употребление ладана или благовоний при их богослужениях; первый же шаг внутри дверей наверняка даст ему почувствовать это: тотчас он испытает неприятное воздействие как запаха, так и дыма этого ладана, которым вся церковь остается наполненной еще некоторое время после каждой торжественной службы. Это обычай, воспринятый прямо от язычества, и он сразу напомнил мне древние описания языческих храмов и алтарей, которые древние авторы никогда не упоминают без эпитета «благовонные» или «курящиеся ладаном».

«Когда возлагал дары на курящиеся ладаном алтари». — Вергилий, «Энеида», IV, 453, 486.

«Часто я видел, как Юпитер, уже готовый метнуть свои молнии, удерживал руку, когда ему подносили ладан». — Овидий.

В некоторых из их главных церквей, где перед вами одновременно предстает множество алтарей, и все они дымятся струями ладана, как естественно вообразить себя перенесенным в храм какого-нибудь языческого божества или в храм пафосской Венеры, описанный Вергилием:

«Сто алтарей там, увитых венками, и драгоценнейший ладан, куря, разливает вокруг сладкие благоухания» и т. д. — «Энеида», I, 420.

При языческих императорах употребление ладана для какой бы то ни было религиозной цели считалось столь противным обязательствам христианства, что во время гонений самый способ испытания и изобличения христианина состоял лишь в том, чтобы потребовать от него бросить в кадильницу или на алтарь хотя бы малейшее зернышко ладана. При христианских императорах, напротив, это считалось обрядом настолько исключительно языческим, что самые места или дома, где было доказано его совершение, по закону Феодосия обращались в казну.

На древних барельефах или скульптурных изображениях, где представлено какое-нибудь языческое жертвоприношение, мы всегда видим мальчика в священном одеянии, которое было неизменно белым, прислуживающего жрецу и держащего в руках небольшой ларец или коробку, где хранился этот ладан для нужд алтаря. И точно так же в Римской церкви у алтаря всегда находится мальчик в стихаре, ожидающий священника со священными сосудами; среди них Thuribulum, то есть сосуд с ладаном, которым священник во время различных частей службы с множеством нелепых движений и крестных знамений несколько раз машет, пока он дымится, вокруг алтаря и над ним.

(3.) Употребление святой воды. — Следующее, что в римском богослужении непременно поразит воображение, — это употребление папистами святой воды: ибо никто не входит в церковь и не выходит из нее, чтобы его не окропил священник, который присутствует для этого в торжественные дни, или чтобы он сам не взял ее из сосуда, обычно мраморного, поставленного у самых дверей и не лишенного сходства с одной из наших крестильных купелей. Эта церемония столь явно и непосредственно перешла к ним от язычества, что их собственные писатели нимало не стесняются в этом признаваться. Иезуит Ла Серда в примечаниях к одному месту Вергилия, где упоминается этот обычай, говорит: «Отсюда произошел обычай святой Церкви устраивать у входа в свои храмы очистительную святую воду».

Aquaminarium, или Amula, говорит ученый Монфокон, был сосуд со святой водой, который язычники ставили у входа в свои храмы, чтобы окроплять себя. Греки называли этот сосуд перирантерионом; два таких сосуда, один золотой, другой серебряный, были подарены Крезом храму Аполлона в Дельфах. Обычай окропления был настолько необходимой частью их религиозных служб, что способ отлучения, по-видимому, состоял в запрещении виновным приближаться к сосуду со святой водой и пользоваться им. Самый состав этой святой воды у язычников тоже был такой же, как теперь у папистов, то есть не что иное, как смесь соли с обычной водой: „Далее, в каждое воскресенье священник, намереваясь совершить святую мессу, должен благословением освятить воду, посоленную солью, и окроплять ею народ“ (Дюран, «Об обрядах», кн. 1, гл. 21); а форма кропила, называвшегося у древних aspersorium или aspergillum, которая почти такая же, как у теперешних священников, видна на барельефах или древних монетах всюду, где изображены знаки отличия, или эмблемы, языческого жречества, одной из которых оно обычно является.

Платина в своих жизнеописаниях пап и другие авторы приписывают установление святой воды папе Александру I, который, как говорят, жил около 113 года по Рождестве Христовом. Но она не могла быть введена так рано, поскольку еще в течение нескольких веков после этого мы находим, что первые отцы Церкви говорят о ней как об обычае чисто языческом и осуждают его как нечестивый и отвратительный. Иустин Мученик говорит: «Она была выдумана демонами в подражание истинному крещению, предвозвещенному пророками, чтобы и их приверженцы имели свои мнимые очищения водой» («Первая апология», с. 91); а император Юлиан из злобы к христианам имел обыкновение приказывать окроплять святой водой их съестные припасы на рынках, чтобы либо заморить их голодом, либо вынудить есть то, что по их собственным принципам считалось оскверненным.

Таким образом, мы видим, какие противоположные понятия имеют об этом обряде первая Церковь и Римская церковь: первая осуждает его как суеверие, мерзкое и несовместимое с христианством; вторая принимает его как в высшей степени назидательный и пригодный для умножения христианского благочестия; одна смотрит на него как на изобретение дьявола, чтобы обольщать человечество, другая — как на защиту человечества от обольщений дьявола!!

Одно из самых бессмысленных и необычайных применений, какое паписты находят этой святой воде, — окропление и благословение лошадей, мулов, ослов и т. д. в праздник св. Антония, отмечаемый ежегодно 17 января. В этот день жители города Рима и окрестностей посылают своих лошадей и прочих животных, украшенных лентами, в монастырь св. Антония, расположенный близ церкви св. Марии Великой. Священник в священнических облачениях стоит у дверей церкви с большим кропилом в руке, и когда к нему подводят очередное животное, он снимает шапочку, бормочет несколько слов по-латыни, означающих, что по заслугам блаженного св. Антония оно должно быть хранимо в наступающем году от болезни и смерти, голода и опасности, затем окунает свое кропило в огромное ведро со святой водой, стоящее рядом, и окропляет их во имя Отца и Сына и Святого Духа.* Священник получает плату за окропление каждого животного, и д-р Миддлтон замечает, что он, как и прочие, заставил благословить своих лошадей, истратив около восемнадцати пенсов, «как для удовлетворения собственного любопытства, так и в угоду кучеру, который был убежден, подобно простому люду вообще, что в течение года с ними приключится какое-нибудь несчастье, если они не получат пользы от этого благословения». Он добавляет, что таким образом создается доход, достаточный для содержания сорока или пятидесяти ленивых трутней, называемых монахами.

В предисловии к своему «Письму из Рима» д-р Миддлтон приводит следующую историю из св. Иеронима как наиболее вероятное происхождение этого нелепого обычая. «Один житель Газы, христианин, державший конюшню беговых лошадей для цирковых игр, неизменно терпел поражение от своего соперника, идолопоклонника, хозяина конкурирующей конюшни. Ибо идолопоклонник с помощью некоторых заклинаний и дьявольских проклятий постоянно подавлял дух лошадей христианина и прибавлял бодрости и пыла своим собственным. Поэтому христианин, в отчаянии, обратился к св. Илариону и умолял его о помощи; но святой не хотел вмешиваться в дело столь пустое и мирское, пока христианин не стал настаивать, что это необходимая защита от противников Божиих, чьи оскорбления направлены не столько против него, сколько против Церкви Христовой. И когда его мольбы поддержали присутствовавшие монахи, святой велел наполнить водой свой глиняный кувшин, из которого он обычно пил, и передать его этому человеку; тот тотчас окропил ею свою конюшню, своих лошадей, возниц, колесницу и самые границы ристалища. Весь город после этого был в чрезвычайном ожидании. Идолопоклонники насмехались над тем, что делал христианин, а христиане ободрились и уверились в победе; пока, когда был дан сигнал к началу бега, лошади христианина, казалось, летели, тогда как лошади идолопоклонника тащились позади и совсем скрылись из виду! Так что сами язычники были принуждены воскликнуть, что их бог Марнас наконец побежден Христом». — С. 17.

Порой посетитель Рима видит, как подъезжает великолепный экипаж в сопровождении форейторов в нарядных ливреях, чтобы окропить лошадей святой водой, и весь народ стоит с непокрытыми головами, пока не окончится нелепая и отвратительная церемония. Однажды один путешественник наблюдал, как какой-то крестьянин, чья лошадь получила святую воду, помчался от церковных дверей галопом, но не проехал и сотни ярдов, как неуклюжее животное свалилось вместе с ним, и он перекатился через ее голову в пыль. Однако он скоро поднялся, и лошадь тоже, причем ни тот, ни другая, по-видимому, не получили большого ушиба. Священник смотрел на это и, хотя его благословение не помогло, нимало не смутился; а кто-то из стоявших вокруг говорил, что без него и лошадь, и всадник могли бы свернуть себе шею. (См. гравюру.)

Недавний писатель, бывший римско-католический священник, который, следовательно, знает, о чем говорит, пишет по поводу этой церемонии следующее: «Если бы я мог привести моих читателей 17 января в церковь св. Антонио в Риме, я убежден, они не знали бы, смеяться ли им над нелепыми религиозными действиями или плакать над языческими обрядами Римской церкви. Он увидел бы священника в священнических облачениях, со столой на шее, с кропилом в правой руке, окропляющего мулов, ослов и лошадей святой водой, молящегося о них и вместе с ними и благословляющего их, чтобы они были хранимы весь год от болезни и смерти, голода и опасности ради заслуг святого Антония. Все это такая гротескная сцена, столь гротескная, что ни один американец не может иметь о ней никакого понятия, и языческие жрецы никогда не додумались бы до такого. Прибавьте к этому огромную массу народа, лягание мулов, свидания влюбленных, ржание лошадей, мелодичные голоса ослов, крики толпы и насмешки протестантов, живущих в Риме, — и вы получите зрелище, которое было бы новым, совершенно новым не только для американских протестантов, но и для самих язычников и должно быть мерзостью в очах Божиих. Но довольно; предмет слишком серьезен; это религиозное действие, совершаемое священниками Рима в так называемой столице христианского мира, одобренное самозваным непогрешимым главой Римской церкви. Все, что мы можем сказать: „Ихавод, слава твоя отошла“. Священники языческого Рима устыдились бы такого религиозного зрелища в девятнадцатом веке».*

См. «Папский Рим, каков он есть», преподобный д-р Л. Густиниани, прежде римский священник, ныне служитель Евангелическо-лютеранской церкви.

Окропление и благословение лошадей в Риме в день св. Антония.

(4.) Горение восковых свечей днем. — Едва человек немного углубится в их церкви и начнет осматриваться, как его взор и внимание привлекает множество лампад и восковых свечей, которые неизменно горят перед раками и образами их святых. В больших церквах Италии, говорит Мабильон, лампады подвешивают у каждого алтаря; это зрелище не только удивляет чужестранца своей новизной, но и дает ему еще одно доказательство и пример сходства римского богослужения с языческим, ибо напоминает ему многие места из языческих писателей, где описаны неугасимые лампады и свечи, непрестанно горящие перед алтарями и статуями их божеств. «Сто алтарей он воздвиг и посвятил им неугасимый огонь» (Вергилий, «Энеида», IV, 200).

Геродот сообщает, что египтяне первыми ввели в своих храмах употребление лампад. У них был знаменитый ежегодный праздник, названный по главному его обряду возжиганием свечей; но в Риме едва ли найдется хоть один праздник, который по той же причине нельзя было бы назвать тем же именем. Первые христианские писатели часто обличают глупость и нелепость этого языческого обычая. «Они зажигают свечи для Бога, — говорит Лактанций, — как будто он живет во тьме; и разве не заслуживают они имени безумцев, принося лампады Виновнику и Подателю света?»

В собраниях древних надписей можно найти примеры того, как частные лица дарили храмам и алтарям своих богов лампады и светильники. Это усердие и поныне то же в современном Риме, где в каждой церкви множество лампад из массивного серебра, а порой и из золота, — даров государей и других знатных лиц; и поразительно, как много таких лампад постоянно горит перед алтарями главных святых или чудотворных образов, например св. Антония Падуанского или Лоретской Богоматери; не меньше поражает и несметное обилие восковых свечей, которыми освещаются их церкви в каждый великий праздник, когда главный алтарь, покрытый золотой и серебряной утварью, вынесенной из сокровищниц, и сплошь утыканный восковыми свечами, расставленными красивыми фигурами, больше похож на богатый поставец какого-нибудь великого государя, убранный к пиршеству, чем на алтарь, у которого совершается божественное богослужение.

(5.) Вотивные дары и приношения. — Но чужестранец не меньше удивится и числу приношений, или обетных даров, висящих вокруг алтарей во исполнение обетов, данных в минуту опасности, и в благодарность за избавление и исцеление, совершенные в болезни или беде. Этот обычай был так распространен у язычников, что ни об одном обычае древности не упоминают так часто все их писатели; и многие из их подлинных донариев, то есть обетных даров, сохранились до сего дня в кабинетах любителей древностей: изображения из металла, камня или глины, а также ноги, руки и другие части тела, которые некогда вешали в их храмах в свидетельство божественной милости или исцеления, совершенного местным божеством именно в этом члене. Но самыми обычными из всех приношений были картины, изображавшие историю чудесного исцеления или избавления, дарованного по обету дарителя.

Ныне, богиня, помоги мне: ведь что ты можешь помочь,

Об этом свидетельствуют многие картины в твоих храмах. — Тибулл, «Элегии», I, 3.

Один друг философа Диагора, прозванного безбожником, застав его однажды в храме, как рассказывает Цицерон, сказал: «Ты, считающий, что боги не вникают в дела людей, разве не видишь здесь по этому множеству картин, сколько людей благодаря своим обетам были спасены в морских бурях и благополучно достигли гавани?» «Да, — ответил Диагор, — я вижу, как это происходит: ведь тех, кто утонул, никогда не рисуют». Особенно богаты такими приношениями были храмы Эскулапа; они, по словам Ливия, составляли цену и плату за исцеления, которые он совершил для больных; там всегда вывешивали на медных или мраморных досках, выставляя на всеобщее обозрение, перечень всех чудесных исцелений, совершенных им для его почитателей. Замечательный обломок одной из таких досок сохранился до сих пор и издан в «Собрании» Грутера; он был найден в развалинах храма этого бога на Тибрском острове в Риме. По этому поводу ученый римско-католический писатель Монфокон делает такое замечание: в этой надписи видны либо козни дьявола, обманывающего легковерных, либо уловки языческих жрецов, подговаривавших людей притворяться больными и изображать чудесные исцеления. Почему бы не сказать то же самое о папстве, что и о язычестве?

Так вот, это суеверие издавна оказалось столь выгодным для духовенства, что не могло не войти в систему римского богослужения, где оно царит и поныне во всей своей силе и мощи, как в века языческого идолопоклонства, и притом в таком грубом виде, что вызывает соблазн и негодование даже у некоторых членов их собственной Церкви. Полидор Вергилий, описав этот обычай древних, говорит: «Точно так же и мы ныне приносим в наших церквах небольшие восковые изображения; и всякий раз, когда повреждена какая-либо часть тела, рука или нога и т. д., мы тотчас даем обет Богу или кому-либо из его святых и после выздоровления приносим ему в дар восковую руку или ногу; а этот обычай дошел ныне до такой нелепости, что мы поступаем так же и со своим скотом, как и с самими собой, и делаем приношения за волов, лошадей, овец; так что человек щепетильный усомнится, подражаем ли мы в этом религии или же суеверию наших предков».

Всякий раз, когда у меня возникало любопытство осмотреть эти донарии, обетные дары, висящие вокруг раков с их образами, и вникнуть в историю каждого, изложенную красками или словами, я неизменно находил, что это лишь копии или буквальные переводы языческих подлинников: ведь об обете часто говорится, что он был божественно внушен или прямо повелен, а исцеление и избавление якобы совершены либо видимым явлением и непосредственной рукой местного святого, либо через предупреждение во сне или иное чудесное предостережение с неба. «Нет сомнения, — говорят их писатели, — что образа наших святых нередко творят знамения, даруя здоровье недужным и являясь нам часто во сне, чтобы внушить нам что-либо весьма важное для нашей пользы».

И что это такое, как не возрождение старых обманов и повторение тех же старых рассказов, которыми полны древние надписи, с той лишь разницей, что приписываемое язычниками мнимой помощи их божеств паписты столь же безрассудно относят на счет милости своих святых? Не менее ли справедливо и в точно таком же случае приложимо к римским священникам то замечание отца Монфокона о языческих жрецах, которое приведено выше, — это я предоставляю судить читателю.

(6.) Поклонение идолам, или образам. — Когда человек однажды погрузился в подобные размышления и вообразил себя в каком-нибудь языческом храме, ожидая, так сказать, что вот-вот последует жертвоприношение или иное языческое действо, ему недолго оставаться в неведении: он увидит заключительное действие и последнюю сцену подлинного идолопоклонства — толпы слепо преданных почитателей, простертых ниц перед каким-нибудь деревянным или каменным образом и воздающих божеские почести идолу, который они сами воздвигли. Если бы они затеяли с нами спор о значении слова «идол», то Иероним определил его именно для разбираемого случая, сказав, что под идолами надо разуметь изображения умерших: «Идолами мы разумеем изображения умерших» (Иероним, «Комментарий на Исайю», гл. 37).

А почитатели таких образов постоянно именуются в языке отцов Церкви терминами, равнозначными словам «язычники» и «нехристиане». Что же касается самого обычая, то многие из мудрейших язычников осуждали его, и в течение нескольких веков даже в языческом Риме он считался нечестивым и отвратительным: ведь Нума, как мы знаем, запретил его древним римлянам и не позволял никаких изображений в их храмах; это установление, по словам Плутарха, римляне свято соблюдали первые сто семьдесят лет существования города. Но если поклонение образам считалось мерзостью даже у некоторых языческих государей, то и некоторые христианские императоры запрещали его под страхом смерти — не потому, что эти образы были изображениями демонов или ложных богов, а потому, что они были пустыми, бесчувственными идолами, делом рук человеческих и по этой причине недостойными всякой чести; и все случаи и явные действия такого поклонения, которые они описали и осудили, в точности те же самые, что и у папистов сегодня: возжигание свечей, курение ладана, развешивание гирлянд и т. д., как видно из упомянутого выше закона Феодосия, по которому конфискуется дом или земля, где было совершено какое-либо такое действие языческого суеверия.

Эти государи, надо полагать, издавая подобные установления, следовали советам своих епископов и не считали язычество уничтоженным до тех пор, пока не будет совершенно искоренено поклонение образам; оно всегда считалось главным из тех языческих обрядов, которые, согласно воззрению чистейших веков христианства, никогда не упоминаются в императорских законах без эпитетов «нечестивый», «проклятый», «безбожный» и т. п.

Что же можно думать о нынешней практике Римской церкви, как не то, что, переменив лишь имена, она нашла способ сохранить саму суть, и, поставив своих святых на место старых полубогов, всего лишь воздвигла себе собственных идолов вместо идолов своих праотцов? Здесь трудно сказать, чему следует больше дивиться — их самоуверенности или их ловкости: у них хватает лица делать главной частью христианского богослужения то, что первые христиане считали наиболее преступной частью даже язычества, и они сумели извлекать прибыль и огромные доходы из обычая, который в первобытные времена стоил бы человеку и жизни, и имущества. Но наше представление об идолопоклонстве современного Рима еще более усилится и подтвердится всякий раз, когда мы последуем за ними в те храмы и к тем самым алтарям, которые первоначально были построены их языческими предками, древними римлянами, в честь их языческих божеств; там мы едва ли заметим другую перемену, кроме той, что раку какого-нибудь древнего героя заняла более жалкая статуя какого-нибудь современного святого.

Более того, как меня уверяли, они не всегда даже давали себе труд произвести и эту перемену, а довольствовались порой старым образом, каким его нашли, лишь, так сказать, крестив его или заново освятив возложением христианского имени. Об этом их антикварии без стеснения напоминают чужестранцам, показывая свои церкви; и, помнится, именно в церкви св. Агнессы мне показали античную статую молодого Вакха, которая, получив новое имя и слегка измененное одеяние, ныне стоит почитаемая под именем святой женщины.

(7.) Боги Пантеона, обращенные в папских святых. — Благороднейший из языческих храмов, ныне существующих в мире, — Пантеон, или Ротонда; как сообщает надпись над портиком, он был некогда нечестиво посвящен Агриппой Юпитеру и всем богам, а затем нечестиво освящен заново папой Бонифацием IV, около 610 г., ПРЕБЛАГОСЛОВЕННОЙ ДЕВЕ И ВСЕМ СВЯТЫМ.

ПАНТЕОН И Т. Д.

АГРИППОЙ, ЗЯТЕМ АВГУСТА,

НЕЧЕСТИВО ПОСВЯЩЕННЫЙ ЮПИТЕРУ И ПРОЧИМ ЛЖИВЫМ БОГАМ,

БОНИФАЦИЕМ IV, ПОНТИФИКОМ,

БОГОРОДИЦЕ И ВСЕМ СВЯТЫМ МУЧЕНИКАМ ХРИСТОВЫМ

БЛАГОЧЕСТИВО ПОСВЯЩЕН И Т. Д.

Благодаря этой единственной перемене он служит всем целям папского богослужения в точности так же, как служил языческому, для которого был построен. Ведь как в старом храме каждый мог найти бога своей страны и обратиться к тому божеству, чьей религии был более всего предан, так и теперь: каждый выбирает себе покровителя, который ему больше нравится, и здесь можно видеть, как у разных алтарей одновременно идут разные службы, и вокруг каждого — отдельная толпа молящихся, смотря по тому, к почитанию какого именно святого склоняют людей их наклонности.

И какое лучшее право на поклонение, которое им ныне воздают, могут предъявить новые полубоги, чем старые, чьи раки они захватили? Или как случилось, что поклоняться образам, воздвигнутым папой, менее преступно, чем тем, которые воздвигли Агриппа или Навуходоносор? Если и есть какая-то действительная разница, то большинство людей, смею сказать, склонятся решить дело в пользу прежних владельцев. Ведь те герои древности были возведены в боги и получили божеские почести за выдающиеся благодеяния, которые они оказали человечеству, как-то: изобретение искусств и наук или чего-либо весьма полезного и необходимого для жизни. Между тем о римских святых достоверно известно, что многие из них никогда не были известны нигде, кроме собственных житий и баснословных повестей; а многие другие, вместо заслуг перед человечеством, обязаны всеми почестями, воздаваемыми им ныне, своим порокам или заблуждениям: их заслуга, подобно заслуге Димитрия (Деян. 19:23–27), состояла в умении поднимать мятежи в защиту идола и ввергать царства в смуту ради какого-нибудь прибыльного обмана.

И что верно относительно Пантеона, то же верно и относительно всех других языческих храмов, еще остающихся в Риме: они лишь свергли одного идола, чтобы поставить другого, и переменили скорее имя, чем предмет своего поклонения. Так, маленький храм Весты близ Тибра, о котором упоминает Гораций, ныне занят Мадонной Солнца; храм Фортуны Мужской — Марией Египетской; храм Сатурна, где в древности хранилась государственная казна, — св. Адрианом; храм Ромула и Рема на Священной дороге — двумя другими братьями, Космой и Дамианом; храм Антонина Пия — святым Лаврентием; «но что до меня, — прибавляет д-р Миддлтон, — то я скорее соблазнился бы пасть ниц перед статуей Ромула или Антонина, чем перед статуей Лаврентия или Дамиана, и воздавать божеские почести скорее вместе с языческим Римом основателям империй, чем вместе с папским Римом основателям монастырей».

В ответ на эти замечания д-ра Миддлтона некоторые могут спросить, есть ли что-либо дурное в превращении языческого храма в христианское место богослужения — не более, чем в превращении театров в церкви, что в наши дни делается нередко. На это возражение мы отвечаем, что мы возражаем не против превращения Пантеона в христианский храм, а против перенесения языческих обрядов в христианское богослужение и против поклонения тем же образам языческих божеств под именами христианских святых.

(8.) Дорожные боги и святые. — Но не одни их храмы показывают нам доказательства и явные проявления их суеверия: вся страна носит на себе зримые черты язычества, и, куда бы мы ни обратили взор, мы не можем не находить, подобно Павлу в Афинах (Деян. 17:16), ясных свидетельств того, что здесь живет народ суеверный и преданный идолам. У древних римлян, как известно, были боги, особо покровительствовавшие дорогам, улицам и большим трактам, которых называли Виалами, Семиталами, Компиталами; их малые храмы или алтари украшали цветами, или же по крайней мере их статуи, грубо вырезанные из дерева или камня, ставили на общественных дорогах на удобных расстояниях для путников, которые сворачивали в сторону, чтобы помолиться у этих сельских святилищ и испросить благополучного пути и безопасности в странствиях.

Этот обычай и теперь столь повсеместно держится во всех папских странах, особенно в Италии, что между старым и нынешним суеверием нельзя усмотреть иной разницы, кроме замены имени божества, словно старую Гекату на перекрестках (Hecate in triviis) окрестили новым именем «Мария на перекрестке» (Maria in trivio) — под этим названием я заметил в этом городе одну из их церквей. И как язычники имели обыкновение расписывать обычные статуи своих богов красной или какой-нибудь другой веселой краской, так и я нередко замечал, что грубые образы тех святых вымазаны такой кричащей красной краской, что в точности напоминают описание бога Пана у Вергилия («Буколики», 10). Проезжая по дороге, часто видишь путников, стоящих на коленях перед этими деревенскими алтарями; никто не решается приблизиться к ним без какого-либо знака почтения, а те, кто больше всех спешит или находится вдали, непременно снимают по крайней мере шляпы в знак уважения. Я заметил также, что наш почтальон-форейтор имел обыкновение оглядываться на нас, чтобы видеть, как мы себя ведем в таких случаях, и, казалось, удивлялся, что мы так небрежно проходим мимо мест, почитаемых столь священными.

(9.) Папа и верховный понтифик; целование папской туфли. — В самом своем священстве они постарались сохранить как можно более близкое сходство со священством языческого Рима; и верховный понтифик, вместо того чтобы выводить свое преемство от Петра, который, если и бывал в Риме, то во всяком случае не жил там в какой-либо мирской пышности и роскоши, с большим основанием и гораздо более веским доводом может называть себя преемником Великого понтифика (Pontifex Maximus), верховного жреца древнего Рима, чья власть и достоинство были величайшими в республике и кто почитался вершителем и судьей всех дел, как гражданских, так и священных, как человеческих, так и божественных; его власть, установленная почти одновременно с основанием города, была, по словам Полидора Вергилия, «предзнаменованием и верным предвестием священнической величественности, благодаря которой Рим должен был еще раз царствовать так же всеобъемлюще, как прежде царствовал силой своего оружия».

Но из всех верховных понтификов языческого Рима весьма примечательно, что Калигула был первым, кто подставлял свою ногу для поцелуя всякому, кто к нему приближался; это вызвало всеобщее негодование в городе, видевшем, что его довели до необходимости терпеть столь великое унижение. Те, кто пытался оправдать его, говорили, что он делал это не из высокомерия, а из тщеславия, желая показать свою золотую туфлю, усыпанную драгоценными камнями. Сенека обличает это как последнее оскорбление свободы и введение персидского рабства в нравы Рима. Однако этот рабский обряд, недостойный того, чтобы человек его навязывал или ему подчинялся, ныне есть постоянный церемониал христианского Рима и необходимое условие доступа к царствующим папам, хотя происходит он не от чего иного, как от безумной гордыни зверского языческого тирана.

(10.) Шествия молящихся и самобичующихся. — Описания религиозных торжеств и шествий язычников так близки к тому, что мы видим в каждый праздник Девы или иного римского святого, что трудно не думать, будто и эти папские шествия по-прежнему устроены по древнему церемониалу языческого Рима. В этих торжествах нередко участвовали верховные магистраты в парадных одеждах; их сопровождали жрецы в стихарях со восковыми свечами в руках, несшие на помосте, или тенсе, изображения своих богов, наряженные в лучшие одежды. За ними обычно следовала знатная молодежь города в белых льняных одеждах, или стихарях, певшая гимны в честь бога, чей праздник справляли, а с нею толпы всякого рода людей, посвященных в ту же религию, и все — с факелами или восковыми свечами в руках.

Таково описание языческого шествия у Апулея и других авторов; и я могу обратиться ко всем, кто бывал за границей: не годится ли оно столь же хорошо для описания папского шествия? Турнефор в своих путешествиях по Греции упрекает греческую церковь в том, что она сохранила и ввела в нынешнее богослужение многие древние обряды язычества, особенно обычай носить и водить в пляске образа святых в своих шествиях под пение и музыку. Этот упрек столь же приложим к его собственной церкви, как и к греческой, а сам обычай так далек от того, чтобы вызывать соблазн в Италии, что ученый издатель «Флорентийских надписей» пользуется случаем показать сходство между ними и язычниками именно на этом примере — ношения по городу изображений святых, как язычники носили изображения своих богов в священных шествиях («Древние флорентийские надписи», 377).

В одном из таких шествий, недавно совершавшихся к собору св. Петра в Великий пост, я видел то смехотворное покаяние флагеллантов, или самобичующихся, которые идут с плетьми в руках и хлещут себя на ходу по голой спине, пока она вся не покроется кровью; так же в древности фанатические жрецы Беллоны или Сирийской богини, а равно и почитатели Исиды, рассекали и резали себя, чтобы угодить богине жертвой собственной крови; это безумное самоистязание часто упоминается древними писателями и столь же часто ими высмеивается. Но у них есть и другое упражнение того же рода, в то же время Великого поста, которое под видом покаяния еще более нелепо издевается над всякой религией.

В один определенный день, назначаемый ежегодно для этого истязания, люди всех званий собираются к вечеру в одной из церквей города, где плети, или бичи из веревок, заготовлены и раздаются каждому присутствующему; когда все получили их и была совершена краткая молитвенная служба, свечи гасят, и по сигналу небольшого колокола вся компания начинает раздеваться и пробовать силу этих плетей на собственных спинах в течение почти часа; все это время церковь становится как бы подлинным образом ада, где слышен лишь свист бичей и лязг цепей, смешанный со стонами самоистязателей; пока наконец, пресытившись упражнением, они не соглашаются одеться, и, когда свечи снова зажжены, по звону второго колокольчика все являются в своем обычном платье.

Сенека, указывая на те же проявления фанатизма в языческом Риме, говорит: «Столь велика их сила над расстроенными умами, что они пытаются умилостивить богов такими способами, на какие едва решился бы разъяренный человек, чтобы отомстить самому себе. Но если и есть боги, желающие, чтобы им поклонялись таким образом, то они вовсе не заслуживают поклонения, ибо даже худшие из тиранов, хотя порой и терзали и мучили людям члены, все же никогда не повелевали людям мучить самих себя».

(11.) Религиозные ордена монахов, монахинь и т. д. — Великое разнообразие их религиозных орденов и обществ священников, по-видимому, образовано по образцу старых коллегий или братств августов, понтификов, селлов, арвальских братьев и т. д. Весталки могли подсказать мысль об основании женских монастырей; а в характере и образе жизни нескольких языческих жрецов, которые жили уединенно, вдали от мира, близ храма или оракула божества, чьей особой службе они посвятили себя, — как селлы, жрецы додонского Юпитера, племя самоистязателей, — я заметил нечто весьма похожее на правила и аскетизм монашеской жизни. По характеру этих селлов, или, как называют их другие, эллов, монахов языческого мира, живших на плодородной почве Додоны, изобильной, как описывает ее Гесиод, всем, что может сделать жизнь легкой и счастливой, и куда никто не приближался к ним без приношения в руках, мы можем узнать, откуда их преемники нового времени получили свое особое искусство, или давнее право, выбирать для своего поселения богатейшую часть каждой страны.

Чьи рощи окружают селлы, суровое племя;

Ноги у них немыты, а ложе их — земля. — Поуп, «Илиада», XVII, 324.

Но прежде всего в древних описаниях ленивых нищенствующих жрецов у язычников, которые ходили из дома в дом с мешками за плечами и, по мнению о своей святости, собирали большие подаяния деньгами, хлебом, вином и всякого рода съестным на содержание своего братства, мы видим точный портрет нищенствующих монахов, которые всегда бродят по улицам в том же облачении и с тем же поручением и никогда не упускают унести домой добрый мешок провизии для нужд своего монастыря. Цицерон в своей книге о законах ограничивает этот обычай попрошайничества, или сбора подаяний, одним определенным разрядом жрецов, и то лишь в известные дни, потому что, говорит он, это распространяет суеверие и разоряет семьи. Это позволяет нам понять политику Римской церкви в той великой заботе, с какой она умножила свои нищенствующие ордена. «Мы упразднили сбор подаяний, оставив лишь тот, который приняли как особый на несколько дней для Идейской матери. Ибо он наполняет души суеверием и разоряет дома» (Цицерон, «О законах», кн. II, 9, 16).

§ 48. — Завершив сопоставление язычества и папства в том, что касается их мнимых чудес, лживых знамений и диковин и т. д., д-р Миддлтон заключает свое ученое и в высшей степени убедительное письмо следующими словами: — «Я мог бы без труда продолжить эту параллель на множестве других примеров языческих и папских обрядов, чтобы показать, из какого источника течет все то суеверие, в котором мы столь справедливо их обвиняем, и сколь тщетна должна быть попытка оправдать началами христианства богослужение, построенное по плану и по самому образцу чистого язычества. Я не стану утруждать себя вопросом, в какое время и каким образом эти различные искажения проникли в церковь: были ли они измышлены по наущению и из корыстолюбия священников, находивших выгоду в том, чтобы возрождать и распространять обманы, в старину столь прибыльные для их предшественников; или же склонность Рима к фанатизму и суеверию была так сильна, что римляне вынуждены были, уступая нраву народа, облекать свою новую религию в формы и побрякушки старой. Это, как мне известно, тот довод, которым их собственные писатели защищаются всякий раз, когда на них нападают по этому поводу.

Арингий, римско-католический писатель, в своем описании подземного Рима признает это сходство между языческими и папскими обрядами и оправдывает введение обрядов язычества в церковное богослужение авторитетом своих мудрейших пап и правителей, которые, по его словам, «при обращении язычников находили необходимым многое скрывать и смотреть сквозь пальцы, уступать духу времени, не прибегать к силе против обычаев, к которым народ так упорно привязан, и не помышлять о том, чтобы разом искоренить все, что имело вид нечестивого». Теми же началами иезуиты оправдывают уступки, которые они и ныне делают своим новообращенным в Китае: там, где чистое христианство не идет, они без малейших колебаний улаживают дело между Иисусом и Конфуцием и благоразумно допускают то, что упрямые древние пророки так неполитично осуждали, — союз между Богом и Ваалом.

В этом, хотя их нередко обвиняли при римском дворе, я никогда не слышал, чтобы их поведение было осуждено. Но подобное рассуждение, сколь бы правдоподобным оно ни было в отношении первых веков христианства или народов, только что обращенных из язычества, настолько не оправдывает нынешнее язычество Римской церкви, что является прямым его осуждением: ведь необходимость, на которую ссылаются в оправдание этой практики, если и обладала когда-либо подлинной силой, то уже много веков по меньшей мере совершенно не существует; а терпимость к таким обычаям представляется теперь кратчайшим путем к тому, чтобы вернуть христиан обратно к язычеству.

Я достаточно доказал то, что вначале взялся доказать: полное сходство, а вернее, единообразие богослужения между папством и язычеством. Ибо, видя, что нынешний народ Рима поклоняется в тех же храмах, у тех же алтарей, порой тем же образам и всегда с теми же обрядами, что и древние римляне, кто сможет освободить его от того самого суеверия и идолопоклонства, в которых мы обвиняем его языческих предков?»

Тем, кто пожелает увидеть эту поразительную параллель между папством и язычеством проведенной еще дальше, следует обратиться к ценному и мастерскому труду, которому я обязан большей частью этих любопытных подробностей; в нем приведены полные ссылки и подлинные цитаты из различных авторитетов, древних и новых, римско-католических и протестантских.

§ 49. — Что эта политика умиротворения языческих народов путем перенесения их языческих обрядов в христианское богослужение применялась еще до эпохи папского верховенства, т. е. до 600 г., ясно видно из наставлений, которые Григорий Великий дал Августину, своему миссионеру в Британии, и Серену, епископу Марселя во Франции; оба они писали понтифику, прося совета.

Наставления Григория Августину Бауэр излагает так: «Не довольствуясь тем, что велел Августину не разрушать, а сохранить для служения Богу те нечестивые места, где языческие саксы поклонялись своим идолам, Григорий пожелал, чтобы он так же поступал и с более нечестивыми обычаями, обрядами и церемониями язычников, то есть не отменял, а освящал их, изменяя цель, ради которой они были установлены, и вводил их, освященными таким образом, в христианское богослужение. Это он указывает на примере одного обряда. „Поскольку у саксов, — говорит он, — есть обычай убивать множество быков и приносить их в жертву дьяволу, вы не должны отменять этот обычай, но установите новый праздник, который следует отмечать либо в день освящения церквей, либо в день рождения святых, чьи мощи там положены; в эти дни саксам можно позволить устраивать шалаши вокруг храмов, обращенных в церкви, убивать своих быков и пировать, как они делали, когда были еще язычниками, только благодарение и хвалу они будут приносить не дьяволу, а Богу“. Этот совет, совершенно несовместимый с чистотой евангельского богослужения, папа основывает на мнимой невозможности разом отучить людей от обрядов и церемоний, к которым они давно привыкли, и на надежде, что со временем такое снисхождение приведет новообращенных к лучшему пониманию их долга перед Богом. Так религия саксов, наших предков, была при самом своем насаждении среди них настолько обезображена и испорчена всеми суевериями язычества, что едва заслуживала названия христианства, а была скорее смесью христианства и язычества, или, вернее, христианство и язычество, как бы слитые в третью религию».

Другой пример таков: «Франки, поселившиеся на юге Галлии, ныне Франции, при своем обращении получили позволение пользоваться образами, и это попустительство незаметно вернуло их к идолопоклонству: превратив образы Христа в идолов, они воздавали им после обращения то же поклонение, какое воздавали своим идолам до обращения. Серен не мог этого вынести и потому, чтобы показать свое отвращение к подобным мерзостям и в то же время предупредить их на будущее, велел снять все образы по всей своей епархии, выбросить их из церквей и уничтожить. Этот мудрый и ревностный прелат, как видно, уже тогда, когда опасный обычай ставить образы был еще в младенчестве, постиг истину, которую ныне все узнали из опыта многих веков, — по крайней мере все, кто желает ее узнать, а именно: что образы нельзя допускать и при этом предотвратить идолопоклонство. Однако это проявление его усердия о чистоте христианского богослужения было в Риме принято весьма дурно. И в самом деле, Григорий поступил в этом деле последовательно: ведь он в тот самый год велел Августину ввести в церковь языческие обряды и обычаи, и ему нельзя было не порицать Серена за то, что тот их изгоняет. Он написал ему соответственно, хваля, правда, его рвение в том, что тот не допускает поклонения рукотворному, но в то же время порицая его за то, что он разбил образы, „чтобы предотвратить поклонение им, ибо они служат невеждам вместо книг и наставляют тех, кто не умеет читать, одним своим видом“. Но довод, на который папа, по-видимому, сделал главное ударение, порицая поступок Серена, состоял в том, что, разбивая образы и изгоняя их из церквей, тот настроит против христианской религии варваров (то есть франков), среди которых он живет. Таким образом, употребление образов и многие другие обряды языческого культа были допущены в церкви главным образом затем, чтобы угодить обращенным язычникам, облегчить обращение остальных и приспособить христианскую религию к их представлениям и понятиям. Но как непохож этот способ обращения язычников на тот, которому следовали апостолы и их ближайшие преемники и даже все апостольские мужи в течение трех первых веков после Христа! Для них было правилом не освящать, а совершенно искоренять все языческие обряды, все суеверные обычаи без исключения и вводить на их место простоту и безыскусность, достойные богослужения Богу в духе и истине. Именно по этому началу в течение трех первых веков в церквах не терпели никаких образов, как признают некоторые римско-католические писатели; более того, лишь в конце IV века языческие храмы стали обращать в христианские церкви. До тех пор они были либо закрыты, либо разрушены, ибо тогдашние епископы считали великим осквернением поклоняться Богу даже в тех местах, где воздавалось поклонение дьяволу».

Бауэр, «История пап», жизнеописание Григория I.

Приведенные выше замечательные примеры папского приспособления к язычеству, рассказанные на несомненном основании собственных посланий Григория, доказывают, что эта нечестивая политика была усвоена уже в столь раннее время. И хотя, быть может, не вполне достоверно, что все перечисленные выше языческие обряды были введены в римское богослужение уже к 606 г., без сомнения, большинство из них было в ходу при Бонифации, а остальные появились вскоре после него. Пантеон, как мы видели, был посвящен «деве и всем святым» через четыре или пять лет после установления папского верховенства; и тогда же папа Бонифаций IV употребил свою только что приобретенную папскую власть, чтобы предписать всем верным соблюдение праздника в память этого события; он и поныне с великой торжественностью празднуется во всех папистских странах первого ноября и называется Днем всех святых.

Почитание образов, как мы увидим, было окончательно и полностью утверждено лишь около середины IX века, после долгой борьбы между разными императорами, папами и соборами. История и происхождение этих языческих нововведений в христианском богослужении изложены довольно подробно потому, что, как полагают, этим подсказан наиболее удовлетворительный способ ответить на вопрос, который так часто возникает у беспристрастного и пытливого ума при созерцании языческих лицедейств папского богослужения: возможно ли, чтобы это было христианство? чтобы это была религия Нового Завета? религия Иисуса Христа и его апостолов? А если ее называют этим именем, то откуда она стала столь испорченной, столь похожей на религию языческой Греции и Рима?

Ответ таков: нет, это не христианство, это язычество под почитаемым именем, и превращение совершилось путем заимствования храмов, идолов и обрядов язычества, чтобы заглушить сомнения и снискать голоса тех, кто не имел вкуса к религии столь чистой, столь духовной И СТОЛЬ СВЯТОЙ, КАК РЕЛИГИЯ ХРИСТА.

См. «Письма» Григория, кн. IX, письмо 71, и кн. VII, письмо 110.

Книга 3. Папство на подъеме, 606–800 гг.

От установления духовного верховенства, 606 г., до светского суверенитета пап, 756 г., и до коронации императора Карла Великого, 800 г.

Глава 1. Постепенный рост папской власти. Тьма, суеверие и невежество этого периода

§ 1. — Та часть названного выше периода, которая простирается от установления папского верховенства в 606 г. до эпохи светского суверенитета пап в 756 г., представляет особый интерес для изучающего историю. Именно эти две даты были главными предметами разногласий среди писателей, толкующих пророчества о папстве, когда речь шла о том, с какого времени следует считать начало его существования как малого рога Даниилова (Дан. 7:8). Однако наиболее здравомыслящие писатели, как правило, предпочитали последнюю дату или какую-либо иную, отмечающую рост или утверждение светской власти пап, ибо папство не могло по справедливости называться рогом, пока не стало, подобно прочим рогам, светским государством.

Не следует думать, что различные церкви Запада, а тем более Востока, без борьбы отказались от своей древней свободы и независимости, едва лишь указ тирана провозгласил римского прелата вселенским епископом и верховным главой церкви. Папы, правда, пускали в ход всевозможные средства, чтобы сохранить и расширить власть и первенство, полученные ими по дару от самого гнусного тирана, какой когда-либо позорил летописи истории. Но в самых достоверных свидетельствах о событиях этого столетия мы находим, что честолюбивым замыслам римских епископов противились не только некоторые императоры и государи, но и целые народы. Кроме того, множество частных лиц открыто и без малейших колебаний выражало свое отвращение к порокам римских понтификов и особенно к их властолюбивой гордыне; и весьма вероятно, что вальденсы, или водуа, уже в этом столетии удалились в долины Пьемонта, чтобы свободнее противостоять тирании этих властных прелатов.

См. Антуан Леже, «История вальденсских церквей», кн. I, с. 15.

§ 2. — Папы все еще оставались подданными римских императоров, и избрание на папский престол не давало им никакой власти, пока оно не было утверждено либо самим императором, либо его наместником в Италии, равеннским экзархом. Это было, разумеется, вполне естественно и справедливо: раз уж эта духовная власть была создана императором, то она и должна была утверждаться той же властью. Иногда, когда избранных пап подозревали в противодействии намерениям императора, получить императорское утверждение их избрания бывало весьма нелегко. Так, при избрании папы Северина в 640 г. мы узнаем из письма монаха Максима, что император Ираклий, по наущению константинопольского духовенства, отказался утвердить его избрание на папский престол, пока легаты Северина не обещали императору убедить вновь избранного папу подписать Экфесис — указ, о котором мы услышим подробнее в одной из последующих глав.

Но, добавляет монах, хотя они и уступили требованию императора, они никогда не намеревались исполнить столь греховное обещание. Так что, как замечает Бауэр, «они, как видно, не считали греховным давать обещание, которое считали греховным исполнять». Характерный пример подлинной папистской нравственности! Но к чему жаловаться? Ираклий, в глазах папы и его легатов, был еретиком, а приверженцы Рима уже тогда усвоили правило, столь бесстыдно провозглашенное семь или восемь веков спустя на Констанцском соборе: с еретиками не нужно соблюдать верности. Следствием этой задержки было то, что папа Северин был рукоположен лишь спустя около полутора лет после своего избрания.

Бауэр, «История пап», т. III, с. 21.

§ 3. — В 685 г. папа Бенедикт II, по рассказу римского историка Анастасия, имел достаточно влияния на императора Константина IV, чтобы получить от него указ, разрешавший впредь рукополагать пап сразу после избрания, не дожидаясь утверждения императора или его представителя в Италии. Но менее чем через два года Юстиниан, наследовавший отцу на престоле, сочтя эту уступку опасной, отменил указ и возложил право утверждать избрание будущих пап на экзарха Италии, обычно называемого по месту его пребывания равеннским экзархом. Два или три года спустя экзарх с выгодой воспользовался этой привилегией, несправедливо вымогнув огромную сумму у папы Сергия, прежде чем согласился утвердить его избрание.

Всегда существовал обычай, по крайней мере со времени указа Фоки, при утверждении избрания папы вносить определенную сумму в императорскую казну, но в этом случае экзарх потребовал гораздо большую сумму, чем обычно. Дело было так. В 687 г. два кандидата на папский престол, Феодор и Пасхалий, были избраны враждебными партиями. Между сторонниками обоих вспыхнул буйный и позорный мятеж. Судьи и магистраты Рима тщетно пытались примирить двух честолюбивых священников и склонить одного из них уступить другому. Потерпев неудачу, они образовали новую партию и принялись избирать третьего кандидата, по имени Сергий, и, торжественно препроводив его в Латеран, взломали ворота и ввели его во владение дворцом.

После этого Феодор отказался от своих притязаний и присоединился к партии Сергия. Другой соперник, Пасхалий, упорно держался своих притязаний. Он тайно сговорился с экзархом наградить его взяткой в тридцать фунтов золота при условии, что он будет избран и утвержден папой. Поэтому, вместо того чтобы уступить Сергию, он поспешно отправил гонца в Равенну, чтобы экзарх немедленно прибыл в Рим и завершил их сделку. По прибытии последнего в город, узнав о неутешительном положении дел Пасхалия и рассудив, что с Сергием можно сговориться выгоднее, он тотчас признал Сергия папой, но потребовал огромную сумму в сто фунтов золота, прежде чем согласится утвердить его избрание.

В конце концов, хотя и крайне неохотно, Сергию пришлось подчиниться непомерному требованию, ему пришлось даже заложить украшения гробницы св. Петра, прежде чем он собрал сумму, необходимую для получения императорской подписи под указом, утверждающим его избрание. Все это приведено, на основании свидетельства Анастасия, лишь как образец средств, к которым нередко прибегали, чтобы восполнять звенья в этой хваленой непрерывной цепи святого апостольского преемства! Это служит также иллюстрацией того, что папы еще не достигли светского суверенитета и по-прежнему зависели от императоров в отношении духовной власти, которой они пользовались.

Анастасий, жизнеописание Сергия. Этот историк, обычно называемый Анастасием Библиотекарем, жил в IX веке. Он был библиотекарем Римской церкви и аббатом церкви св. Марии за Тибром. Он написал «Книгу понтификов» (Liber Pontificalis) в четырех томах ин-фолио, содержащую жизнеописания некоторых пап.

§ 4. — Папы, однако, не мирились с этим ненавистным ограничением: с помощью императоров они достигли вершины духовного верховенства и теперь жаждали выбить лестницу, по которой взошли на эту высоту, сделать себя независимыми от всех земных правительств и занять место среди светских государей земли; и они орлиным взором высматривали всякую возможность укрепить и расширить свою власть. Один замечательный случай этого рода представляет назначение, сделанное в 667 г. по единоличной власти папы: Теодор был поставлен архиепископом Кентерберийским после смерти прелата, назначенного в Англии и ожидавшего в Риме своего рукоположения. Чтобы примирить короля Освия со своим присвоением власти, папа послал ему льстивое письмо с отборным собранием своих никчемных мощей, а его «духовной дочери», королеве, послал крест и золотой ключ, украшенные частицей опилок от знаменитой цепи Петра. Теодор, которому выбрили голову по римскому закону, был отправлен в Англию и тотчас признан, ввиду того что его избрал и рукоположил преемник св. Петра, примасом всей Англии. С того времени и до нынешнего дня архиепископ Кентерберийский пользуется в Великобритании большей властью и влиянием, чем любой другой духовный сановник королевства.

§ 5. — Как пример тех важных предметов спора, которые в этот век считались достаточно значительными, чтобы разделить невежественных священников и монахов на враждующие партии, можно назвать знаменитый спор в Англии о так называемой церковной тонзуре. Говоря просто, о том, как священникам следует брить головы! Когда миссионеры, приехавшие в Британию из Рима около середины VII века, встретились с шотландскими и ирландскими священниками, они были в ужасе от страшного открытия: британское духовенство вместо круговой тонзуры на затылке отличалось тонзурой на лбу, в форме полумесяца! И это стало роковой причиной яростной распри, вспыхнувшей между двумя сторонами.

«Великий вопрос состоял в том, — говорит Бауэр, — следует ли стричь или брить волосы священников и монахов на передней части головы, от уха до уха, в форме полукруга, или на макушке, в форме круга, в подражание терновому венцу, который носил наш Спаситель и эмблемой которого считали эту тонзуру. Шотландцы брили переднюю часть головы, а миссионеры из Рима — макушку, называя ее тонзурой св. Петра, как будто она происходит от этого апостола. Когда, кем и по какому поводу была впервые введена церковная тонзура, то есть стрижка или бритье волос у духовных лиц, неизвестно достоверно. Но несомненно, что во времена св. Иеронима, жившего в конце IV и начале V века, римский священник с выбритой макушкой был бы принят за жреца Исиды или Сераписа, ибо выбритая макушка была тогда, как сообщает нам этот отец церкви, отличительным признаком или знаком этих жрецов. Что же до христианских священников, то им, как мы узнаем от того же отца церкви, не следовало ни брить голову, чтобы не походить слишком на жрецов и почитателей Исиды и Сераписа, ни позволять волосам отрастать длинными на роскошный манер варваров и воинов, но соблюдать приличную середину между двумя крайностями; то есть, как он объясняет, давать волосам отрасти настолько, чтобы они покрывали кожу. Поэтому, вероятно, существовал обычай при рукоположении умеренно подстригать волосы, не как религиозное таинство, а просто ради благопристойности, и ничего иного церковная тонзура первоначально не означала. Как бы то ни было, стрижка волос с течением времени была возведена в таинство, и языческий обряд бритья головы был не только принят церковью, но и признан достаточно важным, чтобы ее расколоть». (См. гравюру.)

§ 6. — Любопытным свидетельством важности, придававшейся этому глупому обычаю брить голову особым образом, служит история, связанная с рукоположением упомянутого выше Теодора; она рассказана на основании свидетельства достопочтенного Беды. В 667 г. Освий и Эгберт, короли Нортумбрии и Кента в Англии, отправили Вигхарда, недавно избранного архиепископа Кентерберийского, чтобы он получил рукоположение из рук папы, и послали с ним в дар св. Петру несколько ценных предметов из серебра и золота. Когда Вигхард умер от чумы, свирепствовавшей тогда в Риме, папа решил воспользоваться удобным случаем для усиления своей власти и выбрал архиепископа сам, вместо того чтобы обратиться к обоим королям с просьбой, как велось прежде, избрать преемника Вигхарда.

Вскоре папа назначил восточного монаха по имени Феодор и сообщил обоим королям, что совершит его посвящение и отправит его в Англию. Хотя там с нетерпением ожидали его прибытия, посвящение было отложено на целых три месяца, и как вы думаете, читатель, в чем состояла важнейшая причина этой задержки? «Risum teneatis, amici!» — «Можете ли вы, друзья, удержаться от смеха!» Историк с самым серьезным видом сообщает нам, что Феодор оставался в Риме, пока у него не отросли волосы! Феодор, будучи восточным монахом, был острижен наголо, по обычаю Востока, и это называлось тонзурой св. Павла. Папа счел поэтому необходимым отложить посвящение до тех пор, пока волосы не отрастут по всей голове, чтобы выбрить только макушку в виде венца.

Это называлось римской тонзурой, или тонзурой св. Петра. Едва ли можно было бы поверить, что такое значение придавалось столь ребяческим пустякам, если бы этот факт не подтверждался тем, что нелепый и бессмысленный языческий обычай брить макушку сохраняется среди римских священников по сей день.

Римская. Шотландская. Восточная. Различные формы священнической тонзуры, или бритья головы.

Посвящение аббата возложением рук

§ 7. — Другим в высшей степени действенным средством, к которому папы прибегали в этот период для умножения своей власти и влияния, было поощрение обжалований решений прочих церковных судов в апостольский престол: папы почти неизменно решали дело в пользу подавшего жалобу, каковы бы ни были подлинные обстоятельства дела. Так, на следующий же год после назначения Феодора в Кентербери тот же папа Виталиан отменил приговор синода, состоявшего из всех епископов острова Крит, над некиим Иоанном, епископом Лаппы на этом острове, признанным виновным в некоторых преступлениях; он оправдал преступника и властно приказал Павлу, примасу Крита, вернуть низложенного епископа на его кафедру.

То же самое произошло несколько лет спустя в деле Вильфрида, епископа Йоркского. По словам биографа королевы Этельдреды, жены Эгфрида, короля Нортумбрии, Вильфрид поддержал королеву в принятом ею решении отказать королю в правах супруга, дать обет целомудрия и удалиться в монастырь. Когда королева упорствовала в этом решении, прямо противореча желаниям мужа, король попросил Вильфрида употребить свое влияние на королеву и вернуть ее к сознанию долга. Однако вместо этого Вильфрид лишь утвердил ее в ее намерении, и королева удалилась в один из монастырей Шотландии, где сам Вильфрид облек ее в монашеское покрывало. Король, нежно любивший жену, отправился в Шотландию, чтобы попытаться уговорить ее вернуться, но, потерпев неудачу, излил свое негодование на Вильфрида: он добился его низложения с епископской кафедры архиепископом Кентерберийским Феодором и изгнал его из королевства Нортумбрия.

Вильфрид обратился с жалобой к папе и был принят Агафоном с величайшим почтением и честью. Заслуга обращения в апостольский престол, особенно потому, что Вильфрид был первым британским клириком, таким образом признавшим верховенство преемника св. Петра, была в глазах папы достаточна, чтобы покрыть множество грехов. Вильфрид был объявлен невиновным и несправедливо низложенным, и было предписано вернуть ему кафедру; духовенству и мирянам Англии вменялось в обязанность беспрекословно повиноваться этому решению: первым под страхом низложения, а вторым под страхом вечного отлучения от Евхаристии.

Эддий, «Жизнь Вильфрида», гл. LI; цитируется у Бауэра, т. III, с. 59.

§ 8. — В понтификат папы Григория II впервые случилось так, что римский первосвященник потребовал от своих легатов и епископов торжественной присяги на верность и повиновение. Это было в случае знаменитого Винфрида, или Бонифация, которого называли апостолом Германии. Бонифаций был уроженцем Англии и в 716 году добровольно отправился с миссией к язычникам Германии; после нескольких лет усердных и успешных трудов он по приказу папы прибыл в Рим, был рукоположен в епископы и назначен Григорием своим легатом ко всем жителям Германии. По этому случаю папа потребовал, чтобы он принес у гробницы св. Петра следующую присягу:

См. Флери, «Церковная история», кн. XLI, 35 и далее, и Дюпен, VIII век, статья «Бонифаций».

«Во имя Господа нашего и Спасителя Иисуса Христа, в седьмой год благочестивейшего императора Льва, в четвертый год его сына Константина, в седьмой индикт, я, Бонифаций, милостью Божией епископ, обещаю тебе, блаженный Петр, князь апостолов, блаженному Григорию, твоему наместнику, и его преемникам, именем нераздельной Троицы, Отца, Сына и Святого Духа, и этим твоим священнейшим телом, до конца с помощью Божией хранить чистоту и единство святой католической веры; ни в чем не соглашаться с тем, что противно тому или другому; во всем заботиться о пользе твоей Церкви и во всем действовать заодно с тобой, кому дана власть вязать и решить, а также с названным наместником и его преемниками. Если я услышу о каких-либо епископах, поступающих вопреки канонам, я не буду ни общаться с ними, ни иметь с ними каких-либо дел, но буду обличать и исправлять их, если смогу; если же не смогу, то донесу об этом моему господину папе. Если я не исполню верно того, что обещаю ныне, то да буду я уличен на суде вечного Судии и да понесу кару, постигшую по твоему слову Анания и Сапфиру, дерзнувших обмануть и обокрасть тебя».

Когда Бонифаций принес эту присягу, он положил ее текст, написанный собственной рукой, на мнимое тело св. Петра и сказал: «Вот клятва, которую я принес и которую обещаю соблюдать». Как больно думать, что такой святой и самоотверженный человек, каким Бонифаций, судя по его жизни и смерти, по-видимому, был, мог оказаться до такой степени ослеплен суеверным благоговением перед Святым Престолом, и особенно перед хитрым, недостойным и честолюбивым Григорием, потребовавшим от него этой присяги! Мы увидим, что в последующие века папы усовершенствовали эту присягу, хотя всякий, кто ее прочтет, должен признать, что для начала это был весьма недурной образец.

§ 9. — Папы этого времени стремились также укрепить и утвердить свою власть, карая по мере сил всякого, кто дерзнул бы восстать против власти апостольского престола. Примером служит жестокая месть, совершенная императором по настоянию папы Константина над Феликсом и его сообщниками. В начале VIII века Феликс, избранный архиепископ Равеннский, прибыл в Рим, чтобы получить рукоположение от папы, предварительно, по свидетельству Анастасия, пообещав послушание и подчинение Римской кафедре. По возвращении в Равенну, ободряемый народом, Феликс освободился от всякого подчинения Риму и провозгласил независимость своей кафедры. О побуждениях к такому шагу нам ничего не известно.

Быть может, подобно Лютеру в позднейшие времена, он за время своего пребывания увидел слишком много от мнимых преемников св. Петра, чтобы желать и дальше признавать их высокомерные притязания. Как бы то ни было, едва папа узнал о поведении Феликса, как, придя в ярость, тотчас написал императору Юстиниану, умоляя его вступиться за князя апостолов и требуя мести мятежникам против св. Петра. Император, которому в то время хотелось угодить папе, немедленно приказал одному из своих полководцев отправиться в Равенну, схватить архиепископа и прочих мятежников против св. Петра и в цепях отослать их в Константинополь; там все, кроме архиепископа, вскоре были преданы смерти, а сам он, после того как ему жестоко выкололи глаза, был сослан в Понт.

Папский историк Анастасий имеет наглость приписывать эти ужасные жестокости папы и императора Богу и св. Петру. «И так, — говорит он, — по справедливому суду Божию и по приговору св. Петра, в конце концов были по заслугам истреблены все, кто отказывался воздать повиновение, должное апостольскому престолу».

§ 10. — Помимо этих различных способов, избранных папами для расширения своей власти и влияния и для того, чтобы внушать ужас перед своим авторитетом всем, кто осмелится им противиться, они предъявляли самые безмерные притязания на почтение и поклонение народа. Около начала VIII века возник унизительный обычай, сохранившийся с тех пор и поныне, — целовать папе ногу. Считается, что император Юстиниан так унизил себя по случаю посещения Востока папой Константином, на следующий же год после тех жестокостей над несчастным епископом Равеннским, о которых только что было сказано. Поскольку этот визит Константина хорошо показывает, какие непомерные почести воздавались папам той эпохи, будет уместно дать краткий его отчет.

В 710 году папа получил от Юстиниана приказ прибыть в Константинополь, как только ему будет удобно, и 5 октября отплыл в этот город в сопровождении двух епископов и большого числа низших клириков. Император разослал приказ всем правителям, судьям и должностным лицам тех мест, через которые папа будет проезжать, воздавать ему в точности те же почести, какие они воздали бы самому императору. В каждом месте, где он останавливался, его встречали как бы с триумфом, среди радостных восклицаний и поклонения народа. При приближении к Константинополю его встретили в семи милях от города Тиберий, сын императора, сенат, знать, первые граждане и патриарх Кир во главе своего духовенства.

В таком сопровождении, на богато убранных императорских конях, на которых вместе с ним ехали и главные лица его свиты, он прибыл во дворец, назначенный ему для проживания. Император, не бывший в городе во время его прибытия, как только получил это известие, назначил папе встречу в Никомедии, и именно там, как сообщает нам Анастасий, «христианнейший император» пал ниц на землю с короной на голове, поцеловал его ноги, а затем сердечно обнял его. В следующее воскресенье Юстиниан принял причастие из рук папы, просил его святейшество заступиться за него, чтобы Бог простил ему его грехи, и возобновил и подтвердил все привилегии, когда-либо дарованные Римской кафедре.

Анастасий, «Жизнь Константина».

§ 11. — К несчастью для репутации римской церкви, этот «христианнейший император», как называет его папский историк, подобно двум другим государям, которым эта отступническая церковь была обязана своими самыми ценными милостями, Фоке и Ирине, был одним из кровожаднейших тиранов и самым развращенным из людей. Ничто не доставляло ему такого наслаждения, как жестокость и месть, кровопролитие и убийства. Вернувшись из Херсонеса, куда он был изгнан из-за своей тирании, он счел свое достоинство оскорбленным жителями Херсонеса и послал против них флот и войско с прямым приказом не оставлять в живых ни мужчины, ни женщины, ни ребенка, виновного или невинного; из-за этого бесчеловечного приказа множество людей жалкой смертью погибло в огне, на дыбе или в море.

На обратном пути из изгнания, когда он плыл по Эвксинскому Понту, говорит Гиббон, «его корабль настигла страшная буря, и один из его спутников посоветовал ему заслужить милость Бога обетом вечного прощения, если он будет возвращен на престол. „Прощения! — ответил бесстрашный тиран. — Да погибну я в сей же миг, да поглотит меня Всемогущий в волнах, если я соглашусь пощадить хоть одну голову из моих врагов!“ Но никогда обет не исполнялся так свято, как эта священная клятва мести, принесенная им среди бури Эвксинского Понта. Двух узурпаторов, поочередно занимавших его престол во время его изгнания, привели в гипподром: одного из тюрьмы, другого из дворца. Перед казнью Леонтия и Апсимара повергли в цепях ниц под престолом императора, и Юстиниан, поставив по ноге на шею каждому из них, более часа наблюдал за бегами колесниц, а ни в чем не повинный народ восклицал словами псалмопевца: „На льва и гадюку будешь наступать; молодого льва и дракона топтать будешь.“ Всеобщая измена, которую он однажды испытал, могла побудить его повторить желание Калигулы, чтобы у римского народа была лишь одна голова. И все же позволю себе заметить, что такое желание недостойно изобретательного тирана, ибо его месть и жестокость были бы утолены одним ударом, вместо той медленной череды пыток, которым Юстиниан подвергал жертв своего гнева. Его наслаждения были неистощимы: ни частная добродетель, ни служение обществу не могли искупить вины деятельного или даже пассивного повиновения установленной власти; и в течение шести лет своего нового царствования он считал топор, веревку и дыбу единственными орудиями царской власти».

Таков был человек, которого римские историки без стыда называют «христианнейшим и православным императором» только потому, что он жестоко пытал, ослеплял и убивал тех, кто не желал склониться перед папским антихристом, преклонялся и целовал ноги надменному понтифику и осыпал своими императорскими милостями отступническую церковь, главой которой он являлся.

Гиббон, «История упадка и разрушения Римской империи», т. III, с. 242.

§ 12. — Можно было ожидать, что век, который так далеко уступил безмерным притязаниям вновь созданного духовного владыки мира, должен быть веком глубочайшего невежества и мрака. Так мы и находим на деле. «Ничто, — говорит Мосгейм, говоря о веке, в котором папа утвердил свое верховенство, — не может сравниться с тем невежеством и мраком, которые царили в этом столетии; даже самое беспристрастное и точное описание его покажется невероятным тем, кто не знаком с произведениями этой варварской эпохи. Большая часть тех, кто считался учеными людьми, тратила время на чтение чудесных житий целой толпы фанатичных святых вместо того, чтобы читать хорошо подобранных и превосходных авторов. Епископы в целом были так неграмотны, что лишь немногие из них были способны сами составлять речи, которые произносили перед народом. Те из них, кто не был вовсе лишен дарования, составляли из сочинений Августина и Григория некоторое число пресных проповедей, которые делили между собой и своими тупыми собратьями, чтобы не быть вынужденными из-за неспособности прекратить проповедь христианского учения своим народам».

Незнакомство даже с первыми началами грамоты было до такой степени всеобщим среди высшего духовенства тех времен, что в нем почти не считали постыдным признаваться. В деяниях соборов Эфесского и Халкидонского встречается много примеров подписей в такой форме: «Я, такой-то, подписал рукой такого-то, потому что не умею писать». И еще: «Так как такой-то епископ сказал, что не умеет писать, я, чье имя подписано ниже, подписал за него».

Уайт, «Лекции Бэмптона», проповедь II и примечания, с. 6.

§ 13. — В качестве образца рассуждений этого темного века сошлюсь на сочинение, которое Гольстений, библиотекарь Ватикана, где оно было найдено, приписал папе Бонифацию IV. Это попытка доказать, что монахи годятся в священнослужители, в противовес тем, кто утверждал, что они не могут занимать священнического сана. Монахи объявляются там ангелами, а следовательно, подобающими служителями слова. Доказывается это следующим образом. У херувимов было по шести крыл. У монахов тоже шесть крыл: рукава их рясы — два, ее края — еще два, и капюшон образует остальные два. Следовательно, монахи — херувимы, или ангелы, и пригодны для служения слову! Исходил ли этот любопытный образец рассуждения, как полагает ученый римский католик Гольстений, от непогрешимого папы Бонифация, или же, как считают другие, был сочинением какого-нибудь монаха того времени, он в равной мере годится как образец раннепапской логики.

В качестве одного примера и доказательства суеверия этого века можно привести цель (по мнению ученого папского летописца Барониуса) посещения Рима и папы, совершенного в 610 году Меллитом, первым епископом Лондона. Беда сообщает нам, что он отправился уладить с папой некоторые особые дела английской церкви. Барониус предполагает, что он приехал в Рим, чтобы спросить Бонифация, следует ли считать действительным освящение церкви в Вестминстере, совершенное самим св. Петром лично. Ибо, как говорили, св. Петр сошел для этого с небес, и кто дерзнет оспаривать у кардинала Барониуса истину этого дивного чуда, раз оно действительно засвидетельствовано тем самым лодочником, который перевез апостола через реку Темзу на пути с небес в Вестминстер! И по его свидетельству этому поверил аббат Элред, которого кардинал называет «весьма достоверным историком!!».

Гольстений, «Римское собрание» (Collect. Rom.), с. 42; цитируется и приводится у Бауэра, «Жизнь Бонифация IV».

Барониус, под 610 г.

§ 14. — В качестве образца учения этого века можно сослаться на описание доброго христианина, принадлежащее перу так называемого св. Элигия, епископа Нуайонского; в нем, хотя и есть некоторые добрые наставления, нет ни малейшего упоминания о покаянии в грехах или о вере в Господа Иисуса Христа, а главное ударение делается на возжигании свечей в освященных местах, молитве святым и чтении символа веры и молитвы Господней. Пусть человек лишь преизобилует в этих служениях, и он может приходить к Богу, согласно этому святому, не как проситель, чтобы умолять, а как заимодавец, чтобы требовать. «Da, domine, quia dedi» — «Дай, Господи, ибо я дал»! Таково было папство тогда; таково оно и поныне.

Нас не удивляет, когда мы узнаем от его биографа, что этот святой был ревностнейшим и неутомимым охотником за мощами и что «многие тела святых мучеников, скрытые от человеческого знания веками, были им обнаружены и выведены на свет!» «Sanctorum martyrum corpora, quae per tot saecula abdita patefacta proderentur» — «Тела святых мучеников, сокрытые столько веков, были открыты и выведены на свет». Этот ревностный охотник за мощами и торговец заслугами преуспел, если верить его биографу, в выслеживании и выгоне из логова, среди прочих тел, трупов св. Квентина, св. Криспина, св. Люциана и т. д. В те дни мрака и суеверия это был легкий способ, которым епископы часто пользовались для наполнения своих сундуков: они доставляли запас мощей на продажу, притворяясь, будто обладают чудесной силой открывать тела святых и мучеников.

§ 15. — Именно в VII веке лжепророк из Мекки начал свои завоевания. Его воспламенило зрелище, которое повсюду представало его глазам: поклонение идолам в тысяче обличий, и не только на языческой, но и на христианской земле. Он объявил себя врагом идолопоклонства и поборником единства Божия. Рамки и замысел нашего труда не позволяют набросать здесь его удивительную историю. Кто прочел то, что мы уже рассказали о суеверии, невежестве и идолопоклонстве папистского христианства в эпоху утверждения папства, тот будет готов признать справедливость следующих слов г-на Тейлора в его «Древнем христианстве» (с. 305): «Куда бы ни прокладывали себе путь своими саблями Магомет и его халифы, везде они находили суеверие столь низкое, идолопоклонство столь грубое и бесстыдное, церковные учения столь высокомерные, церковные обычаи столь распущенные и столь ребяческие, что сильные духом арабы почувствовали себя вновь вдохновленными как посланники Бога, призванные обличить заблуждения мира, и уполномоченными как мстители Божии, призванные покарать отступившее христианство».

Отрывок, а точнее подборка изречений из этой проповеди св. Элигия, которую приводят Мосгейм, Джортин, Робертсон, Джонс и другие, такова: «Добрый христианин тот, кто часто приходит в церковь и приносит дар, который возносится Богу на алтаре; кто не вкушает от своих плодов, пока не принесет Богу чего-нибудь от них; кто, когда наступают святые праздники, за много дней до них соблюдает целомудрие, даже со своей женой, чтобы с покойной совестью подойти к алтарю Господню; наконец, кто твердо помнит Символ веры и молитву Господню. Искупайте души ваши от наказания, пока в вашей власти средства для этого; приносите в церкви дары и десятины, жертвуйте на светильники в святых местах по мере ваших средств; чаще собирайтесь в церковь и смиренно ищите покровительства святых. Если вы будете соблюдать это, то в день суда вы дерзновенно предстанете перед престолом вечного Судии и скажете: Дай, Господи, ибо мы дали».

Приведя обширные выдержки из проповеди Элигия, из разных мест которой взяты эти изречения, Уоддингтон, как мне кажется, показал (хотя все эти изречения в проповеди действительно есть), что с Элигием обошлись едва ли справедливо. И все же вопиющее противоречие учению о спасении по благодати, а не по долгу, которым завершается этот отрывок, достаточно показывает, что в тот темный век учения благодати были самым печальным образом искажены или затемнены. См. Уоддингтон, «Церковная история», с. 251; Мосгейм, т. II, с. 173 и т. д. Подлинник проповеди находится у Д'Ашери, «Спицилегий древних писателей», т. V.

Глава 2. История монофелитского спора. Папа Гонорий осужден как еретик Шестым вселенским собором, 680 г.

§ 16. — Начало VII века ознаменовалось возникновением замечательного спора между теми, кто вместе с императором Ираклием и Сергием, патриархом Константинопольским, держался учения об одной воле и одном действии во Христе, и теми, кто верил в две воли, человеческую и божественную, и в два действия, или два различных рода хотения, из которых одно исходит от Его человеческой воли, а другое от божественной. Этот спор назвали монофелитским, от двух греческих слов, означающих «одна воля». Из-за этого отвлеченного метафизического вопроса и разгорелся знаменитый спор, который грозил расколоть на части весь христианский мир, и это притом, что обе стороны, по общему признанию, были православны в вере в истинное Божество и истинное человечество второго лица славной Троицы. Мы вводим историю этого спора в настоящий труд не потому, что придаем большое значение мнению той или другой стороны, пока обе веруют, что Иисус Христос истинно Бог, равный Отцу и совечный Ему, но ради той роли, какую сыграли в нем римские папы, и ради света, который тем самым падает на историю романизма, особенно на непогрешимость (которой так хвалятся Барониус, Беллармин и другие папистские писатели) тех, кого величают преемниками св. Петра.

§ 17. — В 634 году Сергий, патриарх Константинопольский, написал письмо папе Гонорию в Рим. Он сообщал ему, что учение об одной воле, которое он называл «учением отцов», встретило сопротивление со стороны некоего Софрония, бывшего тогда епископом Иерусалимским, и других, и просил у папы его мнения о спорном учении, а также его совета, какими средствами вернее всего сохранить мир и спокойствие Церкви. В своем ответе Гонорий заявил, что вполне согласен с Сергием, что признает во Христе только одну волю и что никто из отцов никогда не учил открыто о двух волях.

Около времени смерти папы Гонория, последовавшей в 638 году, Сергий обнародовал и вывесил на дверях церкви в Константинополе от имени императора Ираклия знаменитый указ по этому спору, названный Экфесисом, то есть «изложением». Указ начинался православным исповеданием веры в Святую Троицу. Он признавал две различные природы в одном лице Христа, но о воле и о действиях воли говорил следующее: «Все действия во Христе, человеческие равно как и божественные, мы приписываем воплотившемуся Слову. Но называть ли их двумя или называть одним, об этом мы не позволим спорить никому». Однако, несмотря на это кажущееся нейтральное заявление, к концу составители указа говорят: «Итак, согласно учению апостолов, соборов и отцов, мы исповедуем во Христе только одну волю». Заканчивается он громовыми анафемами на еретиков и требованием ко всем держаться учения, объявленного и разъясненного таким образом, и исповедовать его.

§ 18. — Сергий умер вскоре после издания этого указа, и в 639 году на Константинопольской кафедре ему наследовал Пирр, который созвал собор и утвердил учение Экфесиса как подлинное учение апостолов и отцов. С другой стороны, папа Иоанн IV, во всем расходившийся во мнениях со своим предшественником Гонорием, собрал собор епископов Запада, на котором Экфесис был торжественно осужден, а учение об одной воле предано анафеме как совершенно противное кафолической вере и учению отцов. Папа распорядился также немедленно отправить Пирру копию деяний и постановлений этого собора, подписанную им самим и присутствовавшими епископами, надеясь тем остановить успехи, какие делало на Востоке монофелитское учение.

Вместо того чтобы считаться с властью папы или его собора, Пирр тотчас велел снять копии с двух писем папы Гонория к Сергию, в которых Гонорий выражал свою веру в учение об одной воле, и разослал их всем главным епископам Востока, одновременно обращаясь к ним с вопросом: разве папа Гонорий не одобрил властью апостольской кафедры то самое учение, которое его преемник Иоанн осудил той же властью? Он написал и самому папе письмо, в котором выразил свое изумление тем, что тот осуждает учение, которое его предшественник Гонорий принял, преподавал и одобрил. Папа Иоанн понял, что это расхождение во мнениях между двумя из тех, кого называют преемниками св. Петра, способно подорвать самые основания папской власти, и предпринял хитрую, но неудачную попытку объяснить и затушевать мнения Гонория; но, как мы вскоре увидим, ложность его софистических рассуждений очевидна из того, что на Шестом вселенском соборе, состоявшемся несколько лет спустя, эти письма Гонория были единодушно осуждены как признающие и внушающие монофелитское учение.

§ 19. — Папе Иоанну в 642 году наследовал Феодор, и примерно в то же время на Константинопольской кафедре место Пирра, монофелитского патриарха, занял Павел. Пирр оставил свою кафедру и искал спасения в бегстве, потому что в народе было всеобщее подозрение, будто он был причастен к отравлению покойного императора Константина III. В письме, которое Феодор написал Павлу вскоре после своего вступления на папский престол, он порицает его за то, что тот принял патриаршество, прежде чем Пирр был законно низложен, обвиняет Пирра в ереси за принятие монофелитского учения и обнародование Экфесиса (что, очевидно, в глазах папы было гораздо более тяжким преступлением, чем убийство императора), советует немедленно созвать собор, на котором Пирра можно было бы судить, осудить и по всей форме низложить, и заканчивает письмо весьма скромным предложением: если в Константинополе суд над Пирром встретит какие-либо затруднения, пусть его отправят в Рим, чтобы папа и его собор судили, низложили и осудили его там!

Новый патриарх Павел, как нетрудно представить, отнесся к этому предложению с заслуженным презрением. Он не обратил на него ни малейшего внимания, продолжал исполнять свою должность и, вместо того чтобы осудить учение Пирра, утвердил его на соборе, созванном для этой цели, и велел оставить Экфесис на вратах церкви, чтобы все знали, какое учение он проповедует и исповедует.

§ 20. — Александрийский и Антиохийский патриархи и многие другие епископы приняли сторону Павла и держались учения об одной воле. Другие, однако, столь же решительно выступали против и учения, и Экфесиса. На острове Кипр и то и другое было единодушно осуждено на соборе епископов, созванном для этой цели, и папе Феодору было отправлено длинное послание с горькими жалобами на Павла Константинопольского за то, что он держится и всеми силами распространяет учение, столь явно противное, как они говорили, многократным «постановлениям св. Петра и его кафедры». На Западе Экфесис был осужден повсеместно, и три главных епископа Африки сначала предали Павла анафеме на своих соборах, а затем написали папе, усердно умоляя его отсечь от общения с Церковью не только Павла Константинопольского, но и всех, кто держится «нечестивого учения», если только они скорым покаянием не загладят вызванный ими соблазн.

Африканские епископы были приведены к столь единодушному и столь горячему выступлению против монофелитских мнений главным образом трудами знаменитого монаха по имени Максим и в результате публичного прения, которое он провел с Пирром. Максим, человек ученый для своего века, до ухода в монастырь был личным секретарем императора Ираклия в Константинополе, когда Пирр был патриархом. Вскоре после того как Максим начал свои труды в Африке, бывший секретарь встретился с беглым патриархом, и оба, пустив в ход таланты и ученость немалые, сумели собрать вокруг себя каждый партию приверженцев своих взглядов. Из-за смуты, вызванной этими двумя противоположными партиями, монофелитами во главе с Пирром и дуофелитами во главе с Максимом, епископы предложили разрешить затруднение публичным спором перед Григорием, правителем провинции.

Правитель и оба спорщика согласились на это предложение, и прение состоялось в присутствии большого числа епископов, знати и других лиц, собравшихся из разных мест послушать их. Рукописные копии этого прения на подлинном греческом языке и поныне можно видеть в Ватиканской библиотеке в Риме под следующим длинным, но односторонним заглавием: «Вопрос о церковном догмате, о котором спорили перед благочестивейшим патрицием Григорием, в собрании святейших епископов и знати, Пирр, патриарх Константинопольский, и преподобнейший монах Максим, в месяце июле, третьего индикта; Пирр защищал новый догмат об одной воле во Христе, нечестиво введенный им самим и его предшественником Сергием, а Максим отстаивал учение апостолов и отцов, как оно было передано нам от начала».

Любопытствующие могут ознакомиться с греческим текстом отчета об этом весьма древнем споре, вместе с латинским переводом в параллельной колонке: он занимает 28 страниц in folio в конце восьмого тома «Анналов» Барониуса; экземпляр этого издания имеется в Библиотеке Общества в Нью-Йорке.

§ 21. — По окончании прения Пирр, которому пришлось скитаться изгнанником, лишенным своей кафедры в Константинополе, объявил себя обращенным к учению Максима, вероятно желая снискать расположение папы и других западных епископов; он отправился вместе с Максимом в Рим и, торжественно отрекшись там от своей ереси в присутствии папы, духовенства и огромной толпы народа, был с большой пышностью и церемониями принят в общение Римской церкви и публично удостоен папой чести как патриарх Константинопольский. Радость и торжество папы, однако, были непродолжительны; вскоре они сменились разочарованием и досадой, когда он услышал, что Пирр отправился в Равенну и, поддавшись уговорам экзарха Платона, который имел возможность, если бы захотел, содействовать его интересам при дворе императора, публично отрекся от своего недавнего отречения и встал во главе монофелитской партии в этом городе.

Услышав об этом, папа Феодор пришел в крайнюю ярость и возмущение. Он тотчас созвал собрание духовенства в старой церкви св. Петра, возгласил приговор об отлучении против этого нового Иуды, сопровождая его страшнейшими анафемами, и, призывая в порыве негодования освященное вино причастия, смешал часть его с чернилами и этой смесью подписал приговор об отлучении, который должен был предать отступника Пирра мукам отчаяния и истязаниям осужденных.

§ 22. — Тем временем патриарх Павел, надеясь хоть сколько-нибудь смягчить гнев папы и неудовольствие западных епископов, велел снять ненавистный указ, называвшийся Экфесисом, с врат церкви в Константинополе и убедил императора поставить на его место другой, называвшийся Типом, или формулой. Цель его состояла в том, чтобы, не выказывая склонности ни к одной из сторон спорного вопроса, строго запретить под тяжкими наказаниями всякие споры о воле или волях Христа и о способе ее или их действия. Император с полным основанием устал от этих бесконечных споров и ссор; он желал мира и потому тешил себя надеждой, что те, кто называет себя слугами Князя мира, охотно подчинятся этому указу.

Однако прежде, чем в Риме узнали об упразднении Экфесиса, папа, послушавшись совета упомянутых выше африканских епископов, уже отлучил Павла со всей торжественностью как неисправимого еретика и объявил его по власти св. Петра лишенным всякой церковной власти и всех достоинств. Когда весть об этом опрометчивом и поспешном шаге дошла до Константинополя, патриарх, вместо того чтобы подчиниться власти папы, пришел в такую ярость, что обрушил свою месть на апокрисиариев, то есть послов папы, и заключил в темницу, а некоторых из их свиты даже подверг бичеванию. Отлучение Павла папой было сочтено императором и, за немногими исключениями, всеми епископами Востока не имеющим никакой силы, и Павел продолжал пользоваться патриаршим достоинством и исполнять патриаршую должность до самой смерти. После его кончины прежний патриарх Пирр примирился с императором и, хотя был отлучен и проклят папой тем страшным образом, какой мы видели, все же был возвращен императором на прежнюю кафедру, а епископы и народ Востока приняли и признали его законным патриархом Константинопольским.

§ 23. — По смерти Феодора (649 г.) в том же году папой был избран Мартин. Он послал к императору за подтверждением избрания (в этом веке оно неизменно испрашивалось при избрании нового папы), и Константин подтвердил его с необычайной поспешностью, надеясь тем обеспечить себе содействие Мартина в задуманном им плане восстановления мира через предписание молчать о спорном вопросе, изложенное в его указе, называемом Типом. Вместо этого, однако, Мартин тотчас собрал в Риме собор и осудил не только монофелитское учение и «нечестивый Экфесис», но и «злейший Тип, недавно изданный против кафолической Церкви светлейшим императором Константином по наущению Павла, мнимого епископа Константинопольского».

Такое оскорбление императорской власти со стороны человека, который, несмотря на свое высокое церковное достоинство, все же был подданным императора, не могло остаться безнаказанным. По приказу императора Константина Мартина взяли в плен и отвезли на Наксос, небольшой остров в Греческом архипелаге; оттуда его доставили ко двору императора, и после издевательской видимости суда, сопровождавшегося жестокими оскорблениями и поруганием, с него сорвали священнические одежды, осудили его и лишили сана, а затем отправили в изгнание на негостеприимные берега Таврического Херсонеса, где он и умер в 656 году.

§ 24. — Эти решительные меры сделали Евгения и Виталиана, следовавших один за другим пап, более умеренными и осмотрительными, чем был их предшественник; особенно Виталиан, который с величайшими знаками отличия и уважения принял Константа, прибывшего в Рим в 663 году, и употребил мудрейшие предосторожности, чтобы пламя этого несчастного спора не вспыхнуло вновь. Так в течение нескольких лет он казался угасшим, но лишь казался: это было скрытое пламя, которое втайне распространялось и давало тем, кто внимательно рассматривал положение дел, основание опасаться новых пожаров и в Церкви, и в государстве.

Чтобы предотвратить их, Константин Погонат, сын Константа, по совету Агафона, римского первосвященника, созвал в 680 году Шестой вселенский собор, на котором он допустил торжественное осуждение монофелитов и самого папы Гонория в присутствии римских легатов, представлявших Агафона на этом собрании, и подтвердил приговор, вынесенный собором, санкцией карательных законов, изданных против тех, кто вздумал бы противиться ему.

§ 25. — Осуждение папы Гонория за ересь этим вселенским собором есть событие столь важное для спора с Римом, что мы считаем нужным занести в нашу книгу слова, которыми был выражен приговор о его осуждении и об осуждении других, также державшихся того же учения. После того как перед собором были прочитаны писания на эту тему, принадлежащие перу Сергия, бывшего патриарха Константинопольского, Кира Фасидского и Гонория, бывшего папы древнего Рима, собор торжественно вынес свое единодушное решение в следующих выражениях: «Рассмотрев догматические письма, написанные Сергием, бывшим епископом этого царственного града, к Киру, некогда Фасидскому, и к Гонорию, епископу древнего Рима, а также ответ означенного Гонория на письмо Сергия, мы нашли, что они совершенно противны учению апостолов, определениям соборов, мнению отцов и вполне согласны с ложными учениями еретиков; поэтому мы отвергаем и проклинаем их как вредные для души. Как мы отвергаем и проклинаем эти нечестивые догматы, так мы все единодушно полагаем, что имена тех, кто учил им и исповедовал их, должны быть изгнаны из Церкви, то есть вычеркнуты из диптихов, а именно имена Сергия, бывшего епископа этого царственного града, который первым написал об этом нечестивом положении, и Кира Александрийского, Пирра, Павла и Петра, некогда занимавших эту кафедру и согласных с ними во мнении, а также Феодора, некогда епископа Фаранского; все они были упомянуты триблаженным Агафоном в его письме к нашему благочестивейшему господину и могущественному императору и преданы им анафеме как придерживающиеся мнений, противных истинной вере. Всех их и каждого из них мы также объявляем преданными анафеме; и вместе с ними мы предаем анафеме и извергаем из святой кафолической Церкви Гонория, папу древнего Рима, ибо из его письма к Сергию видно, что он вполне согласился с ним во мнении и подтвердил его нечестивое учение».

В той же сессии собора второе письмо папы Гонория к Сергию было прочитано, рассмотрено и по постановлению собора предано огню вместе с прочими монофелитскими писаниями. Примечательно, что это постановление было принято единогласно, без малейшего возражения: даже легаты папы не решились сказать ни слова в его защиту, столь неотразимым и убедительным было доказательство того, что папа Гонорий держался и отстаивал то самое учение, которое теперь этот собор, признаваемый даже романистами Шестым вселенским собором, торжественно осудил как ересь.

Желающие получить более полные сведения об этом замечательном споре найдут их в «Истории соборов», Шестой собор, сессии 12, 13; в «Анналах» Барониуса под 681 г.; в «Жизнях пап» Бауэра, жизнеописания Феодора, Мартина, Агафона.

§ 26. — Из приведенного выше рассказа об этом знаменитом споре многое проясняется относительно состояния, характера и притязаний папства в VII веке.

(1) Мы узнаем, что римские папы старательно пользовались каждым случаем, чтобы упрочить свою власть и на деле утвердить то верховенство, на какое они, как духовные государи Церкви, претендовали со времени указа Фоки в 606 году. Мы слышим, как они мечут свои анафемы в головы других епископов и отлучают даже константинопольских патриархов, самых высоких по сану из всех церковных иерархов в этом веке, если не считать самого папу. В постановлении папы Мартина против указа, называемого Типом, мы видели, что Павла называют «мнимым епископом Константинопольским», потому что он был отлучен и низложен властью папы Феодора, предшественника Мартина. В письме, которое папа Агафон отправил императору с руками своих легатов на собор, мы обнаруживаем первое притязание, которое впоследствии выдвигалось часто, притязание на абсолютную папскую непогрешимость. После длинных рассуждений в похвалу кафедры св. Петра он утверждал, что папы никогда не заблуждались, намекал, что они никогда и не могут заблуждаться, и что поэтому их решения следует принимать как божественный глас самого св. Петра. Но мы уже видели, что собор в деле папы Гонория очень скоро пришел к совершенно иному решению.

(2) Мы узнаем также, что, несмотря на эти высокомерные притязания, власть папы еще отнюдь не была повсеместно признана, а его постановления не считались обязательными, особенно на Востоке. В доказательство этого нам достаточно вспомнить, что Павел и Пирр оба исполняли должность патриарха и годами признавались и почитались таковыми императором, епископами и народом Востока, хотя каждый из них был торжественно отлучен папой.

(3.) Мы видим также, что папы еще не научились метать свои анафемы в головы императоров и королей. Избрание папы в то время не считалось действительным, пока оно не было утверждено указом императора. Поэтому нас не удивляет, что папы были слишком робки или слишком благоразумны, чтобы включить «светлейшего императора» Ираклия или Константа в тот же приговор об отлучении, который они вынесли Павлу или Пирру за одно лишь исполнение приказов своих державных повелителей, за составление и обнародование ненавистных еретических указов — Эктесиса и Типоса. Век Феодора и Мартина не был веком Григория VII или Иннокентия III.

(4.) Вряд ли нужно добавлять, что в единодушном осуждении папы Гонория за ересь шестым вселенским собором мы имеем полное опровержение притязания на непогрешимость папы, столь часто выдвигаемого иезуитами и другими защитниками Рима.* Пока не доказано, что две противоположности могут быть вполне тождественны, от этого хваленого притязания на непогрешимость придется отказаться. Настолько очевидно, что этот факт губителен для папской непогрешимости, что Барониус, римский летописец и ярый сторонник этого учения, из кожи вон лез, хотя и без тени разумного основания, чтобы доказать, будто в постановлениях имя Гонория вставлено вместо имени какого-то другого лица; это предположение столь же слабо и смехотворно, сколь и необоснованно. Основная масса римских авторов, и среди прочих Дюпен, откровенно признает ересь и осуждение Гонория. Последний историк замечает, что «у собора было столько же оснований осудить его, как и Сергия, Павла, Петра и других константинопольских патриархов», и добавляет еще более решительно: «Итак, останется твердо установленным, что Гонорий был осужден шестым вселенским собором как еретик, и осужден по справедливости».†

Поскольку в наши дни в протестантских странах нередко изображают учение о непогрешимости папы как протестантскую клевету, я приведу мнение одного-двух самых прославленных его защитников. 1. Луис Капсенсис, «О вере», диспут 2, разд. 6, утверждает: «Мы не можем верить ни во что, если не веруем божественной верой, что папа есть преемник Петра и непогрешим!» 2. Я приведу слова кардинала Беллармина, поскольку они весьма замечательны, в подлиннике, на латыни («О римском первосвященнике», кн. 4, гл. 5): «Si autem Papa erraret praeficiendo vitia, vel prohibendo virtutes, teneretur Ecclesia credere vitia esse bona et virtutes malas, nisi vellet contra conscientiam peccare». То есть: «Но если бы папа заблуждался, предписывая пороки или запрещая добродетели, то Церковь, если только она не хочет грешить против совести, была бы обязана верить, что пороки суть благо, а добродетели суть зло».

Дюпен, «Церковная история», т. II, с. 16.

Глава 3. Поклонение образам. От начала великого спора на эту тему до смерти императора Льва и папы Григория III, последовавшей в один и тот же год, 741 г.

§ 27. — Мы уже видели (выше, с. 98), что в IV веке поклонение образам внушало отвращение христианской церкви и что даже допуск их в места богослужения, с какой бы то ни было целью, виднейшие епископы рассматривали с омерзением. «Вопреки авторитету Писания, В ЦЕРКВИ ИИСУСА ХРИСТА БЫЛО ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ ИЗОБРАЖЕНИЕ» — таковы были уже приведенные слова Епифания. «Это оскорбление Бога, — говорит Юстин Мученик, — изготовлять его образ из низкого дерева или камня».* Августин говорит, что «Бога следует почитать без образа, ибо образы служат лишь тому, чтобы навлекать презрение на Божество».† Тот же епископ в другом месте утверждает, что «для христианина было бы нечестием поставить в церкви телесный образ Бога и что он тем самым совершил бы кощунство, осужденное св. Павлом, — превратил бы славу нетленного Бога в образ, подобный тленному человеку».‡ «Мы, христиане, — говорит Ориген, когда пишет против своего неверующего противника, — не имеем ничего общего с образами из-за второй заповеди; первое, чему мы учим приходящих к нам, — презирать идолов и всякие образы, ибо отличительная черта христианской религии — возвышать наш ум над образами, согласно закону, который сам Бог дал человечеству».§ Нетрудно было бы умножить такие цитаты, но в этом нет нужды.

Свидетельство этих отцов приводится лишь как историческое доказательство того, каково было мнение по этому предмету в их время, а не как довод авторитета: ведь даже если бы их свидетельство говорило в пользу этого папистского идолопоклонства, как оно говорит в пользу некоторых других папистских искажений, их авторитет все равно ничего не весил бы для истинных протестантов в пользу обычая, столь очевидно противоречащего и букве, и духу Библии.

«Апология» Юстина, II, с. 44.

Августин, «О граде Божием», кн. VII, гл. 5.

Августин, «О вере и символе», гл. VII.

Ориген, «Против Цельса», кн. V, 7.

§ 28. — Некоторые из отцов, как Тертуллиан, Климент Александрийский и Ориген, зашли в своем противодействии образам всякого рода так далеко, что учили, будто Писание вовсе запрещает искусства ваяния и живописи.|| Хотя и признано, что они ошибались, так толкуя вторую заповедь, ибо нам запрещено лишь делать изваяния для того, чтобы кланяться им и служить им (Исх. 20:5), однако самый факт, что они высказывали такое мнение, есть наиболее убедительное из возможных доказательств того, что они ничего не знали о папистском идолопоклонстве, которое возникло несколькими веками позже и продолжает отличать римскую церковь до настоящего времени.

См. Бауэр, «История пап», т. III, с. 214, где приведено несколько выдержек из Тертуллиана, Климента и Оригена по этому вопросу.

«Первые христиане, — замечает г-н Гиббон (которому можно больше доверять в фактах, чем в рассуждениях), — питали непреодолимое отвращение к употреблению и злоупотреблению образами, и это отвращение можно приписать их происхождению от иудеев и их вражде к грекам. Закон Моисея строго запретил всякие изображения Божества, и это предписание прочно утвердилось в правилах и обычаях избранного народа. Остроумие христианских апологетов было направлено против глупых идолопоклонников, склонявшихся перед делом собственных рук; против медных и мраморных изображений, которые, будь они наделены чувством и движением, должны были бы скорее сойти с пьедестала, чтобы преклониться перед творческой силой художника. Общественная религия христиан была неизменно проста и духовна, и первое упоминание об употреблении картин содержится в осуждении Эльвирского собора, спустя триста лет после начала христианской эры. При преемниках Константина, в мире и роскоши торжествующей церкви, более благоразумные епископы снизошли до того, чтобы потакать видимому суеверию ради блага толпы, а после падения язычества их уже не сдерживало опасение неприятного сходства. Первым введением символического культа было почитание креста и мощей. Святые и мученики, к заступничеству которых взывали, восседали одесную Бога; но милости, благодатные и нередко сверхъестественные, которые, по народному поверью, изливались вокруг их гробниц, придавали несомненное одобрение благочестивым паломникам, посещавшим, осязавшим и целовавшим эти бездыханные останки, памятные знаки их заслуг и страданий. Но памятью более интересной, чем череп или сандалии усопшего праведника, является верная копия его облика и черт, исполненная искусством живописи или ваяния. Сначала опыт ставился с осторожностью и сомнением, и почтенным картинам благоразумно позволяли наставлять невежд, пробуждать холодных и удовлетворять предрассудки новообращенных язычников. Медленным, хотя и неизбежным движением почести, воздаваемые оригиналу, перенесли на копию, благочестивый христианин стал молиться перед образом святого, и языческие обряды коленопреклонения, светильников и курения фимиама вновь прокрались в католическую церковь».*

Гиббон, «Упадок и разрушение Римской империи», гл. XLIX.

§ 29. — Около начала V века обычай украшать церкви картинами стал весьма распространенным, и тем самым была открыта дверь для того потока идолопоклонства, который затопил церкви и в три-четыре столетия смыл почти все следы духовного христианского богослужения. Среди прочих Паулин, епископ Нолы в Италии, около 401 года воздвиг в этом городе великолепную церковь в честь св. Феликса и, как он сам сообщает нам, украсил ее изображениями мучеников и разных библейских событий, написанными на стенах. Этому примеру, в то время редкому, подражали в разных местах, хотя и не без значительного сопротивления, пока в VI веке опасный обычай употреблять не только картины, но и изваяния не стал весьма распространенным как на Востоке, так и на Западе.

§ 30. — И все же вплоть до времени Григория господствовало мнение, что если образы вообще употребляются, то лишь как пособие для памяти или как книги для наставления тех, кто не умеет читать, и что никакого почитания им воздавать не следует. Что таково было его мнение, мы уже видели из его послания к Серену, епископу Марсельскому.* Итак, очевидно, что еще в начале VII века поклонение образам в какой бы то ни было форме было совершенно запрещено. Разумеется, различие, выдуманное современными папистскими идолопоклонниками, между верховным и подчиненным, абсолютным и относительным, собственным и несобственным поклонением — поклонением латрии, дулии или гипердулии, — эти схоластические различия, говорю я, разумеется, тогда еще не были выдуманы и потому были неизвестны Григорию. О них никогда бы и не подумали, если бы папистам не понадобилось изобрести какой-нибудь способ отразить обвинение в идолопоклонстве, столь часто и столь справедливо им предъявляемое. Слова Григория были такими: «adorari vero imagines omnibus modis devita» («поклонения же образам избегай всеми способами»), что римско-католический историк Дюпен перевел так: «он не должен допускать, чтобы образам поклонялись каким бы то ни было образом».†

См. выше, с. 131.

Дюпен, т. V, с. 122.

Разрешение, данное Григорием на употребление образов в церквах, было опасным прецедентом. Он мог бы предвидеть, что, раз их терпят, их недолго будут считать всего лишь книгами для невежд, особенно когда вскоре, как это и произошло в тот темный век, стали распространяться самые нелепые рассказы о чудесных знамениях и исцелениях, совершаемых присутствием или прикосновением этих дивных деревянных и каменных болванов. Результат, который можно было естественно предвидеть, наступил. Эти образы стали идолами; невежественная толпа благоговейно целовала их и «поклонялась» им, и к началу VIII века почти по всему номинально христианскому миру возникла система идолослужения, едва ли менее унизительная, чем та, что господствует ныне в Италии и других папистских странах Европы. В 713 году папа Константин издал указ, в котором предал проклятию тех, кто «отрицает то почитание святых образов, которое установлено Церковью»: «Sanctis imaginibus venerationem constitutam ab ecclesia, qui negarent illam ipsam».

§ 31. — В 726 году начался тот знаменитый спор между императором и папой о поклонении образам, который более полувека противопоставлял друг другу Льва и Григория и их преемников на императорском троне и на папском престоле и который был прекращен лишь полным утверждением этого идолопоклонного культа постановлением Второго Никейского собора в 787 году. «В начале VIII века, — говорит Гиббон, — греков пробудило опасение, что под маской христианства они восстановили религию своих отцов; они с печалью и нетерпением слышали имя идолопоклонников — непрестанный упрек иудеев и магометан, которые из Закона и Корана вынесли непреходящую ненависть к изваяниям и ко всякому относительному поклонению». (Т. III, с. 273.)

Император Лев, наблюдая из своего дворца в Константинополе широкое распространение этого идолопоклонства, решил положить конец растущему суеверию и попытаться возвратить христианскому богослужению его первоначальную чистоту. С этой целью он издал указ, запрещавший впредь воздавать какое-либо поклонение образам, но не предписывавший ни разрушать их, ни убирать. Датой этого указа был 726 год — год, как справедливо заметил Бауэр, «навсегда памятный в церковных летописях спором, который он вызвал, и неслыханными смутами, которые этот спор поднял и в Церкви, и в государстве».* Стремясь уберечь своих подданных от идолопоклонства, император со всей той прямотой и искренностью, что отличали его характер, открыто объявил о своем убеждении в идолопоклонной природе господствующего обычая и выступил против водружения образов.

До той поры ни один собор не санкционировал зла, а примеры древности были против него. Но Писание, которое должно было иметь у людей бесконечно больший вес, чем соборы или прецеденты, прямо и недвусмысленно осуждало его; однако заблуждение к тому времени пустило такие глубокие корни, настолько приятно было людям откупаться за потворство своим преступлениям чередой идолопоклонных обрядов и, превыше всего, настолько мало желали они внимать тому, чему учит слово Божие, что подданные Льва роптали на него как на тирана и гонителя. И в этом их ободрял Герман, епископ Константинопольский, который с равным рвением и невежеством утверждал, что образы всегда употреблялись в церкви, и объявил о своем намерении противиться императору; чтобы сделать это с большим успехом, он написал по этому поводу Григорию II, тогдашнему епископу Рима, который сходными рассуждениями горячо поддержал то же дело.

«История пап», т. III, с. 199.

§ 32. — Первые шаги императора Льва в реформе были умеренными и осторожными; он созвал великий совет сенаторов и епископов и постановил с их согласия, чтобы все образы были убраны из святилища и от алтаря на приличную высоту в церквах, где они были бы видимы для глаз и недоступны для суеверия народа. Но с обеих сторон невозможно было сдержать быстрый, хотя и противоположный порыв почитания и отвращения: на своей высоте священные образы по-прежнему назидали своих почитателей и укоряли тирана. Он и сам был раздражен сопротивлением и бранью; и его же сторонники обвиняли его в неполном исполнении долга и ставили ему в пример иудейского царя, который без колебаний разбил медного змея в храме.

В 730 году он издал указ, предписывающий убрать или уничтожить образы, и, тщетно потрудившись привлечь Германа, епископа Константинопольского, на свою сторону, низложил его с кафедры и поставил на его место Анастасия, который принял сторону императора. В константинопольском дворце было крыльцо, где находилось изображение Спасителя на кресте. Лев послал служителя снять его. Некоторые женщины, бывшие тогда там, умоляли оставить его, но тщетно. Служитель поднялся по лестнице и топором нанес три удара по лицу изображения, когда женщины, выдернув лестницу, сбросили его и убили на месте. Изображение, однако, было снято и сожжено, а на его месте водружен простой крест. Тогда женщины стали поносить Анастасия за то, что он поощряет осквернение святыни. Последовало восстание, и, чтобы подавить его, императору пришлось казнить нескольких человек.

§ 33. — Папа Григорий, едва услышав о назначении Анастасия, открытого врага поклонения образам, епископом Константинопольским, тотчас объявил его лишенным сана, если он немедленно не отречется от своей ереси и не станет благоволить образам, как это делал его предшественник Герман.* Но и письмо, и указ папы были встречены молчаливым презрением, и новый патриарх продолжал исполнять свою должность и по указанию своего господина Льва прилагать все свое рвение к искоренению идолопоклонства.

Флери, «Церковная история», кн. XLII, 7.

Властный первосвященник был не любезнее с императором Львом, чем с патриархом. Император написал ему письмо, умоляя не противиться столь похвальному делу, как искоренение идолопоклонства, и угрожая ему участью папы Мартина, умершего в изгнании, если он будет упорствовать и бунтовать. Ответ Григория достоин быть записанным как иллюстрация духа этого человека и духа тех времен. «В течение десяти чистых и счастливых лет, — говорит он, — мы вкушали ежегодное утешение от ваших царских писем, подписанных вашей собственной рукой пурпурными чернилами, священных залогов вашей приверженности православному вероучению наших отцов. Как плачевна перемена! Как ужасен соблазн! Вы теперь обвиняете католиков в идолопоклонстве и этим обвинением обнаруживаете собственное нечестие и невежество. К этому невежеству мы вынуждены приспосабливать грубость нашего слога и доводов: первых начал священной грамоты довольно, чтобы вас пристыдить; и если бы вы вошли в школу грамоты и объявили себя врагом нашего богопочитания, простые и благочестивые дети пришли бы в раздражение и швырнули бы свои азбуки вам в голову».

После этого любопытного приветствия папа объясняет ему различие между идолами древности и христианскими образами. Первые были вымышленными изображениями призраков или демонов, в то время когда истинный Бог еще не явил Своей личности ни в каком видимом подобии; вторые — подлинные облики Христа, его матери и его святых. Дерзкому и бесчеловечному Льву, виновнее еретика, он советует мир, молчание и безусловное послушание своим духовным руководителям в Константинополе и Риме. «Вы нападаете на нас, о тиран, — продолжает он, — плотской и воинской рукой; безоружные и нагие, мы можем лишь молить Христа, князя небесного воинства, чтобы он послал на вас беса на погибель вашего тела и спасение вашей души. Вы с глупой надменностью заявляете: „Я разошлю свои приказы в Рим; я разобью образы св. Петра; а Григорий, подобно своему предшественнику Мартину, будет в цепях и в изгнании доставлен к подножию императорского трона“. Дай Бог, чтобы мне было позволено ступать по стопам святого Мартина; но да послужит участь Константа предостережением гонителям Церкви. После справедливого осуждения сицилийскими епископами этот тиран был сражен в полноте своих грехов домашним слугой; святой же доныне почитается народами Скифии, среди которых он окончил свое изгнание и свою жизнь.

Но наш долг — жить для назидания и поддержки верного народа, и мы не вынуждены рисковать своей безопасностью в исходе сражения. Вы неспособны защитить ваших римских подданных, и приморское положение города, быть может, подвергнет его вашему грабежу; но мы можем удалиться на расстояние двадцати четырех стадиев, к первой крепости лангобардов, и тогда вы можете гоняться за ветрами. Разве вы не знаете, что папы суть связующее звено между Востоком и Западом? Глаза народов устремлены на наше смирение, и они чтут как бога на земле апостола святого Петра, образ которого вы грозитесь разрушить. Отдаленные и внутренние царства Запада приносят свое поклонение Христу и его наместнику, и мы теперь готовимся посетить одного из могущественнейших монархов, который желает принять из наших рук таинство крещения. Варвары покорились игу Евангелия, а вы один глухи к голосу пастыря. Эти благочестивые варвары воспламенены яростью; они жаждут отомстить за гонение на Востоке. Оставьте ваше безрассудное и роковое предприятие; одумайтесь, трепещите и покайтесь. Если вы будете упорствовать, мы неповинны в крови, которая будет пролита в этой борьбе; да падет она на вашу собственную голову!»*

«Деяния Никейского собора», т. VIII, с. 651 и далее.

§ 34. — Когда весть о указе Льва достигла Рима, где народ был так же безумно предан своим идолам, как и на Востоке, вызванное ею негодование было таково, что статуи императора были немедленно низвергнуты и растоптаны. Вся Италия была ввергнута в смятение; были предприняты попытки избрать другого императора вместо Льва, и папа поощрял эти попытки. Греческие писатели утверждают, что он запретил итальянцам впредь платить дань Льву; но среди этих смут, защищая идолопоклонство и всеми силами возбуждая мятеж, Григорий был внезапно остановлен на своем нечестивом пути. «Он был крайне дерзок, — говорит один беспристрастный писатель, — хотя и умер со славой святого».*

Вальх, «Краткая история пап», с. 101.

§ 35. — Ему наследовал в 731 году Григорий III, который с большим пылом и энергией вступил на путь мер своих предшественников. Читатель не может не развлечься следующей выдержкой из письма, которое он направил императору сразу по своем возвышении: «Поскольку вы необразованны и невежественны, мы вынуждены писать вам грубые речи, но полные смысла и слова Божия. Заклинаем вас оставить вашу гордыню и выслушать нас со смирением. Вы говорите, что мы поклоняемся камням, стенам и доскам. Это не так, господин мой; но эти знаки напоминают нам о лицах, чьи имена они носят, и возвышают наши приниженные умы. Мы не считаем их богами; но если это образ Иисуса, мы говорим: „Господи, помоги нам“. Если это образ его матери, мы говорим: „Молись Сыну твоему, чтобы он спас нас“. Если это образ мученика, мы говорим: „Св. Стефан, молись о нас“. Мы могли бы, имея власть святого Петра, объявить вам наказания; но поскольку вы произнесли проклятие на самого себя, пусть оно и пристанет к вам. Вы пишете нам, чтобы мы созвали вселенский собор, в чем нет никакой нужды. Перестаньте вы преследовать образы, и все будет спокойно; мы не боимся ваших угроз».

Немногие читатели сочтут стиль этого письма в большой мере способным примирить императора; и хотя оно, конечно, не равняется по надменности и кощунству тем притязаниям, какие обнаруживаются у этого жалкого племени смертных в последующий период его истории, оно может показаться иным заметным шагом к ним. Оно, по-видимому, закрыло дверь для всякого дальнейшего общения между сторонами; ибо в 732 году Григорий на соборе отлучил всех, кто будет убирать образы или отзываться о них с пренебрежением; а так как Италия находилась уже в состоянии мятежа, Лев снарядил флот с целью усмирить непокорное поведение своих подданных, но он потерпел крушение в Адриатике, цель похода была сорвана, и замысел мести папе и римлянам на время был оставлен.†

См. «Лекции по церковной истории» Джонса, Лондон, 1834, лекция XXVII.

§ 36. — Папа Григорий, чтобы отомстить императору за его неизменное и упорное противодействие образам, вопреки императорскому указу потратил все богатство церкви на картины и статуи для украшения церквей в Риме. Поскольку Лев был в такой же мере противником почитания святых и мощей, как и образов, папа, по сообщению римского историка Анастасия, велел повсюду разыскивать мощи и свозить их со всех концов света в Рим, построил великолепную молельню для их помещения и поклонения им, назначил для них особое богослужение и монахов для его совершения, содержавшихся на средства Святого Престола. На эти благочестивые дела папа, как говорят, израсходовал 73 фунта золота и 376 фунтов серебра, что в то время было суммой чрезвычайно огромной.* Но эта вражда и недоброжелательство вскоре утихли в безмолвии могилы; ибо в 741 году и император Лев, и папа Григорий почти в одно время были призваны с земли, чтобы дать отчет перед высшим судом, оставив свои распри и раздоры на продолжение их преемникам.

Глава 4. Продолжение спора о поклонении образам. От смерти Льва и Григория, 741 г., до окончательного утверждения этого идолопоклонства Вторым Никейским собором, 787 г.

§ 37. — Императора Льва сменил его сын Константин V, прозванный Копронимом, а папу Григория — Захария, уроженец Греции. Новый император пошел по стопам отца, стремясь искоренить идолопоклонническое почитание образов, но новый папа был слишком занят, как мы увидим в следующей главе, своими честолюбивыми попытками возвысить мирское величие Римской кафедры и поднять римских пап до положения среди земных государей, чтобы много заботиться о чем-либо, связанном с обрядами богослужения. Поэтому за время его понтификата, продолжавшегося около одиннадцати лет, император Константин почти не встречал помех в своих похвальных стараниях искоренить идолопоклонство, если не считать домашнего узурпатора Артавазда.

Пока император находился в походе против сарацин, Артавазд захватил его трон и, стремясь заручиться расположением суеверной черни, отменил указы Льва против образов, приказал вернуть идолов в церкви и запретил впредь кому бы то ни было оспаривать законность этого идолопоклонства под страхом изгнания или смерти. Власть Артавазда, однако, оказалась недолгой. Через несколько месяцев он был разбит и взят в плен Константином, который сохранил узурпатору жизнь, но велел немедленно уничтожить установленные им образы и возобновил прежние указы против их почитания и употребления, а вместе с тем пообещал народу в скором времени передать весь вопрос о почитании образов на решение вселенского собора.

Бауэр, «История пап», т. III, с. 299.

§ 38. — В 754 году, при понтификате Стефана II, император приступил к исполнению этого обещания и созвал в Иерии, напротив Константинополя, собор из 338 епископов — самый многочисленный из всех, какие до тех пор собирались на одном вселенском соборе. Этот многолюдный собор, заседавший с 10 февраля по 17 августа, единодушно осудил употребление и почитание образов как обычай, заимствованный у идолопоклонных народов и совершенно противный практике более чистых веков Церкви. О природе этой ереси отцы собора выражаются так: «Иисус Христос избавил нас от идолопоклонства и научил нас поклоняться Ему в духе и истине. Но дьявол, не в силах вынести красоту Церкви, незаметно вернул идолопоклонство под видом христианства, убедив людей поклоняться твари и принимать за Бога творение, которому они дали имя Иисуса Христа».

Флери, кн. XLIII, гл. 7.

Определение веры, изданное этим знаменитым собором, гласило так: «Святой и вселенский собор, который угодно было нашим православнейшим императорам Константину и Льву созвать в церкви св. Марии во Влахернах в державном граде, держась слова Божия, определений шести предшествующих соборов, учения признанных отцов и практики Церкви в древнейшие времена, провозглашает и объявляет во имя Троицы, единым сердцем и единым умом, что образам не должно поклоняться; что поклоняться им или какой-либо иной твари значит похищать у Бога честь, которая подобает Ему одному, и впадать обратно в идолопоклонство. Поэтому всякий, кто отныне осмелится поклоняться образам, ставить их в церквах или в частных домах либо скрывать их, будет, если он епископ, священник или диакон, лишен сана, а если монах или мирянин — отлучен от Церкви и наказан как виновный в нарушении прямой заповеди Божией и императорских законов, то есть тех весьма суровых законов, которые христианские императоры издали против почитателей идолов».

Греки числят этот собор седьмым вселенским, но паписты, разумеется, не признают за ним этого права из-за его постановления против почитания образов. Ободренный поддержкой и постановлениями столь многочисленного собора, Константин стал сжигать образы и разрушать стены церквей, расписанных изображениями Христа, Девы Марии и святых, с такой быстротой и решимостью, которые показывали, что он намерен, если возможно, искоренить последний след идолопоклонства.

§ 39. — После смерти Константина V в 775 году ему наследовал его сын Лев IV, разделявший взгляды отца и деда и подражавший их рвению в искоренении идолопоклонства из христианской Церкви. Жену Льва звали Ириной; эта женщина покрыла свое имя позором в летописях преступлений. В 780 году ее муж, который противился ее попыткам ввести почитание образов даже во дворце, внезапно умер, как полагают многие, от яда, поднесенного по приказу его вероломной и неверной супруги. Бауэр высказывает мнение, что эта женщина, «столь безгранично порочная» (как он ее называет), велела отравить Льва, а Мосгейм прямо утверждает, что так оно и было. Что до меня, я считаю весьма вероятным, что это и было причиной смерти ее мужа, хотя мне неизвестно, чтобы кто-либо из древних авторов утверждал это прямо. Но нет никакой неопределенности относительно ее противоестественного и кровавого обращения с сыном, юным императором Константином VI.

Движимая желанием занять трон, которым он тогда владел, она велела схватить его и выколоть ему глаза, чтобы лишить его способности царствовать; это было сделано, по свидетельству Феофана, «с такой жестокостью, что он тотчас скончался». Гиббон сомневается, что последовала немедленная смерть, но яркими словами описывает ужасную жестокость противоестественной матери. «В душе Ирины честолюбие заглушило всякое чувство человечности и природы, и в ее кровавом совете было решено, что Константин должен быть лишен возможности занимать трон; ее посланцы напали на спящего принца и вонзили кинжалы ему в глаза с такой силой и поспешностью, как будто собирались исполнить смертный приговор. Самое закоснелое правоверие справедливо прокляло эту противоестественную мать, которой едва ли найдется подобная в истории преступлений. На земле преступление Ирины пять лет оставалось ненаказанным, и если она могла заглушить голос совести, то не слышала и не принимала в расчет упреков человечества».

Гиббон, «История упадка и разрушения Римской империи», т. III, с. 246.

§ 40. — Таков был бесчестный нрав несчастной женщины, которая в конце концов утвердила почитание образов по всей империи; и вот, в награду за эту услугу, оказанную делу идолопоклонства, — поверят ли этому? — папистские писатели выставляют ее образцом благочестия и даже оправдывают жестокую пытку или убийство ее сына! Вот слова кардинала Барониуса, оправдывающего это жестокое и противоестественное преступление: «В этом году, — говорит он, — императору Константину были расставлены сети его матерью Ириной; он попал в них в следующем году и был лишен одновременно и зрения, и жизни. Поистине гнусное преступление, если бы ее не побуждало к нему рвение о справедливости. С этой точки зрения она даже заслуживает похвалы за то, что сделала (!!). В более древние времена руки родителей вооружались по повелению Бога против их детей, поклонявшихся чужим богам, и убивших их хвалил Моисей».

И снова говорит Барониус: «Поскольку считалось, что Ирина сделала то, что сделала (то есть низложила и убила своего сына), ради религии (!) и любви к справедливости (!!), мужи великой святости все же считали ее достойной хвалы и одобрения». Это свидетельство папистского кардинала, одного из самых прославленных писателей этой общины, не нуждается в комментариях. Недаром папство названо языком Откровения «МАТЬ БЛУДНИЦ И МЕРЗОСТЕЙ ЗЕМЛИ» (Откр. 17:5).

Барониус, «Анналы», 796 г.

§ 41. — В 784 году эта нечестивая женщина написала папе Адриану, прося его присутствия или хотя бы присутствия его легатов на вселенском соборе, который должен был собраться в Никее в поддержку почитания образов; и Адриан в своем ответе засвидетельствовал радость по поводу предстоящего возвращения священных образов на свои места в церквах, откуда они так долго были изгнаны.

В 787 году этот знаменитый собор был созван; паписты считают его седьмым вселенским собором, хотя у него не больше прав называться вселенским, чем у собора, созванного императором в 754 году, который осудил употребление образов. Число епископов, присутствовавших на этот раз, составляло 350, и итог их совещания, как и следовало ожидать, оказался в пользу образов. Было постановлено: «Освящать святые изображения креста и помещать их на священных сосудах и облачениях, на стенах и досках, в частных домах и на общественных дорогах. И особенно воздвигать изображения Господа Бога, Спасителя нашего Иисуса Христа, нашей блаженной Владычицы, Матери Божией, досточтимых ангелов и всех святых. А всякий, кто осмелится думать или учить иначе, либо выбросить расписные книги, или изображение креста, или какой-либо образ или картину, или подлинные мощи мучеников, должен быть, если он епископ или клирик, низложен, а если монах или мирянин — отлучен от Церкви».

Затем они произнесли анафемы на всех, кто не примет образов, или применит к священным образам то, что Писание говорит против идолов, или назовет их идолами, или сознательно будет общаться с теми, кто отвергал и презирал их, добавив по обычаю: „Многая лета Константину и Ирине, его матери — проклятие всем еретикам — проклятие собору, который вопил против досточтимых образов — святая Троица низложила их“.

Платина, «Жизнеописания пап», жизнь Адриана I.

§ 42. — Так система папистского идолопоклонства была установлена законом и утверждена хвастливо именуемым вселенским собором, в прямом противоречии и с буквой, и с духом Священного Писания. Несмотря на все тонкие различения и папистские оправдания, призванные уменьшить вину этого идолослужения, с того времени и до сего дня на челе папского антихриста выжжено клеймо идолопоклонства. Римская церковь, что бы она ни говорила, есть церковь, оскверненная и запятнанная идолопоклонством, и в этом духовном прелюбодеянии участвовали почти все ее члены. «Не говорите нам, — пишет Исаак Тейлор, — как немногим, возможно, удается избежать роковых заблуждений и грубого идолопоклонства, допуская такие обычаи. Каково будет их действие на толпу? Действительное положение массы народа во всех странах, где папство не встречало преград, дает достаточный ответ на этот вопрос; и мы не колеблемся осуждать эти обычаи как отвратительное идолопоклонство. Не говорите нам, как Фенелон или Паскаль могли бы выпутаться из этого нечестия: что представляют собой посетители церквей в Неаполе и Мадриде? Не лучше самых грубых многобожников, и они гораздо менее разумно религиозны, чем были их предки во времена Нумы и Пифагора».

Тейлор, «Древнее христианство», с. 328.

Глава 5. Папа окончательно становится светским государем, 756 г. н. э.

§ 43. — Папы, хотя и пользовались каждым случаем возвысить собственную власть, вплоть до начала VIII века не отваживались на попытки поднять мятеж против древних императоров или взять в свои руки скипетр светского суверенитета. В настоящей главе мы проследим их на пути честолюбия, пока они не соединили королевскую корону с епископской митрой и не заняли место среди царей земли.

Мы уже упоминали о мятежных волнениях, поднятых в Риме и поощрявшихся папой Григорием II, когда в 730 году был обнародован указ Льва, повелевавший уничтожить образы. С того времени и до коронации Карла Великого в 800 году управление городом Римом и окрестной областью осуществлялось лишь номинально от имени восточных императоров, тогда как реальная власть находилась в руках пап, опиравшихся на невежественные и суеверные толпы. «После запрещения почитания образов, — говорит Гизелер, — город Рим находился в состоянии мятежа против императоров, хотя и без полного отделения от империи. От этого его удерживал страх перед лангобардами, которые при Лиутпранде лишь ждали благоприятного случая распространить свою власть на Рим, как и на экзархат, и расстроить этот замысел было главной целью пап».

Гизелер, «Церковная история», т. II, с. 14.

В 734 году император послал армию и флот, чтобы привести к покорности папу и непокорных римлян и добиться исполнения своего указа против образов, но так как почти все его суда погибли в море, попытка была оставлена, и с того времени, говорит Бауэр, «император не вмешивался в дела Запада больше, чем папа в дела Востока». Экзарх, или наместник императора, по-прежнему жил в Равенне, но не был в состоянии заставить соблюдать императорский указ против образов даже в этом городе, а тем более предпринять что-либо против папы или римского народа, которые теперь вышли из подчинения императору и управлялись магистратами собственного избрания, «образуя некое подобие республики под властью папы, еще не как их государя, а лишь как их главы».

Бауэр, «История пап», т. III, с. 300.

§ 44. — В 740 году, из-за того, что папа отказался выдать двух мятежных герцогов, подданных Лиутпранда, короля лангобардов, этот воинственный монарх вторгся в римские владения и опустошил их. В своей беде римляне, которых страх перед гневом императора удерживал от обращения к нему за помощью, в которой они остро нуждались, решили обратиться к знаменитому Карлу Мартеллу, великому герою того века, получившему это прозвище, означающее «молот», вследствие знаменитой победы над сарацинскими войсками близ Пуатье в 732 году, которой он, вероятно, спас свою родину, Францию, от подчинения магометанскому владычеству. Карл был в то время майордомом при короле Франции, но лично держал в руках всю власть в королевстве.

К нему-то папа Григорий III и направил самые настойчивые и настоятельные мольбы поспешить на помощь. «Не закрывай ушей, мой христианнейший сын, — пишет Григорий, — не закрывай ушей своих к нашим мольбам, чтобы князь апостолов не затворил пред тобой врат Царства Небесного!» Папа послал ему свой обычный царский дар — ключи от гробницы св. Петра со вставленными в них опилками от цепи Петра, — и, ссылаясь на них, он добавляет в своих письмах: «Заклинаю тебя священными ключами от гробницы св. Петра, которые я тебе посылаю: не ставь дружбу королей лангобардов выше того почтения, которым ты обязан князю апостолов!»

Григорий III, послание у Барониуса, 740 г.

§ 45. — Было ли дело в том, что суровый воин не слишком ценил эти чудотворные ключи и опилки, или в том, что он не хотел оскорбить короля лангобардов, но достоверно, что он остался глух к этим жалобным мольбам папы; пока тот, отчаявшись заручиться его помощью, взывая к его благочестию или суеверию, не поразил его в более уязвимое место, обратившись к его честолюбию. Григорий сделал это, предложив Карлу, чтобы он сам и римляне отреклись от всякого подданства императору как открытому еретику и, признав Карла своим покровителем, пожаловали ему консульское достоинство Рима, с условием, что он будет защищать папу, Церковь и римский народ от лангобардов и, в случае необходимости, от мести их прежнего господина, императора. Эти предложения больше отвечали воинственному и честолюбивому нраву Мартелла, и он немедленно отправил своих послов в Рим, чтобы взять папу под свою защиту, намереваясь, без сомнения, в скором времени завершить соглашение.

Однако папа Григорий не дожил до исполнения своего изменнического замысла, Карл Мартелл — до того, чтобы извлечь из него выгоду, а император Лев — до того, чтобы услышать о нем. Все трое умерли в том же 741 году, с разницей в несколько недель. До смерти Мартелла его своевременное вмешательство дало римлянам краткую передышку от захватчиков: вскоре после прибытия его посланцев в Рим король лангобардов отвел свои войска в собственные владения, хотя и сохранил четыре города римского герцогства, которые захватил. После почти одновременной смерти этих трех известных лиц императору наследовал Константин, папе — Захария, а майордому — его сын Пипин, номинально майордом, но подлинный государь Франции.

§ 46. — Папа Захария был рукоположен немедленно, не дожидаясь утверждения своего избрания ни императором, ни его итальянским наместником, экзархом: императорская власть в Италии в то время упала так низко, что император не имел сил воспротивиться этому посягательству на его право утверждать вселенских епископов — право, которое его предшественники заявляли и беспрепятственно осуществляли со времени указа Фоки, учредившего это достоинство. Вскоре после рукоположения папа Захария лично посетил лагерь Лиутпранда, короля лангобардов, который после смерти Карла Мартелла готовился вновь вторгнуться в римские владения, и сумел, угрожая ему вечным осуждением в случае отказа и милостью св. Петра в случае согласия, убедить его вернуть четыре захваченных города; что тот и сделал, заявив при всех, что они больше не принадлежат ему, а принадлежат апостолу св. Петру, не сказав ни слова об императоре, который, если уж кто, был, без сомнения, их законным господином и государем.

§ 47. — Несколько лет спустя, в 751 году, Пипин, сын Мартелла, задумал низложить слабого монарха Хильдерика III, при котором он действовал как первый министр и наместник. Хотя он обладал властью государя, он все же оставался подданным и решил, если возможно, получить титул короля наряду с властью. Не считая благоразумным свергнуть законного государя, не позаботившись успокоить совесть робких или суеверных, Пипин решил передать этот вопрос совести на суд папы Захарии: а именно, кто более достоин называться королем — тот, кто обладает титулом без власти, или тот, кто обладает властью без титула. Положение Захарии, подвергавшегося, с одной стороны, негодованию императора, а с другой — нападениям воинственных лангобардов, было таково, что не оставляло сомнений: он даст такой ответ, который обеспечит ему милость и защиту могущественного Пипина.

И он без колебаний дал ответ, какого желал узурпатор: что королем следует называть того, кто обладает властью, а не того, кто, не имея королевской власти, обладает лишь титулом. Слабый Хильдерик был немедленно низложен и заключен в монастырь, а Пипин провозглашен королем вместо него. Он был коронован и помазан Бонифацием, легатом папы, а два года спустя, чтобы придать своему титулу как можно больше святости, обряд был совершен вновь папой Стефаном, преемником Захарии, во время его поездки во Францию с целью заручиться помощью против лангобардов. По прибытии Стефана во владения Пипина его встретили с самыми чрезмерными почестями. Король и королева с двумя сыновьями, Карлом и Карломаном, первые вельможи двора и большая часть французской знати вышли навстречу ему за три мили.

При его приближении Пипин сошел с коня и пал ниц на землю; и, не позволив папе спешиться, он сопровождал его часть пути пешком, исполняя, по словам историка римской церкви Анастасия, «должность его конюха или стремянного».

Древнейший рассказ об этом содержится в «Лоазелевых анналах» (Annales Loiseliani) под 749 (751) г. См. цитату из этого древнего сочинения у Гизелера, т. III, с. 14, прим. 5: «Папа Захария передал Пипину, что лучше называться королем тому, кто имеет власть, нежели тому, кто остается без королевской власти. Итак, апостольской властью он повелел сделать Пипина королем».

Анастасий, «О жизни понтификов», в жизнеописании Стефана II.

§ 48. — В 753 году Айстульф, король лангобардов, вторгся в экзархат и осадил город Равенну. Город мужественно оборонял Евтихий, последний из экзархов, пока его дела не стали безнадежными; тогда он сел на судно с остатками своих солдат и бежал к своему господину, императору, в Константинополь. Так закончился Равеннский экзархат, а вместе с ним и блеск этого древнего города, где почти два столетия экзархи, как наместники императоров, поддерживали имперскую власть на Западе.

Окрыленный завоеванием, Айстульф послал в Рим гонца с требованием покорности жителей, утверждая, что, как экзархат принадлежит ему по праву завоевания, так и все города и прочие места, прежде подчиненные экзархам в Италии, — то есть все итальянские владения императора. В то же время он грозил двинуться с армией на Рим и предать мечу всех жителей, если они не признают его власть и не станут платить ему ежегодную дань по золотой монете с каждого человека.

§ 49. — В этих опасных обстоятельствах Стефан решился известить императора, номинально все еще бывшего государем Рима, и просить у него помощи. Однако Константин был слишком занят победами над сарацинами на Востоке, чтобы сделать больше, чем отправить посла, который постарался бы заключить с Айстульфом наилучшее из возможных соглашений. Посол Иоанн привез папе приказание соединить свои уговоры с его собственными, чтобы склонить короля лангобардов отправить посланника в Константинополь для переговоров об улаживании дела и тем временем воздержаться от военных действий. Айстульф наотрез отказался, и Иоанн вскоре был отправлен обратно к своему господину в Константинополь, чтобы сообщить ему, что лишь могущественное войско, немедленно посланное в Италию, может спасти остатки древней Римской империи в этой стране.

В качестве другого средства в лагерь завоевателя были посланы два аббата, чтобы ходатайствовать перед ним за дело св. Петра. Король допустил их к себе, но лишь для того, чтобы упрекнуть их во вмешательстве в мирские дела, и приказал им немедленно вернуться в свои монастыри. Не добившись успеха и этим, папа прибег к процессиям, в которых торжественно несли образы Девы Марии, св. Петра и св. Павла и множество других святых; но и эти святые, или их образы, остались, по-видимому, глухи к мольбам, и положение с каждым днем становилось все более критическим.

§ 50. — В этом бедственном положении папа Стефан решил лично обратиться за помощью к Пипину, королю Франции, которого, как мы уже видели, папа подстрекнул к захвату трона его господина Хильдерика. По прибытии во Францию Стефан был принят с величайшими почестями и «чествовался как зримый преемник апостолов». После недолгого промедления он вновь перешел Альпы во главе победоносного войска, которое вел сам король. Честолюбивый папа, пока был почетным гостем при дворе Пипина, жаждал видеть себя возведенным в сан земного монарха и оказался достаточно хитер, чтобы получить от Пипина обещание: города, которые будут отняты у Айстульфа, он вернет не императору, а передаст в свободное владение св. Петру и его преемникам. После слабого сопротивления оружию Пипина лангобарды вынуждены были покориться; их король был осажден в своей столице Павии и в уплату за мир принужден подписать договор об уступке папе Равеннского экзархата «со всеми городами, замками и землями, к нему относящимися, дабы они навсегда оставались во владении и собственности святейшего папы Стефана и его преемников на Апостольском престоле св. Петра».

§ 51. — Пипин едва успел вернуться во Францию, как Айстульф, подписавший этот договор, решил не исполнять его. Папа не раз напоминал лангобардскому королю о бесчестности и несправедливости удержания земель, которые по праву принадлежат императору; и Айстульфу было вполне естественно заключить, что если у него нет права удерживать чужое, то и король Пипин не вправе был отдавать, а папа Стефан принимать эти земли, а из троих он сам имеет на них не меньше права, чем любой другой. Поэтому Айстульф осадил Рим, пылая гневом против папы: во-первых, за то, что тот навел французов на его владения, а во-вторых, за то, что тот присвоил экзархат себе, хотя столь часто грозил Айстульфу небесной карой за несправедливость, состоящую в том, что он не возвращает эту область «благочестивейшему сыну» папы, императору, которому одному она по праву принадлежит. Он объявил народу, что пришел не как враг римлян, а как враг папы, и что если они выдадут его, то будут встречены с величайшей добротой, если же откажутся, он сровняет городские стены с землей и не оставит в живых никого, кто мог бы рассказать об этом.

§ 52. — Папа немедленно написал настоятельное письмо и отправил его с аббатом по имени Фульрад к прежнему своему покровителю Пипину. В письме он говорит: «Защищать Церковь есть из всех дел наиболее заслуженное, и то, за которое уготована величайшая награда в грядущем мире. Бог мог бы Сам защитить Свою Церковь или поднять других, чтобы они установили и отстаивали справедливые права Своего апостола св. Петра. Но Ему угодно было избрать для этой святой цели тебя, мой превосходнейший сын, из всего человеческого рода. Ибо по Его божественному внушению и повелению я обратился к тебе, пришел в твое королевство и убеждал тебя встать на сторону Его возлюбленного апостола и твоего великого покровителя, св. Петра. Ты и встал на его сторону, и твое рвение о его чести было вскоре вознаграждено знаменательной и чудесной победой. Но, мой превосходнейший сын, св. Петр еще не получил ни малейшей выгоды от столь славной победы, хотя она всецело обязана ему. Вероломный и злобный Айстульф не уступил ему еще ни пяди земли; более того, забыв свою клятву и подстрекаемый дьяволом, он вновь начал военные действия и, бросая вызов и тебе, и св. Петру, грозит нам и всему римскому народу смертью и разорением, как расскажут тебе аббат Фульрад и его спутники».

Остальная часть папского письма состоит главным образом из повторных нападок на Айстульфа как на заклятого врага св. Петра и повторных похвал Пипину, двум его сыновьям «и всему французскому народу как главным друзьям и любимцам сего апостола». В конце он напоминает Пипину и его двум сыновьям об обещании, данном ими небесному привратнику; говорит им, что сам князь апостолов хранит грамоту об их даре; что она была вручена в собственные руки апостола; и что он крепко держит ее, дабы предъявить в последний день, к наказанию их, если она не будет исполнена, и к награде им, если будет. Поэтому он заклинает их Богом живым, Девой Марией, всеми ангелами небесными, св.

Петром и св. Павлом и страшным днем суда добиться, чтобы св. Петр был введен во владение всеми местами, названными в дарственной, и притом без дальнейшего промедления, дабы, оправдывая других, они сами не оказались без оправдания и не были в конце концов осуждены на вечные муки.

Codex Carolinus, Epist. 7 («Каролингский кодекс», письмо 7). Это собрание посланий пап к Карлу Мартеллу (которого они именуют „Subregulus“, т. е. подкоролем), Пипину и Карлу Великому, доведенное до 791 г., когда оно было составлено последним из этих государей. Его подлинная и достоверная рукопись (из Bibliothecae Cubicularis) ныне хранится в императорской библиотеке в Вене и была издана Ламбеком и Муратори (Script. Rerum Ital., т. III, ч. 2, с. 75 и далее). См. Гиббон, т. III, с. 281, прим. 2.

§ 53. — Время шло, а папа не получал никаких известий о выступлении Пипина, и Стефан начал опасаться, что письмо недостаточно сильно подействовало на короля и не побудило его вторично перейти Альпы. Город же, если не подоспеет помощь, не мог долго выдержать осаду, и тогда Стефан прибег к необычайной уловке: он объявил, что получил с небес письмо от св. Петра, умоляющее французов немедленно прийти на помощь его преемнику и его Престолу. Это один из тех благочестивых обманов, которые паписты всегда считали дозволенными и похвальными. Столь необычайный документ, равно как и последнее из приведенных писем папы Стефана, сохранился в «Каролингском кодексе».

Надпись на нем такова: «Симон Петр, раб и апостол Иисуса Христа, трем превосходнейшим королям, Пипину, Карлу и Карломану; всем святым епископам, аббатам, пресвитерам и монахам; всем герцогам, графам, начальникам французского войска и всему народу Франции: благодать вам и мир да умножится». Далее в письме говорится: «Я апостол Петр, которому было сказано: „ты – Петр, и на этой скале“ и т. д.; „Паси овец моих“ и т. д.; „И дам тебе ключи царства небесного“ и т. д. Так как все это было сказано именно мне, то все, кто внимает мне и повинуется моим увещаниям, могут убедить себя и твердо верить, что грехи их прощены и что они, очищенные от всякой вины, будут приняты в жизнь вечную. Внимайте же мне, мне, Петру, апостолу и рабу Иисуса Христа; и так как я предпочел вас всем народам земли, поспешите, умоляю и заклинаю вас, если вы дорожите очищением от своих грехов и вечной наградой, поспешите на помощь моему городу, моей церкви, народу, вверенному моему попечению, который вот-вот попадет в руки нечестивых лангобардов, своих беспощадных врагов. Всемогущему угодно было, чтобы мое тело покоилось в этом городе, тело, претерпевшее ради Христа столь жестокие муки; и можете ли вы, мои христианнейшие сыны, стоять равнодушно и смотреть, как его оскорбляет злейший из народов? Нет, да не будет сказано, и, надеюсь, никогда не будет сказано, что я, апостол Иисуса Христа, что моя апостольская церковь, основание веры, что мое стадо, поручаемое вам мною и моим наместником, надеялись на вас, но надеялись напрасно. Владычица наша, Дева Мария, Матерь Божия, присоединяется к настоятельным мольбам, более того, повелевает вам спешить, бежать, лететь на помощь моему любимому народу, доведенному почти до последнего издыхания и в этой крайности днем и ночью взывающему к ней и ко мне. Престолы и господства, начала и власти и все множество небесных воинств вместе с нами умоляют вас не медлить, но со всей возможной поспешностью прийти и вырвать мое избранное стадо из пасти хищных волков, готовых растерзать его. Мой наместник мог бы в такой крайности обратиться, и не напрасно, к другим народам; но в моих глазах французы суть и всегда были первыми, лучшими и наиболее достойными из всех народов; и я не допущу, чтобы награду, великую и преизобильную награду, которая в этом и в ином мире уготована тем, кто избавит мой народ, снискал кто-либо другой».

В остальной части письма св. Петр повторяет все, что папа говорил в своих посланиях, домогается благосклонности и покровительства французов самой униженной лестью, изливает на «злейший народ лангобардов» столько же нехристианской злобы и ожесточения, сколько изливал папа, и снова и снова просит своих христианнейших сынов со всей возможной поспешностью прийти на помощь его наместнику и его народу, чтобы тем временем они не попали в руки своих неумолимых врагов, а те, от кого они ждут помощи, не навлекли на себя гнев Всемогущего и его, Петра, и не были бы тем самым, несмотря на все прочие добрые дела, лишены Царства Небесного.

§ 54. — С этим письмом от св. Петра с небес папа Стефан, непогрешимый почтмейстер, поспешно отправил гонца к Пипину; но тот, получив первое письмо, уже вновь собрал все свои силы и, когда пришло второе, находился в одном дне пути от Альп. Он продолжал поход без промедления и, пробившись через горные проходы, шел вперед, ни разу не остановившись, пока не достиг Павии и вторично не осадил этот город тесным кольцом, не сомневаясь, что тем самым заставит Айстульфа снять осаду Рима. Расчеты Пипина не обманули. Опасаясь, что французы овладеют его столицей и королевством, лангобардский король вынужден был, пока не поздно, снова просить мира. Французский король даровал его на унизительных условиях: Айстульф должен был буквально исполнить договор предыдущего года и тотчас передать экзархат папе, уступить также город Комаккьо, возместить все военные издержки и сверх того платить Франции ежегодную дань в двенадцать тысяч золотых солидов.

Анастасий, «Жизнеописания римских первосвященников», в разделе о Стефане II. См. также Барониус, под 755 г.

Когда Айстульф согласился на эти условия и поклялся их исполнить, Пипин велел составить новую грамоту, по которой уступал все места, названные в договоре, навечно во владение св. Петра и его законных преемников на Римской кафедре. Эту грамоту, подписанную им самим, двумя его сыновьями и главными баронами королевства, он вручил аббату Фульраду, назначив его своим уполномоченным для приема от имени папы всех мест, в ней перечисленных. Облеченный этим званием, аббат в сопровождении уполномоченных Айстульфа отправился тотчас в Равенну, а оттуда в каждый город, названный в дарственной грамоте. Приняв во владение их все от имени св. Петра и папы и получив повсюду достаточное число заложников, он со всеми заложниками направился прямо в Рим и там, положив дарственную грамоту и ключи от каждого города на гробницу св. Петра, наконец ввел папу во владение столь долгожданным княжеством. Так римский папа был окончательно возведен в сан земного государя и занял место среди царей земли.

«И теперь, — говорит Бауэр, чьим ученым трудам мы обязаны многими фактами, упомянутыми в этой главе, — когда мы увидели, что светская власть соединилась у пап с духовной, корона с митрой, а меч с ключами, я оставлю их на время, сделав два кратких замечания. Первое: как их духовная власть, так и светская была обязана узурпатору; одна — Фоке, другая — Пипину. Второе: как они с величайшей горечью обличали константинопольских патриархов, называя их предтечами Антихриста за принятие титула вселенского епископа, а сами ухватились за первый же представившийся случай принять этот самый титул; так же они обличали лангобардов как злейших из людей за захват владений их „благочестивейших сынов“, императоров, а сами захватили владения своих „благочестивейших сынов“, как только это оказалось в их власти».

Бауэр, «Жизнеописания пап», т. III, с. 381. Издание Бауэра, на которое мы ссылаемся в настоящей работе, — первое, в семи томах in quarto, «напечатано для автора», Лондон, 1754 г. Пока шла работа над этой книгой, автор с удовольствием узнал, что американское издание великого труда Бауэра выходит в двадцати четырех выпусках под редакцией его ученого и одаренного друга, преподобного д-ра Кокса из Бруклина; благодаря экономным усовершенствованиям современного книгопечатания оно будет доступно в полном комплекте выпусков за шесть долларов — сумму, много меньшую стоимости одного тома первого издания. «История пап» была главным трудом жизни автора и представляет собой грандиозный памятник учености, трудолюбия и исторических изысканий.

Не будучи в состоянии опровергнуть или оспорить его факты, изложенные на основании самых неоспоримых свидетельств признанных и по большей части современных историков, паписты старались очернить личность г-на Бауэра, подобно тому как Тертулл, оратор иудеев, не сумев ответить на доводы апостола Павла, назвал его «тлетворным типом» (Деян. 24:5). Единственным следствием этих нападок было лишь то, что труд утвердился в репутации сочинения безусловно достоверного и авторитетного. Нынешний автор не может не питать надежды, что предприимчивость издателей этого дешевого издания Бауэра (господ Гриффита и Саймона из Филадельфии) будет вознаграждена продажей, соответствующей неоспоримым достоинствам труда.

Глава 6. Утверждение и рост светской власти папы. До коронации Карла Великого, 800 г. н. э.

§ 55. — Отныне мы должны рассматривать папу не просто как христианского епископа по званию, но как земного князя, осуществляющего светский суверенитет над богатой и плодородной страной. О протяженности этих первых плодов завоеваний Пипина, теперь находившихся во владении папы, Гиббон говорит: «Широкие пределы экзархата могли бы охватывать все провинции Италии, подчинявшиеся императору и его наместнику; но строгие и собственные его границы заключались в землях Равенны, Болоньи и Феррары, а неотъемлемой его зависимостью была Пентаполь, протянувшаяся вдоль Адриатики от Римини до Анконы и уходившая внутрь страны до самых хребтов Апеннин. Великолепный дар был предоставлен в верховное и безусловное владение, и мир впервые увидел христианского епископа, облеченного прерогативами светского государя: правом избирать должностных лиц, отправлять правосудие, облагать налогами и распоряжаться богатствами Равеннского дворца».

Гиббон, «Упадок и разрушение Римской империи», т. III, с. 284.

§ 56. — Эти границы были впоследствии значительно расширены новыми дарами знаменитого сына и преемника Пипина. В 774 г. Карл Великий по настоятельной просьбе папы Адриана выступил во главе многочисленного войска в Италию с объявленной целью защитить Святой Престол от нападений Дезидерия, тогдашнего короля лангобардов. Когда французский король приблизился к Риму, папа, как и следовало ожидать, встретил его с величайшими знаками уважения. На следующее утро после его прибытия Адриан со всем своим духовенством рано утром отправился к древней церкви св. Петра, чтобы ожидать там Карла Великого и самолично проводить его к гробнице св. Петра. Дойдя до ступеней церкви, король преклонил колени и целовал каждую ступень священного здания, поднимаясь по ним. У входа его встретил папа во всем великолепии своего первосвященнического облачения и ввел в церковь среди пения духовенства и народа, которые нечестиво приложили к этому грозному воину песнь, первоначально относившуюся к Нему, «Князь Мира»: «Благословен тот, кто идет во имя Господне».

Затем Карл Великий торжественно подтвердил дарение экзархата, сделанное его отцом Пипином папе и его преемникам, и велел составить новую грамоту, которую сначала подписал сам, а затем приказал подписать всем епископам, аббатам и другим знатным людям, сопровождавшим его в Рим; после этого, как сообщает Анастасий, поцеловав ее с великим почтением и благоговением, «он собственноручно положил ее на тело св. Петра». Что король Франции этим новым даром не только обещал защищать права папы на все места, названные в даре Пипина, но и добавил несколько других, в том согласны древние писатели, хотя мнения о том, какие именно были эти новые земли, сильно расходятся.

Вернувшись из Рима в Павию, столицу лангобардского королевства, Карл Великий осадил и покорил этот город, взял в плен и низложил последнего из рода лангобардских королей, Дезидерия, и заключил несчастного государя до конца его дней в монастырь. Покорив таким образом лангобардское королевство, Карл Великий тотчас принял меры, чтобы ввести папу в действительное владение всеми местами, названными в даре Пипина, чего тот еще никогда не имел в полной мере. Во время второго посещения Рима королем в 781 г. он велел папе короновать и помазать своего сына Карломана королем Ломбардии, а другого сына, Людовика, королем Аквитании.

Анастасий, «Жизнеописания римских первосвященников», в разделе об Адриане.

§ 57. — В 787 г. Карл Великий вновь посетил Италию с целью расстроить планы могущественного герцога Беневентского, который вместе с некоторыми лангобардскими князьями составил заговор, чтобы изгнать французов из Италии. При приближении короля герцог предложил покорность и умолял о прощении. Карл Великий склонен был принять его покорность и прекратить военные действия, но папа Адриан, не сомневаясь, что если у герцога будут отняты какие-либо города, то выгоду от этого получит св. Петр, отговорил короля от намерения простить; и, угождая его святейшеству, тот вступил во владения герцога, захватил несколько его городов и опустошил страну огнем и мечом. Папа не обманулся в расчетах. Перед возвращением во Францию Карл Великий присоединил к владениям Церкви пять городов, взятых им во время этого похода, а также несколько мест, прежде принадлежавших лангобардам. Папа, вместо того чтобы быть смиренным служителем Христа, уже стал интриганом и светским политиком и, подобно большинству других государей того времени, заботился главным образом о расширении своих владений и о собственном возвышении, мало заботясь о человечности или справедливости употребляемых средств, лишь бы цели были достигнуты.

§ 58. — В 800 г. король Карл Великий, подчинив своей власти почти всю Европу, вновь посетил Рим, чтобы защитить дело папы Льва III. На того напали, подстерегли и ранили Пасхалий и Кампул, два племянника покойного папы Адриана, которым не хотелось расставаться с почти беспредельной властью, какой они пользовались при понтификате своего дяди. Они не только выступили его обвинителями, но и напали на него на улицах и притащили полумертвого в церковь св. Марка. По прибытии короля в Рим в ноябре месяце он созвал в церкви св. Петра все духовенство и знать города и, воссев на один трон с папой, объявил собранию о своем ужасе перед недавним жестоким покушением на жизнь его святейшества, о том, что он прибыл сюда, чтобы осведомиться о подробностях этого ужасного и неслыханного преступления, и что, поскольку заговорщики, желая уменьшить собственную вину, обвинили папу в различных преступлениях, он собрал их всех, чтобы рассудить, справедливы ли эти обвинения или нет.

Когда король произнес эти слова, рассказывает Анастасий, архиепископы, епископы и аббаты воскликнули единодушно: «Мы не смеем судить Апостольский Престол, главу всех церквей. Этим Престолом и его наместником судимы мы все, он же не судим никем!» Папа, однако, заявил о своей готовности оправдаться торжественной клятвой, и когда он это сделал, Карл Великий и собрание объявили себя удовлетворенными; папа был признан невиновным, а двум заговорщикам был вынесен смертный приговор, замененный по ходатайству Льва вечным изгнанием из Италии.

Анастасий, «Жизнеописания римских первосвященников», в разделе о Льве III.

§ 59. — Спустя несколько недель после этого события, а именно на Рождество 800 г., Карл Великий был торжественно коронован и провозглашен императором папой с титулом Carolus I., Caesar Augustus (Карл I, цезарь август). Король присутствовал на мессе в церкви св. Петра, когда посреди церковных обрядов, пока он еще стоял на коленях, папа Лев приблизился и возложил на его голову императорскую корону под крики народа, который тотчас воскликнул: «Многая лета и победа Карлу Августу, венчанному рукой Божией! — да здравствует великий и благочестивый император римлян!» Затем папа проводил императора к великолепному трону, вручил ему императорскую мантию и приветствовал его титулом августа. С этого времени номинальный суверенитет восточного императора в Риме, давно ставший пустым звуком, со времени спора об иконах в 730 г. был формально передан новому императору римлян, хотя главную власть управлять этим городом он оставил там, где она издавна находилась, — в руках папы.

Эгингард в «Анналах». Эгингард, знаменитый биограф Карла Великого, был современником и любимцем этого монарха.

§ 60. — Среди ученых и вдумчивых историков существуют весьма различные мнения о природе светской власти, осуществлявшейся папами в городе Риме после коронации императора Карла Великого: была ли она независимой или делегированной, а если последнее, то в каком смысле и насколько папы в осуществлении своего светского правления зависели от Карла Великого и императоров, пришедших после него. Вместо того чтобы прибавлять еще одно мнение к этим разнообразным, я лишь приведу следующее суждение ученого Мосгейма: «Что Карл Великий фактически сохранил в полной неприкосновенности свою верховную власть над городом Римом и прилегающей к нему областью, показали с исчерпывающей и убедительной полнотой многие ученые и подтвердили самыми неоспоримыми свидетельствами. С другой стороны, мы должны чистосердечно признать, что власть понтифика как в городе Риме, так и в присоединенной к нему области была очень велика и что он, по-видимому, действовал с княжеской властью. Но объем и основания этой власти скрыты глубочайшим мраком и потому дали повод к бесконечным спорам. После тщательного рассмотрения всех обстоятельств, способных содействовать разрешению этого запутанного вопроса, наиболее вероятным представляется следующее: римский понтифик владел городом Римом и его областью на правах ленного держания, хотя и отмеченного меньшими признаками зависимости, чем обычно бывает у других ленов, ввиду блеска и достоинства города, столь долго бывшего столицей империи».

§ 60. — В седьмой главе книги пророка Даниила (стихи 8 и далее) папская власть изображена в виде «малого рога», то есть царства, которое поднимается среди прочих десяти рогов, или царств, на которые была разделена Римская империя. Перед этим малым рогом, поднявшимся после десяти остальных и «отличным от прежних», три из прочих вырываются с корнем. Это означает, что папское правление в конце концов восторжествует над тремя государствами, или правлениями, из тех десяти, на которые распалась древняя Римская империя. Епископ Ньютон в своем ученом труде о пророчествах полагает, что это были Римская область, Равеннский экзархат и королевство лангобардов.

Пожалуй, можно усомниться, вполне ли согласуется с исторической точностью его утверждение, будто «в 774 году папа при помощи Карла Великого овладел королевством лангобардов». Правда, Карл Великий после завоевания Ломбардии расширил дар Пипина, прибавив к нему несколько городов, прежде принадлежавших лангобардам, но собственного сына Карломана он велел короновать папой королем Ломбардии в 781 году, как мы уже видели. (См. выше, с. 175.) В самом деле, если сам факт не вызывает сомнений, то время, когда папское правление последовательно одержало верх над этими тремя рогами, или правлениями, остается весьма неопределенным. Всякий, кто взглянет на карту папских владений в Италии в наши дни, увидит, что папа теперь владеет всей территорией, которую в VI и VII веках занимали два из этих правлений, и по меньшей мере большей частью территории третьего; но указать точное время, когда все эти земли объединились под его властью как суверенного и независимого монарха, гораздо труднее.

Мосгейм, т. II, с. 229.

Ньютон, «Рассуждения о пророчествах», с. 617.

§ 61. — Происхождение и основание суверенного государства, именуемого Папским государством и присоединенного к Римской кафедре, говорит один недавний и точный автор, «является одним из самых темных и запутанных предметов в истории новой Европы». Затем этот автор в подробном и тщательном очерке папской власти на протяжении более четырех веков после Карла Великого показывает, что папы все это время, хотя их и признавали суверенами и хотя они осуществляли права суверенитета, а порой даже притязали на верховную власть над всеми земными королями и императорами, все же в управлении собственными землями оставались, по крайней мере номинально, зависимыми от западных императоров вплоть до Рудольфа Габсбургского, предка нынешнего царствующего дома Австрии.

Его рассказ о деянии императора, которым эта номинальная зависимость была упразднена, таков: «Рудольф Габсбургский, избранный императором после долгого междуцарствия (1273 г.), был всецело поглощен немецкими делами и мало что мог уделить Итальянскому королевству, которое всегда оказывалось хлопотным придатком германской короны; говорят, что он даже не знал географии этой страны. Карл Анжуйский, король Сицилии и Неаполя, был тогда самым могущественным государем Италии и различными путями распространил свою власть на север страны, где принял титул императорского викария. Рудольф негодовал на этот захват, и папа Николай III, вмешавшись между обоими государями, убедил Карла отказаться от Тосканы и Болоньи, а также от должности римского сенатора, которую тот тоже получил.

Одновременно папа настоятельно побуждал Рудольфа определить грамотой владения Святого Престола и навсегда отделить их от земель, зависимых от империи, и послал Рудольфу списки даров, или грамот прежних императоров. Рудольф жалованной грамотой, датированной маем 1278 года, признал владения Церкви простирающимися от Радикофани до Чеперано близ реки Лири, на границе с Неаполитанским королевством, и включающими Сполетское герцогство, Анконскую марку, Равеннский экзархат, графство Бертиноро, Болонью и некоторые другие места. Тогда же Рудольф освободил жителей всех этих мест от присяги на верность империи, отказавшись от всех прав над ними, какие еще могли оставаться за императорской короной, и признав верховную власть над ними принадлежащей Римской кафедре. Эта грамота была подтверждена курфюрстами и князьями империи. Письмо и грамота Рудольфа помещены в „Анналах“ Райнальда под 1278 годом. Эта грамота, важная как правовое основание, не имела тогда большого действия. Рудольф уступил папе суверенитет, который был скорее номинальным, чем действительным».

См. ученую статью «Папское государство» в ценной Энциклопедии, недавно изданной в Лондоне Обществом распространения полезных знаний, президентом которого является знаменитый лорд Брогем.

Ученый историк итальянских республик, говоря об этом же событии, добавляет: «С того времени, с 1278 года, как республики, так и княжества, расположенные на всем протяжении области, которая теперь называется владениями Церкви, зависели от Святого Престола, а не от императора».

Сисмонди, «Итальянские республики», с. 96. См. также Райнальд, «Анналы», под 1299 г., и Гизелер, т. II, с. 235, прим. 10, где приведен следующий отрывок из латинского подлинника грамоты Рудольфа, которая устанавливает независимость Папского государства и определяет его границы: «К ним относятся вся земля от Радикофани до Чеперано, Анконская марка, Сполетское герцогство, земля графини Матильды, город Равенна и Эмилия, Боббио, Чезена, Форлимпополи, Форли, Фаэнца, Имола, Болонья, Феррара, Комаккьо, Адрия, а также Габелло, Римини, Урбино, Монтефельтро, область Бальнезе, графство Бертиноро, Равеннский экзархат, Пентаполь, Масса-Траварья с прилегающими землями и все прочее, что принадлежит Римской Церкви».

Так мы постарались проследить историю папской власти вплоть до ее полного утверждения как независимого светского суверенитета. Если при этом мы изложили некоторые события, относящиеся к эпохе, которую нам еще предстоит рассмотреть, читатель, как мы надеемся, охотно простит нас за то, что мы представили в связном виде последовательные события, относящиеся к одному предмету.

Книга 4. Папство в зените славы

ПОЛУНОЧЬ МИРА, 800–1073 гг. От коронации Карла Великого в 800 г. до начала понтификата папы Гильдебранда, или Григория VII, в 1073 г.

Глава 1. Доказательства мрака этого периода. Подложные декреталии. Почитание монахов, святых и мощей. Культ Девы Марии. Чистилище

§ 1. — Период, к которому мы теперь приступаем и который охватывает IX и X века и большую часть XI, является самым темным в летописях христианства. Это была долгая ночь почти всеобщего мрака, невежества и суеверия, в которой едва ли хоть один луч света озарял тьму. Различные историки справедливо назвали этот период «темными веками», «железным веком», «свинцовым веком» и «полуночью мира». Мрак был гуще всего в середине этого периода, то есть на протяжении всего X века; однако разница между мраком этого столетия и мраком IX и XI веков не больше, чем разница между тьмой в полночный час и тьмой в час или два до него и после него. В эти века даже мирянин любого звания редко умел подписать свое имя.

Еще необычайнее было встретить человека, у которого была хоть тень учености. Да и духовенство в целом долгое время мало чем превосходило необразованных мирян. Невообразимая туча невежества покрывала весь лик Церкви, и лишь изредка ее прорезали несколько тускло мерцающих светочей, обязанных своей известностью почти целиком окружавшему их мраку. Почти на каждом соборе невежество духовенства служит предметом упреков, а один собор, состоявшийся в 992 году, утверждает, что в самом Риме едва ли можно было найти хоть одного человека, знавшего начатки грамоты.

Тирабоски, «История литературы», т. III, с. 198. Галлам, с. 460.

В эпоху Карла Великого, как сообщается со ссылкой на Мабильона, во всей Испании не нашлось бы и одного священника из тысячи, который мог бы написать другому обычное приветственное письмо. Несколькими годами позже король Англии Альфред Великий заявил, что не может припомнить ни одного священника к югу от Темзы, который понимал бы обычные молитвы или мог бы перевести латынь на родной язык.

См. Галлам, «Средние века», с. 460.

«Ничего не могло быть печальнее и плачевнее мрака, царившего в западном мире в X веке, который, по крайней мере в том, что касается учености и философии, можно назвать железным веком латинян», — говорит Мосгейм. Развращенность духовенства, по словам того же историка, достигла в этот мрачный период Церкви чудовищных размеров. По большей части оно состояло из самых негодных людей, позорно неграмотных и тупых, особенно несведущих в делах веры, в равной мере порабощенных чувственности и суеверию и способных на самые гнусные и преступные деяния. Это печальное вырождение священного сословия, согласно самым достоверным свидетельствам, было главным образом делом мнимых глав и правителей вселенской Церкви, которые без колебаний и без раскаяния совершали самые отвратительные преступления, предавались беззаконным порывам самых распутных страстей, словом, стирали всякое различие между справедливым и несправедливым ради удовлетворения своего властного честолюбия и чья духовная империя являла такую пеструю картину беззакония и насилия, какой никогда не являла ни одна из тех светских тираний, что были бичом человечества.

См. Мосгейм, X век, ч. 2.

§ 2. — Как доказательство священнического злодейства и плутовства, способных измыслить подобный обман, и невежества и слабоумия, позволивших себя им одурачить, можно привести подделку знаменитых Лжедекреталий и Константинова дара, которые появились около конца VIII века и с помощью которых на протяжении всех трех столетий этой полуночи мира утверждались и поддерживались высокомерные притязания понтификов. Цель этих так называемых декреталий состояла в том, чтобы убедить толпу, будто в первые века Церкви епископы Рима обладали тем же духовным величием и той же властью, какие они присвоили себе теперь. Они представляли собой мнимое собрание рескриптов и постановлений различных римских епископов со II по V век и других подложных актов, которые были с большой пышностью и шумом обнародованы в IX веке с предпосланным им именем Исидора, епископа Севильского, чтобы заставить мир поверить, будто их собрал этот ученый прелат за два-три века до того.

Важнейшим из этих подложных документов, которым оправдывались и поддерживались столько веков непомерная власть и притязания пап, был мнимый дар императора Константина Великого в 324 году города Рима и всей Италии, вместе с короной, митрой и прочим, Сильвестру, тогдашнему епископу Рима. Следующий отрывок из этой мнимой дарственной грамоты достаточно покажет характер этого неуклюжего обмана. «Мы приписываем кафедре св. Петра все императорское достоинство, славу и власть. … Более того, мы даем Сильвестру и его преемникам наш Латеранский дворец, бесспорно один из прекраснейших дворцов на земле; мы даем ему нашу корону, нашу митру, наш венец и все наши императорские одеяния; мы уступаем ему императорское достоинство. … Мы дарим в полную собственность святому понтифику город Рим и все западные города Италии, а также западные города других стран. Чтобы освободить ему место, мы отрекаемся от нашей власти над всеми этими провинциями и удаляемся из Рима, перенося престол нашей империи в Византий, ибо несправедливо, чтобы земной император СОХРАНЯЛ КАКУЮ-ЛИБО ВЛАСТЬ ТАМ, ГДЕ БОГ ПОМЕСТИЛ ГЛАВУ РЕЛИГИИ».

§ 3. — Это памятное «дарение» было, по словам красноречивого Гиббона, в конце VIII века «представлено миру в послании папы Адриана I к императору Карлу Великому, в котором он призывает его подражать щедрости великого Константина. Согласно преданию, первый из христианских императоров был исцелен от проказы и очищен в водах крещения св. Сильвестром, римским епископом; и никогда еще врач не получал столь славного вознаграждения. Его царственный новообращенный удалился от престола и патримония св. Петра, объявил о своем решении основать новую столицу на Востоке и передал папам свободную и вечную верховную власть над Римом, Италией и провинциями Запада. Этот вымысел принес самые благотворные плоды. Греческие государи были уличены в узурпации, а мятеж папы Григория оказался лишь притязанием на его законное наследство. Папы были избавлены от долга благодарности, а мнимые дары Каролингов стали не более чем справедливым и безвозвратным возвращением ничтожной доли церковного государства. Власть над Римом больше не зависела от выбора переменчивого народа, и преемники св. Петра и Константина облеклись в пурпур и прерогативы Цезарей. Столь глубоки были невежество и легковерие того времени, что эта нелепейшая из басен принималась с равным благоговением и в Греции, и во Франции и по сей день значится среди постановлений канонического права.* Императоры и римляне не сумели распознать подлог, который попирал их права и свободу; и единственное возражение исходило от одного сабинского монастыря, который в начале XII века оспорил истинность и законную силу Константинова дара. С возрождением наук и свободы этот вымышленный акт был пронзен пером Лоренцо Валлы, красноречивого критика и римского патриота. Его современники XV века были потрясены его кощунственной смелостью; но таков безмолвный и неодолимый ход разума, что еще до конца следующего столетия басню отвергли с презрением историки; впрочем, по той же судьбе, которая постигла декреталии и Сивиллины оракулы, здание продолжало стоять и после того, как его основания были подорваны».

* В 1059 г. в нее верили, или по крайней мере делали вид, что верят, папа Лев IX, кардинал Петр Дамиани и др.

§ 4. — Поистине поразительно, что на основании этих документов, которые ныне признаны подлогами Флери,* и даже Барониусом, и подавляющим большинством римских католиков, мир целые века мрака и тьмы безропотно покорялся тираническим узурпациям надменных и развращенных римских прелатов. Здание, воздвигнутое на этих подложных документах, «устояло, — по словам Галлама, — после того как основание, на котором оно покоилось, рассыпалось под ним; ибо за последние два столетия никто уже не пытался отрицать, что обман слишком очевиден, чтобы в него могли поверить иные эпохи, кроме самых невежественных».†

* См. рассуждение Флери в начале шестнадцатого тома его «Церковной истории».

† Галлам, «Средние века», с. 274.

Всякий, кого не ослепляет предубеждение, не усомнится в том, что, кто бы ни был непосредственным автором этих поддельных документов, они были изготовлены с ведома и согласия римских понтификов: совершенно невероятно, чтобы эти понтифики на протяжении многих веков неизменно ссылались в подтверждение своих мнимых прав и привилегий на акты и записи, которые были всего лишь вымыслами частных лиц, и чтобы с таким слабым оружием они выступали против монархов и соборов, не желавших принять их иго. «Акты частного характера, — говорит Мосгейм, — были бы здесь бесполезны, а для осуществления замыслов папского честолюбия необходимы были публичные грамоты. Подобные подлоги тогда считались дозволенными ввиду их предполагаемой способности содействовать славе Божией и благоденствию Церкви; и потому нет ничего удивительного в том, что добрые понтифики не испытывали угрызений совести, обманывая мир мошенничествами и подлогами, призванными обогатить патримоний св. Петра и возвеличить его преемников на апостольской кафедре».‡ Читатель не сочтет это мнение немилосердным, если он прочел мнимое письмо св. Петра, написанное на небе и посланное королю Пипину на землю через руки непогрешимого почтальона, папы Стефана. (См. выше, с. 171.)

‡ См. Мосгейм, т. II, с. 297, примеч.

Д-р Кэмпбелл справедливо замечает об этих подлогах, о Константиновом даре и декреталиях ранних римских епископов, что «это такие неприкрытые обманы и так неуклюже исполненные, что одна лишь глубочайшая тьма тех веков могла обеспечить им успех. Они явно написаны на варварском наречии, господствовавшем в VIII и IX веках, и изображают тех бедных, кротких и смиренных учителей, которые жили сразу после апостолов, горлопанами и хвастунами, диктующими миру свою волю властным тоном какого-нибудь Захарии или Стефана».*

* Кэмпбелл, «Лекции по церковной истории», с. 269.

§ 5. — Другим свидетельством невежества и пресмыкающегося суеверия этого мрачного периода служит возраставшее благоговение перед монашеской жизнью и непомерное почитание тех, кто ее избирал. В ту эпоху даже короли, герцоги и другие знатные люди во многих случаях покидали свои троны, почести и сокровища и запирались в монастырях; а в иных случаях, когда соблазны богатства и великолепия были слишком сильны, чтобы пожертвовать ими при жизни, жертвы суеверия, приближаясь к смерти, воображали, будто святая ряса монаха станет для них пропуском на небо, и на смертном одре велели облачить себя в монашеское одеяние, тщетно надеясь таким способом искупить грехи нечестивой жизни.

Основные и краеугольные учения Евангелия, казалось, были почти совершенно забыты или неизвестны. Учение о врожденной испорченности, о спасении благодатью через веру в Господа Иисуса и о святом послушании, проистекающем из той веры, которая действует любовью, не входило в богословие этой эпохи. Сущность религии полагали тогда в поклонении иконам и святым, в поисках истлевших костей почитаемых святых мужчин и женщин, в должном благоговении перед этими священными мощами и в осыпании богатствами толпы невежественных и ленивых монахов. Мало было почитать усопших святых, уповать на их заступничество и помощь; мало было облекать их воображаемой силой исцелять болезни, творить чудеса и избавлять от всякого рода бедствий и опасностей: их кости, их одежды, платье и утварь, которыми они пользовались при жизни, самая земля, которой они касались или в которой лежали их сгнившие тела, окружались тупым поклонением, и им приписывали чудесную способность исцелять все недуги тела и души и защищать тех, кто ими владеет, от всех нападений и козней сатаны.

Следствием этого жалкого заблуждения было то, что каждый стремился обзавестись такими спасительными средствами; ради этого множество людей пускалось в утомительные и опасные путешествия и подвергало себя всевозможным лишениям, а другие пользовались этим обольщением, чтобы приумножать свои богатства и обманывать несчастную толпу самыми нечестивыми и возмутительными выдумками.

§ 6. — Так как спрос на мощи был огромен и всеобщ, духовенство пускало в ход всю свою ловкость, чтобы его удовлетворить, и отнюдь не отличалось разборчивостью в средствах. Тела святых разыскивали с помощью поста и молитвы, назначаемых священником, чтобы получить божественный ответ и безошибочное указание; и это мнимое указание никогда не обманывало их желаний: святое тело всегда находили, и притом, как они нечестиво уверяли, всякий раз по внушению и вдохновению самого Бога. Каждая такая находка сопровождалась чрезмерными изъявлениями радости и воспламеняла рвение этих благочестивых искателей обогащать Церковь все больше и больше сокровищами нового рода.

Многие с этой целью отправлялись в восточные провинции и посещали места, которые Христос и Его ученики почтили своим присутствием, чтобы с помощью костей и других священных останков первых вестников Евангелия утешать удрученные души, успокаивать трепещущие совести, спасать колеблющиеся государства и оберегать их жителей от всякого рода бедствий. Эти благочестивые путешественники возвращались домой не с пустыми руками: хитрость, ловкость и плутовство греков находили богатую добычу в тупом легковерии латинских охотников за мощами и превращали это новое благочестие в прибыльную торговлю. Латиняне платили немалые суммы за ноги и руки, черепа и челюсти, из которых некоторые были языческими, а иные и вовсе не человеческими, и за другие предметы, которые будто бы принадлежали первым мужам христианской Церкви; так латинские церкви и стали обладательницами тех знаменитых мощей св.

Марка, св. Иакова, св. Варфоломея, Киприана, Пантелеимона и других, которые показывают и поныне с такой пышностью. «Рвение, с каким в X веке искали мощи, — замечает Мосгейм, — почти превосходит всякое вероятие; оно охватило все сословия и состояния и превратилось в своего рода фанатизм и исступление; и если верить монахам, Высшее Существо особым, чрезвычайным образом вмешивалось, чтобы указывать выжившим из ума старухам и босоногим монахам места, где были рассеяны или погребены кости и тела святых».*

* Мосгейм, т. II, с. 406.

§ 7. — В связи с этой безумной страстью к мощам следует заметить, что эти темные века отличались одновременно умножением новых святых и измышлением нелепейших легенд о чудесах, будто бы совершенных ими при жизни. В IX веке стал очень распространен идолопоклоннический обычай обращать молитвы почти исключительно к святым, предоставляя им передавать прошения молящегося Богу; и никто не смел питать ни малейшей надежды на благосклонность Божества, прежде чем заручился защитой и заступничеством того или иного из чина святых. Отсюда и пошло, что у каждой церкви и даже у каждого частного христианина был свой особый покровитель среди святых: опасались, что их духовными делами будет заниматься лишь вполсилы тот, кто уже занят душами других; ведь о святых судили так же, как о смертных, чьи способности слишком ограничены, чтобы охватить великое множество предметов.

Это убеждение сделало необходимым непомерно умножить число святых и ежедневно создавать новых покровителей для обманутого народа, и это делалось с величайшим усердием. Священники и монахи пустили в ход свою изобретательность и по своему усмотрению населили невидимый мир воображаемыми защитниками. Они рассеяли густой мрак, покрывавший мнимые духовные подвиги многих святых мужей, и выдумали имена и жизнеописания святых, которых никогда не существовало, чтобы не испытывать затруднений в снабжении легковерной и несчастной толпы предметами, пригодными для сохранения ее суеверия и питания ее упования. Многие сами выбирали себе вожатых и вверяли свои духовные интересы либо призракам собственного создания, либо безумным фанатикам, которых почитали святыми лишь за то, что те жили как сумасшедшие.

§ 8. — Вследствие этого чудовищного умножения святых сочли необходимым писать жития этих небесных покровителей, чтобы снискать им благоговение и доверие обманутой толпы; и здесь были изобретены лживые чудеса и исчерпаны все средства подлога и басни, чтобы прославлять подвиги, которых никогда не совершали, и увековечивать память о святых лицах, которых никогда не было. До нас дошло огромное количество этих пустых легенд, большая часть которых, несомненно, была сфабрикована после времен Карла Великого монашествующими писателями, имевшими и охоту, и досуг назидать Церковь этими благочестивыми обманами. Те же самозванцы, что населили небесные области вымышленными святыми, пускали в ход свою плодовитую изобретательность и для того, чтобы украшать ложными чудесами и разными другими нелепыми подлогами историю тех, кто действительно был мучеником или исповедником за дело Христово.

Церкви, посвященные святым, постоянно были полны молящихся, которые стекались к ним с богатыми приношениями, чтобы получить помощь в своих скорбях или избавление от опасностей, которых имели основания опасаться. Считалось также великой честью быть ближайшими служителями этих покровителей-посредников, которых, как следует еще заметить, почитали и посещали тем усерднее, чем они были древнее и чем многочисленнее и значительнее были мнимые чудеса, прославившие их жизнь. Это последнее обстоятельство сильно искушало тех, кого различные церкви нанимали писать жития своих покровителей, восполнять недостаток истины вымыслом и украшать легенды вымышленными чудесами, чтобы приумножить славу своих покровителей.

§ 9. — Церковные соборы наконец сочли необходимым положить предел необузданному суеверию обманутой толпы, которая, стремясь иметь при дворе еще больше друзей (ибо таковы были ее грубые представления), ежедневно добавляла новых святых к списку своих небесных посредников. Поэтому они торжественным постановлением объявили, что ни один усопший христианин не должен считаться членом чина святых, пока епископ на поместном соборе и в присутствии народа не объявит его достойным этой высокой чести.* Это средство, как оно ни было слабо и призрачно, в какой-то мере помогло обуздать фанатическую дерзость творцов святых, но по своим последствиям оно послужило поводом к новому усилению власти римского понтифика.

Еще в IX веке многие полагали, что было бы уместно и желательно, хотя и не вполне необходимо, чтобы решения епископов и соборов утверждались согласием и властью римского понтифика, которого они считали верховным и вселенским епископом; и «это не покажется удивительным, — говорит Мосгейм, — тому, кто задумается о тех огромных шагах, которые римские епископы сделали к безграничному господству в этот варварский и суеверный век, чья испорченность и тьма были особенно благоприятны их честолюбивым притязаниям». В 993 г. папа впервые присвоил и осуществил единолично право творить одного из таких покровителей-божков в лице некоего святого Удальрика, который со всеми формальностями торжественной канонизации был причислен к лику святых папой Иоанном XV и тем самым получил право на поклонение и почитание суеверной толпы. В XII веке папа Александр III отнес канонизацию, или сотворение святых, к числу важнейших актов власти, которые верховный понтифик по своей особой прерогативе имел исключительное право совершать.

* Мабильон, «Деяния святых ордена св. Бенедикта», век V, предисл., с. 44.

§ 10. — Следствием умножения святых было, разумеется, огромное умножение праздников, или дней святых, а также обрядов богослужения. Тела святых, привезенные из чужих стран или найденные дома стараниями и усердием благочестивых или корыстных священников, заставляли руководителей Церкви не только увеличивать число уже установленных праздников, но и разнообразить обряды так, чтобы у каждого святого было свое особое почитание. А так как власть и доверие духовенства во многом зависели от того высокого мнения, которое обычно держалось о добродетели и заслугах святых, канонизированных им и предложенных толпе как предметы религиозного почитания, необходимо было занимать и поражать народ множеством пышных и эффектных церемоний, образами и тому подобными выдумками, чтобы поддерживать и питать его тупое восхищение перед святым племенем.

Отсюда та роскошь и великолепие, которые расточались на церкви в этом столетии, и то огромное количество дорогих картин и изображений, которыми они украшались; отсюда величественные алтари, обогащенные благороднейшими творениями живописи и скульптуры и освещенные бесчисленными свечами среди бела дня; отсюда множество процессий, роскошные и блестящие облачения священников и мессы, которые служились в честь святых. В 835 г. праздник Всех Святых был установлен папой Григорием IV, по свидетельству Мабильона, хотя другие авторы приписывают учреждение этого праздника папе Бонифацию IV.

§ 11. — Среди множества святых нельзя предполагать, что «царица небесная» была забыта. Ее идолопоклонническое поклонение среди мрака темных веков получило в X и XI веках новый прилив торжественности и суеверия. Розарий Девы был, вероятно, изобретен в X веке. Это четки из ста пятидесяти бусин, составляющих столько же Ave, или «Радуйся, Мария», причем каждые десять бусин отделены одной, несколько большей, означающей Pater, или молитву Господню. Прежде чем читать розарий, необходимо взять его и перекреститься, затем прочесть Символ веры, после чего за каждую малую бусину читается молитва к Деве, а за каждую большую — молитва к Богу. Таким образом, на каждую молитву, обращенную к Богу, приходится десять молитв, обращенных к Деве; и так остается по сей день, как мы узнаем из «Сада души» и других папистских книг благочестия.* В более употребительных четках бывает лишь пятьдесят Ave Maria и пять Pater noster.

* См. «Розарий блаженной Девы» в «Саде души», с. 296. Издание этого труда, на которое я еще буду иметь случай ссылаться, — нью-йоркское, 1844 г., «с одобрения преосвященного д-ра Хьюза».

О поклонении Деве в темные века спокойный и рассудительный Галлам говорит: «Трудно представить себе тупую нелепость и отвратительную кощунственность тех рассказов, которые монахи сочиняли в ее честь». Затем он приводит, со ссылкой на Ле Гран д'Осси, несколько образцов в подтверждение своих слов, «чтобы они не показались читателю резкими и преувеличенными». Заголовки мои.

(1.) Разбойник, спасенный от виселицы. — «Жил человек, промышлявший разбоем на большой дороге; но всякий раз, отправляясь на такой промысел, он не забывал обратиться с молитвой к Деве. Наконец его поймали и приговорили к повешению. Когда веревка была у него на шее, он произнес свою обычную молитву, и она не осталась бесплодной. Дева поддерживала его ноги „своими белыми руками“ и так сохраняла ему жизнь два дня, к немалому изумлению палача, который пытался довершить свое дело ударами меча. Но та же невидимая рука отводила оружие, и палач был вынужден освободить свою жертву, признав чудо. Вор удалился в монастырь, чем всегда и заканчиваются эти избавления».

(2.) Нечестивый монах, допущенный на небо. — «В монастыре св. Петра близ Кельна жил монах, совершенно распущенный и нерелигиозный, но очень преданный апостолу. К несчастью, он внезапно умер без исповеди. Бесы, как обычно, пришли захватить его душу. Св. Петр, досадуя на потерю столь верного почитателя, умолял Бога допустить монаха в рай. В его молитве было отказано, и хотя все сонмы святых, апостолов, ангелов и мучеников по его просьбе присоединились к нему, ходатайствуя за монаха, это не помогло. В этой крайности он прибегнул к матери Божией. „Прекрасная госпожа, — сказал он, — мой монах погиб, если ты не вступишься за него; но то, что невозможно для нас, будет для тебя лишь забавой, если ты соизволишь нам помочь. Твой Сын, стоит тебе сказать слово, должен уступить, ибо в твоей власти повелевать им“. Царица-мать согласилась и в сопровождении всех дев направилась к своему Сыну. Тот, кто сам дал заповедь: „Почитай отца твоего и матерь твою“, едва увидел приближающуюся родительницу, встал, чтобы принять ее, и, взяв ее за руку, спросил о ее желаниях. Остальное нетрудно угадать. Сравните грубую глупость, а вернее, гнусное нечестие этого рассказа с чистым теизмом „Тысячи и одной ночи“ и судите, лучше ли почитали Божество в Кельне или в Багдаде».

(3.) Распутная монахиня и т. д. — «Нет нужды умножать примеры такого рода. В одном рассказе Дева принимает облик монахини, сбежавшей из монастыря, и десять лет исполняет ее обязанности, пока, пресытившись беспутной жизнью, та не возвращается незаподозренной. Это было сделано в благодарность за то, что она никогда не пропускала случая прочесть Ave, проходя мимо образа Девы. В другом рассказе дворянин, влюбленный в красивую вдову, по наущению чародея соглашается отречься от Бога и святых, но не дает уговорить себя отказаться от Девы, хорошо зная, что, пока она остается его другом, он получит прощение через ее посредство. И вот она внушила его возлюбленной такую страсть, что он женился на ней через несколько дней».

«Можно сказать, — добавляет историк, — что эти рассказы были плодом невежественных людей и ходили среди простонародья. Конечно, они вызвали бы презрение и негодование у более просвещенного духовенства. Но меня занимает общий характер религиозных представлений в народе; а для этого лучше взять такие народные сочинения, приспособленные к тому, во что миряне уже верили, чем писания людей сравнительно ученых и рассудительных. Впрочем, рассказы того же склада часто встречаются у монашествующих историков. Матвей Парижский, один из наиболее уважаемых в их числе и отнюдь не друг корыстолюбия и нестрогой жизни духовенства, рассказывает о рыцаре, который готов был подвергнуться осуждению за посещение турниров, но был спасен пожертвованием, некогда сделанным им Деве, с. 290».*

* Галлам, «Средние века», с. 465–466.

§ 12. — В этом темном веке страх перед чистилищем, перед тем огнем, который должен истребить остатки нечистоты в душах усопших, также достиг крайних пределов и далеко превзошел устрашающие опасения адских мук; ибо обманутая, находящаяся под властью священников толпа надеялась легко избежать последних, умерев обогащенной молитвами духовенства или покрытой заслугами и заступничеством святых, а от мучений чистилища, как она знала, не было освобождения. Духовенство поэтому, найдя, что эти суеверные ужасы превосходно служат умножению его власти и содействуют его выгоде, пускало в ход всякие средства для их усиления и самыми трогательными проповедями, сопровождаемыми чудовищными баснями и вымышленными чудесами, старалось утвердить учение о чистилище, а также внушить, будто оно имеет могущественное влияние в этой грозной области.

В 993 году был учрежден известный ежегодный праздник всех душ. До того в некоторых местах в определенные дни было принято возносить молитвы за души, пребывающие в чистилище, но каждое религиозное сообщество молилось лишь за своих членов, друзей и покровителей. Повод к учреждению этого праздника был таков. Некий сицилийский монах рассказал Одилону, аббату Клюни, что, когда он шел вблизи горы Этны на Сицилии, он видел пламя, извергавшееся из открытых врат ада, где осужденные терпели муки за свои грехи, и слышал, как демоны ужасно вопили, «plangentium quod animae damnatorum eriperentur de manibus eorum, per orationes Cluniacensium orantium indefesse pro defunctorum requie», то есть «демоны выли оттого, что стенающие души осужденных вырывались из их рук молитвами клюнийских монахов, непрестанно молившихся об упокоении усопших».

Вследствие этого чудовищного обмана, как мы узнаем от Мабильона, римского автора, Одилон и учредил этот праздник; сначала его соблюдала только клюнийская конгрегация, но позднее по приказу папы он был предписан всем латинским церквам. Заслуживает внимания факт, который отмечает Мосгейм (т. II, с. 417): в трактате о праздниках «De festis Jesu Christi, Mariae et Sanctorum» («О праздниках Иисуса Христа, Марии и святых»), принадлежащем одному из позднейших пап, Бенедикту XIV, хитроумный автор «был достаточно изворотлив, чтобы хранить глубокое молчание о суеверном и постыдном происхождении этого ежегодного праздника. Это, — добавляет Мосгейм, — не единственный образчик благоразумия и хитрости в сочинениях этого знаменитого понтифика».

См. Мабильон, «Деяния святых Ордена св. Бенедикта», столетие VI, ч. 1, с. 584, где читатель найдет жизнеописание Одилона вместе с постановлением, которое он издал об учреждении этого праздника.

Глава 2. Продолжение доказательств мрака этого периода. Происхождение и окончательное утверждение пресуществления. Гонения на Беренгара, его знаменитого противника. Папистские чудеса в доказательство пресуществления

§ 13. — Еще одно свидетельство глубокого мрака этой полуночи мира — выдумка и открытое отстаивание нелепого догмата, который более всякого другого учения папства оскорбляет здравый смысл: пресуществления. По словам римских авторов, оно «состоит в превращении хлеба и вина в причастии в тело и кровь, а по связи и сопутствию — в душу и божество Господа нашего. Вся субстанция причастных веществ, согласно этой химере, обращается в истинного, подлинного, числом единого и цельного Эммануила, Бога и человека, Который родился от Марии, жил в мире, пострадал на кресте и пребывает бессмертным и славным на небесах. Итак, гостия под видом хлеба содержит все тело Посредника, Его душу и Божество в их тождестве. После освящения от субстанции хлеба и вина ничего не остается. Все, кроме акциденций, превращается в Мессию — в Его божестве со всеми его совершенствами и в Его человечестве со всеми составными частями: душой, телом, кровью, костями, плотью, нервами, мышцами, жилами и сухожилиями. Господь, согласно той же нелепости, не только целиком присутствует в целом, но и целиком в каждой части. Весь Бог и человек заключен в каждой крошке хлеба и в каждой капле вина. Он целиком в хлебе и целиком в вине и в каждой частице того и другого. Он целиком, без разделения, в бесчисленных гостиях, на бесчисленных алтарях. Он целиком на небесах и в то же время целиком на земле. Целое равно части, а часть равна целому. Одна и та же субстанция может в одно и то же время находиться во многих местах, а многие субстанции — в одном месте. Это таинство в силу всех этих многообразных противоречий есть, по словам Рагузы, „проявление всемогущей силы“, а Фабер называет пресуществление „величайшим чудом всемогущества“».

«Человек, — говорит ученый Эдгар в своих „Изменениях в папстве“, — чувствует себя униженным, когда ему приходится возражать против такой несообразности, и едва знает, плакать ли ему над слабоумием собственного рода или излить свое переполняющее негодование на обманщиков, которые, утратив всякий стыд, навязали людям эту груду противоречий. История во всех своих обширных фолиантах не являет, ни среди обманывающих, ни среди обманутых, другого подобного примера наглости и легковерия».

«Мы верим, что хлеб превращается в ту плоть, которая висела на кресте» (Ланфранк, 243). «Да будут эти четыре: плоть, кровь, душа и Божество Христа» (Лабб, т. XX, с. 619). «Тело Господне, рожденное от Девы и сидящее на небесах одесную Отца, содержится в этом таинстве. Оно заключает в себе Божество и всю человеческую природу» («Тридентский катехизис», с. 122, 125).

«Содержится все тело Христово, а именно кости, нервы и прочее» (Фома Аквинский, III, 2, 76, гл. 1). «Заключающее в себе плоть, кости, нервы и т. д.» (Денс, 5, 276).

«Не только целое под целым, но и целое под любой частью» (Канизий, 4, 468; Бин, 9, 380; Краббе, 2, 946). «Где часть тела, там и целое» (Жибер, 3, 331). «Христос целый и нераздельный пребывает под любой частицей при делении» (Канизий, 4, 818). «Христос целый и нераздельный существует под видом хлеба и под любой частью самого этого вида, равно как под видом вина и под его частями» (Лабб, 20, 32).

«Одно и то же тело может находиться одновременно во многих местах» (Фабер, 1, 128; Паоло, 1, 530). «Два и более протяженных тела могут находиться в одном и том же пространстве» (Фабер, 1, 136). «Тело не вытесняет тело, уже находившееся там прежде» (Фабер, 1, 137).

«Это таинство содержит величайшее чудо, относящееся к всемогуществу» (Фабер, 1, 126). «Являет себя божественное всемогущество» (Рагуза у Канизия, 4, 818).

См. Эдгар, «Изменения в папстве», с. 347.

§ 14. — Первые слабые следы учения о превращении элементов, какие открывают нам страницы церковной истории, и, вероятно, намек, на котором в следующем столетии Пасхазий построил свою нелепую теорию, содержатся в постановлении Константинопольского собора 754 года, осудившего поклонение иконам. Этот собор, который греки считают седьмым вселенским, «выступая против почитания икон, — говорит ученый архиепископ Тиллотсон, — рассуждал так: „Поскольку Господь наш не оставил иного образа Себя, кроме таинства, в котором субстанция хлеба и т. д. есть образ Его тела, нам не следует создавать никакого другого образа Господа“. Но Второй Никейский собор 787 года, решив поддержать иконопоклонство, провозгласил, напротив, что причастие после освящения не есть образ и прообраз тела и крови Христовых, а есть в собственном смысле Его тело и кровь. То же говорит и кардинал Беллармин, — добавляет Тиллотсон, — но явно с уловкой: „Никто из древних, — говорит он, — писавших о ересях, не внес этого „заблуждения“ (о телесном присутствии) в свой перечень, и никто из них не спорил об этом „заблуждении“ в течение первых шестисот лет“. Правда, — отвечает архиепископ на этот своеобразный довод, — правда: ведь поскольку учения о пресуществлении не существовало в течение первых шестисот лет и более, как я показал, то и не могло быть спора против него».

Беллармин, «Об Евхаристии», кн. I.

Тиллотсон, «О пресуществлении», проповедь XXVI, с. 182.

§ 15. — «Состояние латинской церкви в то время, — говорит Эдгар, — было, пожалуй, главной причиной возникновения, развития и окончательного утверждения пресуществления. Философия, казалось, покинула христианский мир и оставила человечество влачиться во мраке невежества, не озаренном ни единым лучом учености. Киммерийские тучи затянули литературный горизонт и погасили солнце науки. Безнравственность шла в ногу с невежеством и распространилась на духовенство и на народ. Шлюзы нравственной скверны, казалось, были распахнуты настежь, и потоки всякой нечистоты хлынули на христианский мир через римскую иерархию. Беспутства духовенства верно копировались мирянами. Те и другие пали одинаково низко, и папство представлялось одним огромным, глубоким, ужасающим, разлившимся океаном растления, мерзости и осквернения. Невежество и безнравственность — родители заблуждения и суеверия. Ум, лишенный сведений, и сердце, лишенное святости, готовы принять любую выдумку и любую нелепость. Такова была смешанная масса мрака, порочности и суеверия, породившая чудовищное исчадие — пресуществление. Пасхазий Радберт в IX веке, по-видимому, был отцом этого уродства, которое он выпестовал в своей унылой келье» (Эдгар, 369).

В начале IX века этот Пасхазий, бенедиктинский монах, а позднее аббат Корби во Франции, начал отстаивать учение о действительном изменении элементов. В 831 году он издал трактат «О теле и крови Христа», который пятнадцать лет спустя, тщательно переработанный и дополненный, поднес Карлу Лысому, королю Франции. Учение Пасхазия можно выразить двумя положениями. Первое: после освящения хлеба и вина на вечере Господней от этих символов не остается ничего, кроме внешнего облика, под которым местно присутствуют тело и кровь Христа. Второе: тело и кровь Христа, присутствующие таким образом в евхаристии, суть то самое тело, которое родилось от Девы, пострадало на кресте и было воскрешено из мертвых.

Это новое учение, особенно второе положение, вызвало у многих изумление. Поэтому ему противились Рабан, Герибальд и другие, хотя и не одинаково и не на одних и тех же основаниях. Карл Лысый по этому случаю повелел знаменитому Бертраму и Иоанну Скоту Ирландскому составить ясное и разумное изложение того учения, которое Пасхазий так грубо исказил. В этом споре стороны были так же разделены между собой, как и расходились со своими противниками. Мнения Бертрама весьма путаны, хотя он утверждал, что хлеб и вино как символы и знаки представляют тело и кровь Христа. Скот же последовательно утверждал, что хлеб и вино суть знаки и символы отсутствующего тела и крови Христа.

Все прочие богословы, по-видимому, не имели твердых мнений по этим вопросам. Несомненно, однако, одно: никто из них не был по-настоящему посвящен в тогда еще неведомое учение о пресуществлении, ибо поклонение элементам не упоминалось, а тем более не отстаивалось никем из спорщиков. Это была крайность суеверия, слишком грубая даже для IX века, хотя в XIX веке ее открыто и бесстыдно отстаивают и применяют на практике папские священники.

§ 16. — Слова Рабана Мавра, архиепископа Майнцского, самого известного противника этого вновь выдуманного догмата, написанные в ответ Пасхазию в 847 году, служат настолько решительным доказательством того, что в ту эпоху этот нелепый догмат считали новшеством, что заслуживают особого внимания. «Некоторые люди, — говорит он, — недавно, не держась здравого мнения о таинстве тела и крови Господа нашего, дерзнули прямо заявить, что это ТО САМОЕ ТЕЛО И ТА САМАЯ КРОВЬ ГОСПОДА НАШЕГО ИИСУСА ХРИСТА; ТО САМОЕ ТЕЛО, А ИМЕННО РОДИВШЕЕСЯ ОТ ДЕВЫ МАРИИ, В КОТОРОМ ХРИСТОС ПОСТРАДАЛ НА КРЕСТЕ И В КОТОРОМ ВОСКРЕС ИЗ МЕРТВЫХ. Это заблуждение мы отвергали всеми силами».

Из этих споров непосредственно возник вопрос о стеркорианстве (от лат. stercus — кал). Пасхазий утверждал, «что хлеб и вино в таинстве не подчиняются тем же законам, что и прочая наша пища, так как переходят в нашу плоть и substance без всякого извержения». Бертрам же утверждал, что «хлеб и вино подчиняются тем же законам, что и всякая другая пища». Иные полагали, что хлеб и вино уничтожаются, или что они существуют вечно, или же превращаются в плоть и кровь, а не в соки и нечистоты, подлежащие извержению. Таковы были глупые вопросы и ребяческие нелепости, занимавшие перья самых серьезных богословов этого мрачного века, и объявленная неизменность «святой Католической церкви» мешает ей отречься от них даже ныне, среди света и разума более светлой и счастливой эпохи.

Рабан Мавр, «Послание к Герибальду», гл. 33.

См. Дюпен, «Церковная история», IX в., гл. 7.

§ 17. — Даже в этот темный период прошло немало времени, прежде чем столь чудовищная нелепость, как пресуществление, была принята повсеместно. В 1045 году Беренгар Турский во Франции, позднее архидиакон Анже, один из самых ученых и достойных людей своего времени, публично отстаивал учение Иоанна Скота, горячо восставал против чудовищных мнений Пасхазия Радберта, рассчитанных на то, чтобы пленять суеверную толпу, поражая ее воображение, и с благородным упорством продолжал учить, что хлеб и вино в евхаристии не превращаются в тело и кровь Христа, но сохраняют свои естественные и существенные свойства и суть лишь образы и внешние символы тела и крови божественного Спасителя.

Это мудрое и разумное учение едва было обнародовано, как ему воспротивились некоторые доктора во Франции и Германии; но римский понтифик Лев IX напал на него с особым неистовством и яростью в 1050 году и на двух соборах, одном, собранном в Риме, и другом — в Верчелли, торжественно осудил учение Беренгара, а книгу Скота, из которой оно было почерпнуто, предал огню. Этому примеру последовал Парижский собор, созванный в том же году королем Генрихом I, на котором Беренгару и его многочисленным приверженцам грозили всевозможными бедами, как духовными, так и мирскими. Эти угрозы были отчасти приведены в исполнение против Беренгара: Генрих лишил его всех доходов; но ни угрозы, ни штрафы, ни постановления соборов не могли поколебать твердости его духа или заставить его отречься от принятого учения.

В 1054 году в Туре были созваны два различных собора для разбора учения Беренгара; на одном из них знаменитый Гильдебранд, впоследствии ставший понтификом под именем Григория VII, выступил в качестве легата и с крайним неистовством восставал против нового учения Беренгара. Беренгар также присутствовал на этом собрании и, сломленный скорее угрозами, чем убежденный доводами и доказательствами, не только отказался от своих мнений, но, если верить его противникам, на свидетельство которых мы в этом деле вынуждены полагаться, торжественно отрекся от них и ценою этого унизительного шага примирился с церковью. Отречение Беренгара, у которого недостало твердости и веры, чтобы встретить смерть, защищая истину, не было искренним: едва опасность миновала, он вновь стал учить, хотя с большей осмотрительностью, тому же учению, от которого только что объявил себя отказавшимся.

§ 18. — Когда весть об отступничестве Беренгара достигла ушей папы Николая II, разгневанный понтифик вызвал его в Рим в 1059 году и так напугал его на соборе, состоявшемся там на следующий год, что тот объявил о своей готовности принять и соблюдать те учения, которые это почтенное собрание сочтет нужным навязать его вере. Гумберту единогласно поручили Николай и собор составить для Беренгара исповедание веры; Беренгар публично подписал его и подтвердил свою приверженность ему торжественной клятвой. В этом исповедании среди других столь же нелепых положений содержалось следующее заявление: «хлеб и вино после освящения суть не только таинство, но и подлинные тело и кровь Иисуса Христа; эти тело и кровь осязаются руками священников и раздавливаются зубами верных, „fidelium dentibus attriti“, причем не в таинственном смысле, а на деле и воистину, как и прочие предметы, воспринимаемые чувствами».

Это учение было столь чудовищно бессмысленно и представляло собой столь наглое оскорбление самых первых начал разума, что не могло иметь ничего привлекательного для человека столь острого и философского склада, как Беренгар, и никак не могло стать предметом его серьезной веры, что и обнаружилось вскоре после этого гнусного акта лицемерия; ибо едва он вернулся во Францию и нашел убежище в благосклонной защите своих прежних покровителей, как выразил крайнее отвращение и омерзение к учениям, которые был вынужден исповедать в Риме, торжественно отрекся от них и в речах, и в сочинениях и ревностно вернулся к исповеданию и защите своего прежнего учения, которое всегда было его подлинным убеждением.

В 1078 году, при папе Григории VII, на соборе, состоявшемся в Риме, от Беренгара вновь потребовали составить новое исповедание веры и отречься от того, которое было написано Гумбертом, хотя оно было торжественно одобрено и утверждено Николаем II и римским собором. Под давлением угроз и принуждения своих врагов Беренгар подтвердил клятвой, «что хлеб, положенный на алтарь, после освящения становится истинным телом Христа, которое родилось от Девы, пострадало на кресте и ныне сидит одесную Отца, и что вино, поставленное на алтарь, после освящения становится истинной кровью, истекшей из ребра Христа». Едва Беренгар вырвался из рук своих врагов, как вновь стал защищать свои подлинные убеждения, написал в их защиту книгу, удалился на остров св. Косьмы близ Тура и горько раскаивался в своем притворстве и недостатке твердости, пока смерть в 1088 году не положила конец его гонениям и его жизни.

Нелепость этого чудовищного положения хорошо иллюстрируется следующим известным анекдотом. Если он правдив буквально, то он показывает также то, в чем я твердо убежден: священники сами не верят в догмат, который они, ради умножения собственной власти и достоинства, навязывают глупой толпе. Верен ли он во всех подробностях или нет, он может служить иллюстрацией вопиющей нелепости пресуществления. Смею утверждать, что во всей стране не найдется священника, у которого достало бы веры подвергнуть свою искренность такому испытанию. «Дама-протестантка вышла замуж за римско-католического джентльмена с условием, что он никогда не будет пытаться в общении с ней склонить ее к принятию его религии. После свадьбы он действительно воздерживался от бесед с ней на те религиозные темы, которые, как он знал, были ей неприятны. Однако он пригласил римского священника, чтобы тот внушал ей папистские понятия. Но она оставалась непоколебимой, особенно в отношении учения о пресуществлении. Наконец муж заболел, и во время его болезни священник посоветовал ему принять святое причастие. Жену попросили приготовить облатку для обряда к следующему дню. Она это сделала и, подавая ее священнику, сказала: „Это, сударь, как мне надлежит понимать, превратится в подлинные тело и кровь Христа после того, как вы ее освятите“. — „Конечно, дорогая сударыня, в этом не может быть никакого сомнения“. — „Тогда, сударь, после освящения она никак не сможет причинить вреда достойным причастникам; ибо Господь говорит: ‚Плоть Моя истинно есть пища, и кровь Моя истинно есть питие‘ и ‚ядущий Меня жить будет Мною‘“. — „Разумеется, святое таинство не может причинить вреда достойным приемлющим, но, напротив, должно сообщать великое благо“. Обряд был совершен, и облатка была надлежащим образом освящена; священник уже собирался взять и съесть гостию, но дама попросила прощения, что прерывает его, и добавила: „Я подмешала в облатку немного мышьяка, сударь, но поскольку она теперь превращена в подлинное тело Христа, то, разумеется, не может причинить вам никакого вреда“. Однако принципы священника оказались недостаточно тверды, чтобы он решился ее съесть. Смущенный, пристыженный и раздраженный, он покинул дом и никогда более не отваживался навязывать даме учение о пресуществлении».

См. Эллиотт, «О романизме», т. I, с. 278. Также Дюпен и Мосгейм, IX в.

§ 19. — Однако, несмотря на смерть способного, но слишком робкого противника этого чудовищного учения, только в 1215 году, на Четвертом Латеранском соборе, это наиболее характерное и подходящее дитя темных веков было должным образом объявлено учением церкви. Папа Иннокентий III, с удовольствием услышав слово «пресуществление», которое начало применяться к этому предмету впервые около 1100 года, внес это слово в постановление, которое он подготовил для рассмотрения собором, и с тех пор учение всегда обозначается этим словом. «Достоверно, — говорит Дюпен, — что эти каноны были составлены не собором, а Иннокентием III, который представил их собору в готовом виде и приказал прочесть; прелаты не вступили в обсуждение, но их молчание было принято за одобрение». Постановление о пресуществлении гласит так: «Тело и кровь Христа действительно содержатся в таинстве алтаря под видами хлеба и вина, причем хлеб пресуществляется в тело Иисуса Христа, а вино — в Его кровь силою Божией» («Cujus corpus et sanguis in sacramento altaris sub speciebus panis et vini veraciter continentur; transubstantiatis pane in corpus, et vino in sanguinem potestate divina», Латеранский собор, IX, гл. 1).

§ 20. — Средства, которыми хитрые монахи и священники утвердили в народе веру в Бога-облатку, были достойны самого учения. Если верить чудесным легендам тех темных веков, которые, впрочем, в тысяче видов повторялись и в последующие столетия, то нередко совершались самые удивительные чудеса, свидетельствовавшие о действительности великого превращения, совершаемого теми, кому дано «творить своего Творца». Некоторые из них подтверждали под присягой, клянясь своими священными облачениями, что видели, как из освященной облатки, которую держали в руках священники, сочились капли крови, подобно тому как она течет из человеческого тела; другие же уверяли, что получили еще более наглядное доказательство действительности превращения хлеба в тело Христово, поскольку видели, как оно и в самом деле превратилось в самого Спасителя, сидящего в образе маленького мальчика на алтаре!

Среди множества подобных чудес, которые римские авторы со всей серьезностью излагают как факты, знаменитый кардинал Беллармин упоминает, наряду с несколькими другими чудесами, одно, в котором вместо облатки «Христос был виден в образе ребенка» («Об Евхаристии», кн. III, гл. 8).

Чтобы доказать, что это утверждение сделано не без обильных оснований, мы перепишем несколько таких мнимых чудес, пересказанных со свидетельств знаменитых и признанных римско-католических авторов. Существует собрание не менее чем семидесяти трех мнимых чудес о животных, почитающих освященную облатку, составленное некиим иезуитским священником, отцом Туссеном Бридулем. В предисловии к этому труду иезуит-составитель говорит: «Посему, не утруждая себя опровержением этих безумных людей, которые глухи ко всему, что говорили об этом святые отцы (о святом таинстве), и, отрекшись от собственного разума, я решил отослать их в школу зверей, которые выказали особую склонность (не без высшего руководства) к чести и защите этой истины». Ниже переписано несколько примеров, к которым я позволил себе добавить подходящие заглавия.

(1.) Облатка, превратившаяся в мальчика в пчелином улье. — «Петр Клюнийский, кн. 1, гл. 1, сообщает, что некий крестьянин из Оверни, провинции во Франции, заметив, что его пчелы вот-вот погибнут, и желая предотвратить это несчастье, получил совет: после принятия причастия сохранить гостию и вдуть ее в один из своих ульев; и вдруг все пчелы вышли из ульев и, выстроившись в добром порядке, подняли гостию с земли и, неся ее на крыльях, поместили среди сотов. (!!) После этого человек ушел по своим делам, а по возвращении обнаружил, что этот совет принес результат, противоположный его ожиданию, ибо все его пчелы были мертвы. Более того, когда он приподнял улей, то увидел, что гостия (то есть облатка) превратилась в прекрасное дитя среди медовых сотов; (!!) и, весьма изумленный этой переменой и видя, что младенец, по-видимому, мертв, он взял его в руки, намереваясь тайно похоронить в церкви, но когда дошел до дела, то не обнаружил ничего в своих руках, ибо младенец исчез. Это происшествие случилось в графстве Клермон, которое за это непочтение вскоре было наказано различными бедствиями, так обезлюдившими те края, что они стали подобны пустыне. Из чего явствует, что пчелы чтут святую гостию разными способами, поднимая ее с земли и перенося в свои ульи как бы в торжественном шествии».

Гостия. Термин, которым паписты обозначают освященную облатку; происходит от латинского слова Hostia, означающего жертвенное животное, жертву.

(2.) Святые пчелы, построившие папистскую часовню. — «Цезарий, кн. 9, гл. 8, сообщает, что некая женщина, причастившись недостойно, отнесла гостию к своим ульям, чтобы приумножить свой рой; а затем, придя снова посмотреть, что из этого вышло, она увидела, что пчелы, признав в таинстве своего Бога, с удивительным искусством возвели Ему из воска часовню с дверями, окнами, колоколами и ризницей (!), а внутри нее чашу, куда положили святое тело Иисуса Христа (! !). Женщина уже не могла скрывать это чудо. Священник, узнав о нем, пришел туда с крестным ходом и сам услышал стройную музыку, которую пчелы творили, летая вокруг таинства; и, взяв его оттуда, он вернул его в церковь, полный утешения, и засвидетельствовал, что видел и слышал, как Господа признают и славят эти малые твари».

(3.) Святые ослы, преклонившие колени перед идолом-облаткой. — «О. Орланди в своей „Истории Общества“, т. 1, кн. 2, № 27, говорит, что в XVI веке на венецианских землях один священник нес святую гостию к больному, без пышности и без свиты, и встретил за городом ослов, шедших на пастбище; почуяв каким-то чутьем, что несет священник, они разделились на два отряда по обе стороны дороги и опустились на колени (!). Священник и его служка, совершенно изумленные, прошли между этими смирными животными, которые затем поднялись, словно желая торжественно почтить своего Создателя; последовали за священником до самого дома больного, ждали у двери, пока священник не вышел оттуда, и не оставили его, пока он не дал им своего благословения (! !). Отец Симон Родригес, один из первых сподвижников св. Игнатия, в то время путешествовавший по Италии, тщательно разузнал об этом деле, случившемся незадолго до прихода в Италию наших первых отцов, и нашел, что все произошло так, как рассказано».

(4.) Собака еврея, поклонившаяся гостии и откусившая хозяину нос за то, что он ее осквернил. — «Николай де Лаги в своей книге о чудесах святого таинства говорит, что один еврей, хуля святое таинство, осмелился сказать: если христиане дадут его собаке, она съест его без всякого почтения к их Богу. Христиане, весьма разгневанные этим возмутительным заявлением и уповая на Божественное Провидение, решили устроить испытание: они расстелили на столе салфетку и разложили на ней много гостий, из которых освящена была только одна. Голодную собаку посадили на тот же стол, и она принялась пожирать их все, но, дойдя до освященной, не коснувшись ее, преклонила перед ней колени (!) и затем в ярости бросилась на своего хозяина, вцепившись ему в нос так крепко, что начисто откусила его зубами (! !)». И далее: «То самое, о чем предостерегает таких хулителей св. Матфей, говоря: „Не давайте святыни псам... да не попрут ее ногами своими и, обратившись, не растерзают вас“».

(5.) Св. Антоний Падуанский принуждает лошадь преклониться перед облаточным богом. — «Св. Антоний Падуанский однажды спорил с одним из самых упорных еретиков, отрицавших истинность святого таинства, и загнал его в такой тупик, что тот потребовал от святого доказать эту истину каким-нибудь чудом. Св. Антоний принял условие и сказал, что совершит чудо над его мулом. Тогда еретик держал ее три дня без еды и питья; а на третий день святой, отслужив мессу, взял гостию и велел привести голодную мулицу, к которой обратился с такими словами: „Во имя Господа повелеваю тебе подойти и воздать почтение твоему Создателю и посрамить злобу еретиков“ (!). Пока святой держал эту речь к мулу, еретик высыпал овес, чтобы заставить мула есть; но животное, имевшее больше разума, чем его хозяин, преклонило колени перед гостией, поклоняясь ей как своему Создателю и Господу (! !). Это чудо утешило всех верных и привело в ярость еретиков, кроме того, кто спорил со святым и обратился в католическую веру».

Этот случай приводит также кардинал Беллармин. «О Евхаристии», кн. III, гл. 8, см. выше.

В дополнение к перечисленным чудесным знамениям я приведу еще одно мнимое чудо, несколько иного рода, но имеющее целью доказать то же небиблейское и нелепое учение: что освященная облатка пресуществляется в самое тело и кровь Христа. Этот случай рассказан братом Леоном и впервые был издан в Париже в 1633 году с одобрением двух папистских докторов богословия, а перепечатан не далее как в 1821 году. Как видно, мнимое время события приходится на период до конца того века, в котором чудовищное учение было впервые утверждено как догмат веры папой Иннокентием III на Латеранском соборе.

(6.) Неверующий еврей вызывает кровь из облатки, которая превращается в тело Христа, умирающего на кресте, а затем снова обращается в облатку. — «В лето Господне 1290, в царствование Филиппа Красивого во Франции, одна бедная женщина, заложившая еврею за тридцать пенсов свое лучшее платье, увидела, что канун Пасхи наступил, а средств выкупить заклад у нее нет. Желая причаститься в этот день, она пошла и умоляла еврея отдать ей платье на этот случай, чтобы она могла прилично выглядеть в церкви. Еврей сказал, что не только согласен вернуть ей платье, но и простит ей занятые деньги, если она принесет ему гостию, которую получит у алтаря. Женщина, подстрекаемая тем же бесом, что и Иуда, пообещала за тридцать пенсов предать в руки еврея того же Господа, которого вероломный ученик продал за тридцать сребреников.

На следующее утро она пошла в церковь, приняла причастие и, притворяясь благочестивой, спрятала гостию в платок; пошла в дом еврея и отдала ее ему в руки. Не успел еврей получить ее, как взял перочинный нож и, положив гостию на стол, несколько раз пронзил ее, и вот, из ран обильно хлынула кровь (!).

Еврей, нисколько не тронутый этим зрелищем, попытался теперь пробить гостию гвоздем, нанося повторные удары молотком, и снова хлынула кровь. Становясь все смелее, он схватил гостию и повесил ее на столб, чтобы нанести ей столько ударов бичом, сколько получило тело Христа от древних иудеев.

Затем, сняв гостию со столба, он бросил ее в огонь и, к своему изумлению, увидел, что она невредимо движется посреди пламени (! !).

Доведенный до отчаяния, он схватил большой нож и пытался изрезать гостию на куски, но напрасно. И, как будто желая не упустить ни одного из страданий, перенесенных Иисусом на кресте, он снова схватил гостию, повесил ее в самом гнусном месте дома и пронзил острием копья, и вновь из раны потекла кровь. Наконец, он бросил гостию в котел с кипящей водой, и тотчас вода превратилась в кровь; и вот, гостия показалась поднимающейся из воды в виде распятия, и Иисус Христос снова был виден умирающим на кресте (! ! !).

Еврей, снова распяв Господа, спрятался в самом темном погребе дома; а некая женщина, войдя в дом, увидела трогательную картину страстей Господних, вновь явленную на земле. В страхе она пала на колени и осенила лоб крестным знамением, и в тот же миг тело Иисуса Христа, висевшее на кресте над котлом, снова обратилось в гостию и впрыгнуло в блюдо, которое женщина держала в руке (!). Женщина отнесла ее священнику, рассказала ему историю, которую я вам пересказал, и еврея схватили, бросили в тюрьму и сожгли заживо.

Перочинный нож, которым пронзали гостию, кровь, лившаяся из ран, котел и блюдо, все это сохраняется как неопровержимое доказательство этого чуда».

§ 21. — Очевидная цель этих мнимых чудес — доказать действительное превращение облатки в действительное живое тело, кровь, душу и божество Господа нашего Иисуса Христа. Но если это превращение в самом деле совершается и это действительное живое тело и душа разжевываются зубами и проглатываются, разве не ясно, что участники этого ужасного пиршества повинны в людоедстве? Вкушение таинственных элементов, если пресуществление истинно, делает причастника самым отъявленным людоедом. Защитник телесного присутствия, согласно его собственной системе, пожирает человеческую плоть и кровь и, чтобы показать утонченность своего вкуса, предается всей роскоши людоедства.

Он соперничает с воспитанным индейцем, который ест трепещущие члены и пьет струящуюся кровь врага. Паписты даже превосходят индейца в грубости. Людоеды Америки или Новой Зеландии глотают лишь растерзанные останки врага и содрогнулись бы при мысли о том, чтобы пожирать какую-либо другую человеческую плоть. Но приверженцы романизма наедаются плотью и кровью друга. Индеец ест только мертвых, а папист, с еще более потрясающей свирепостью, пожирает живого. Индеец ест человека, смертного по своему составу, на земле. Папист пожирает Богочеловека, каков Он есть, превознесенный, бессмертный и славный на небесах. Правда, романистские писатели проявили немало изобретательности, стараясь позолотить грубое людоедство папства.

Признавая, какой ужас вызвало бы питание сырой человеческой плотью и кровью в их собственном виде, эти писатели стараются, как могут, прикрыть грубость и бесчеловечность поедания того, что, независимо от его вида или образа, они признают живым человеческим телом. Ниже будет приведено несколько выдержек, поясняющих эти попытки. Так, Аймон изображает «вкус и образ хлеба и вина остающимися в таинстве, чтобы предотвратить ужас причащающегося». Подобные утверждения встречаются у Ланфранка. По словам этого автора, «виды остаются, чтобы зрителя не приводил в ужас вид сырой и окровавленной плоти (!). Природа Иисуса скрыта и принимается во спасение без ужаса, который мог бы быть вызван кровью».* Гуго признает, что «мало кто приступил бы к причастию, если бы в чаше показалась кровь, а плоть выглядела красной, как на бойне».† Даже голод почувствовал бы отвращение к такой кровавой пище.

Дюран допускает, что «человеческая немощь, не привыкшая есть мясо человека, отказалась бы от причащения, если бы была видна субстанция».‡ Фома Аквинский признает «ужас перед проглатыванием человеческой плоти и крови».§ «Запах, вид и вкус хлеба и вина остаются, — говорит святой Бернард, — чтобы скрыть плоть и кровь, которые, будучи предложены без прикрытия как пища и питье, могли бы привести в ужас человеческую слабость». Согласно Алкуину у Питу, «Всемогущий Бог, снисходя к слабости человека, не привыкшего глотать сырую плоть и кровь, повелевает прежнему виду оставаться».|| Согласно Тридентскому катехизису, «тело и кровь Господа преподаются под видом хлеба и вина из-за ужаса человека перед поеданием плоти и питьем крови человеческой».¶ Эти описания потрясают и в некоторой мере способны пробудить тот самый ужас, который они изображают.

Ради ужаса принимающих остаются вкус хлеба и вина и их образ. (Аймон, у Дашери, 1. 42.) Сохранены виды самих вещей и некоторые иные свойства, чтобы принимающие не содрогались перед сырым и окровавленным. (Ланфранк, 244.) Природа Христа скрыта и достойно принимающими приемлется во спасение без ужаса перед кровью. (Ланфранк, 248.)

Если бы кровь в чаше стала явной и если бы на бойне плоть Христова краснела, то редок был бы на земле тот, кто не содрогнулся бы от этого. (Гуго, «О теле», 70.) Человеческая немощь, не привыкшая питаться собственной плотью, от одного вида не приняла бы ничего, что внушает ужас. (Дюран, у Ланфранка, 100.) Людям непривычно есть ужасную человеческую плоть и пить кровь. (Фома Аквинский, III, 75, V. P. 357.) Запах, вид, вкус, вес остаются, чтобы ужас был совершенно устранен, дабы человеческая немощь не содрогалась при принятии пищи плоти и питья крови. (Бернард, 1682.) Всемогущий Бог, снисходя к нашей немощи, ибо мы не привыкли есть сырую плоть и пить кровь, сделал так, чтобы те два дара пребывали в прежнем виде. (Алкуин у Питу, 467.) Так как человеческой природе в высшей степени противно питаться человеческой плотью или пить кровь, премудро устроено, чтобы пресвятое тело и кровь преподавались нам под видом хлеба и вина. (Тридентский катехизис, 129.)

См. Эдгар, «Изменения в папстве», с. 387.

§ 22. — Когда читатель рассмотрит эти отвратительные попытки романистских писателей смягчить людоедство пресуществления, пусть он еще раз окинет взглядом лживые легенды о мнимых чудесах в его доказательство, отобранные выше из сотен подобных и серьезно излагаемые папистскими авторами как факты, а затем пусть решит, может ли религия быть от Бога, если она произносит такие чудовищные вещи и нуждается для своей поддержки в такой возмутительной лжи. О Антихрист! Антихрист! Истинно и безошибочно был нарисован твой образ пером вдохновения, когда было возвещено, что пришествие твое будет «Именно того чье пришествие – по действию Сатаны, со всякой силой и знамениями и чудесами лживыми, И со всей обманчивостью неправедности в тех, кто погибает; потому что они не приняли любви истины, чтобы спастись.».

«МАТЬ БЛУДНИЦ И МЕРЗОСТЕЙ ЗЕМЛИ» И все же, подобно древнему Вавилону, «пришел конец твой, и мера алчности твоей» Мерзости твои не будут длиться вечно, и ложными чудесами своими ты не будешь обольщать народы до скончания века. Ибо тот же безошибочный Дух, что написал твой портрет, предсказал и твое падение, когда сильный ангел воскликнет громким голосом: «И воскликнул он сильно громким голосом, говоря, Пал, пал Вавилон великий, [блудница] и стал жилищем дьяволов, и вместилищем каждого грязного духа, и клеткой каждой нечистой и ненавистной птицы. И услышал я другой голос с неба, говорящий, Выйди из нее, народ мой, чтобы не быть вам участниками грехов ее, и чтобы не получить вам от бедствий ее. Ибо грехи ее достигли до неба, и Бог вспомнил беззакония ее. Веселись над ней, небо, и святые апостолы и пророки; ибо Бог отмстил ей за вас. И в ней найдена была кровь пророков, и святых, и всех, кто был убит на земле.».*

2 Фес. 2:9–10; Иер. 51:13; Откр. 17:5; 18:2, 4–6, 20, 24.

§ 23. — Учение, которому для вящего доверия требуются такие благочестивые обманы, как рассказанные выше, столь грубо оскорбляет здравый смысл, что для его опровержения не нужно никаких доводов.† Уже самое его изложение есть его опровержение. Но оно стало источником неисчислимой мирской выгоды для антихристианского духовенства, которое оно возвышает до кощунственного достоинства творцов своего Творца, и в этом тайна его успеха. Почти невозможно цитировать ужасное нечестие папы Урбана и кардинала Биля без содрогания.

На такую тему позволительно подражать сатирической и ироничной манере спора, принятой пророком Илией в его состязании с идолопоклонными жрецами Ваала (3 Цар. 18:27). Ниже приводится перевод из сатирической поэмы Георга Бьюкенена, ярко и выразительно показывающей глупость и нечестие этого идолопоклонства. «Пекарь и живописец однажды спорили, кто из них создаст лучший образец своего искусства: пекарь ли отличится своей печью или живописец своими красками. Живописец хвалился, что сделал бога; пекарь ответил: это я делаю истинное тело Божие, ты же можешь создать лишь его образ или подобие. Живописец сказал: твоего бога всегда пожирают зубами людей; твоего, возразил пекарь, точат черви. Живописец утверждал, что тот, которого сделал он, простоит целым многие годы, тогда как бесчисленное множество пекаревых будет часто съедено за один час. Но ты, сказал пекарь, едва напишешь одного бога за год, а я могу сделать десять тысяч в день. Постойте, сказал священник, и не спорьте более словами понапрасну; ни один из ваших богов ничего не может без меня; и раз это я делаю каждого из них богом, оба послужат мне: ибо картина будет просить для меня, а хлеб будет съеден мною».

«Руки первосвященника, — сказал Урбан на великом Римском соборе, — возносятся на высоту, не дарованную ни одному из ангелов: творить Бога, Творца всего, и приносить Его во спасение всего мира». «Эта прерогатива, — добавляет тот же авторитет, — как она возвышает папу над ангелами, так и делает покорность понтифика королям мерзостью». На все это Священный Синод единодушно ответил: «Аминь».‡

Говоря, что слишком отвратительным казалось бы, чтобы руки, которые поднялись до столь великой высоты, какая не дарована ни одному из ангелов, творили своим знамением Бога, Творца всего, и приносили Его самого во спасение всего мира пред очи Бога Отца... И все воскликнули: «Да будет, да будет». (Ховеден, под 1099 г., с. 268. Лабб, т. 12, с. 960. Брюи, т. 2, с. 635.)

Кардинал Биль распространяет эту власть на всех священников. «Тот, кто создал меня, — говорит кардинал, — дал мне, если позволено так сказать, создавать Его самого». Эта власть, показывает Биль, возвышает духовенство не только над императорами и ангелами, но, что есть более высокое возвышение, и над самой госпожой Марией. «Ее милость, — говорит кардинал, — однажды зачала Сына Божия и Искупителя мира; а священник ежедневно призывает в бытие того же Бога».*

Создавший меня, если позволено так сказать, дал мне создавать Себя. Однажды Она зачала Сына Божия, того же Сына Божия призывают ежедневно телесно. (Биль, Lect. 4. См. Эдгар, с. 383.)

Если бы факт не был вне всякого сомнения, трудно было бы поверить, что это нечестивое и идолопоклонническое учение темных веков все еще удерживается в девятнадцатом столетии, да еще в просвещенной Америке!† И все же это так, и всякий, кто хочет увидеть, как романистский священник создает своего облаточного бога, произнеся несколько таинственных латинских слов,‡ а глупая толпа поклоняется этому кусочку хлеба, когда священник поднимает его перед ней, должен лишь посетить римско-католическую церковь во время совершения мессы. (См. фронтиспис.)

Это поклонение облаточному богу есть тупое и пресмыкающееся идолопоклонство, которого устыдился бы даже древний почитатель Юпитера или Венеры, или современный приверженец Джагернаута или Вишну. Хотя большинство обрядов и церемоний папства можно возвести к их языческому происхождению, одно это слишком чудовищно, чтобы найти себе параллель даже в храмах самого язычества. «Что касается этого знаменитого акта папистского идолопоклонства, — говорит д-р Мидлтон, — поклонения гостии, то должен признаться, что не нахожу ни малейшего сходства с ним ни в какой части языческого богослужения; и всякий раз, когда я стоял на мессе и видел всю паству, простертую на земле в самой смиренной позе поклонения при возношении этого освященного куска хлеба, я не мог не вспомнить место у Туллия, где, говоря о нелепости язычников в выборе своих богов, он замечает: „Разве ты считаешь кого-нибудь настолько безумным, чтобы он признал богом то, чем питается?“ (Цицерон, „О природе богов“, III). Это безумие было оставлено одному лишь папству; и то, что старый римлянин не мог не счесть слишком грубым даже для того, чтобы египетское идолопоклонство проглотило его, ныне стало главной частью богослужения и отличительной статьей веры в символе современного Рима»*.

Неудивительно, что древний арабский философ Аверроэс, столкнувшись с этим суеверием, худшим, чем языческое, воскликнул с удивлением и отвращением: «Я объездил мир и видел много народов, но ни один не так себялюбив и смешон, как христиане, которые пожирают Бога, которому поклоняются!»

Представляя доказательство того, что это чудовищное учение темных веков преподается во всей своей грубости в девятнадцатом столетии, приведем несколько вопросов и ответов из Катехизиса Батлера, популярного римско-католического руководства, почти повсеместно употребляемого папистами везде, где говорят по-английски. О благословенной Евхаристии. Вопрос: Что такое благословенная Евхаристия? Ответ: Тело и кровь, душа и божество Иисуса Христа под видом хлеба и вина. Вопрос: Что вы разумеете под видами хлеба и вина? Ответ: Вкус, цвет и форму хлеба и вина, которые остаются после того, как хлеб и вино превращены в тело и кровь Христа. Вопрос: Находятся ли и тело, и кровь Христа и под видом хлеба, и под видом вина?

Ответ: Да; Христос целиком и полностью, истинный Бог и истинный Человек, находится под каждым видом. Вопрос: Дал ли Христос священникам Своей церкви власть превращать хлеб и вино в Свое тело и кровь? Ответ: Да; когда сказал Своим апостолам на тайной вечери: „это делайте в воспоминание обо мне“ (Лк. 22:19). Вопрос: Почему Христос дал священникам Своей церкви столь великую власть? Ответ: Чтобы Его дети во все века и у всех народов имели самую угодную жертву для принесения своему Небесному Отцу и самую драгоценную пищу для питания своих душ. Вопрос: Что такое жертва Нового Закона? Ответ: Месса. Вопрос: Что такое месса? Ответ: Жертва тела и крови Христа, которые действительно присутствуют под видами хлеба и вина и приносятся Богу священником за живых и мертвых.

Вопрос: Отличается ли месса от жертвы Креста? Ответ: Нет; ибо тот же Христос, Который однажды принес Себя в кровавую жертву Своему Небесному Отцу на кресте, продолжает приносить Себя бескровным образом руками Своих священников на наших алтарях. Вопрос: В какой части мессы хлеб и вино превращаются в тело и кровь Христа? Ответ: При освящении. Вопрос: Как нам проникнуться живой верой? Ответ: Твердо веря, что благословенная Евхаристия есть сам Иисус Христос, истинный Бог и истинный Человек, Его подлинные плоть и кровь, с Его душой и божеством.

Hoc est corpus meum (сие есть тело Мое), откуда, несомненно, произошла жаргонная фраза «hocus pocus», употребляемая мнимыми фокусниками.

Письмо д-ра Мидлтона из Рима, с. 179.

После прочтения изложенных выше подробностей, и особенно ужасающе кощунственных слов папы Урбана и кардинала Биля, пусть читатель помнит, что одурманенные приверженцы Рима не только сами принимают это учение как догмат веры, но и провозглашают страшнейшее проклятие на весь остальной мир, отказывающийся ему верить! Вот подлинные слова канонов знаменитого Тридентского собора, принятых в 1551 году, провозглашающих ужасную анафему и тем самым предающих вечному осуждению (если бы они могли) весь протестантский мир и всех прочих, кто отказывается верить в это чудовищное учение. Ниже приводятся выдержки из слов собора, в оригинале латинских, с верным переводом на английский.

«Святой собор объявляет, что через освящение хлеба и вина совершается превращение всей субстанции хлеба в субстанцию тела Христа, Господа нашего, и всей субстанции вина в субстанцию Его крови; каковое превращение святая католическая Церковь уместно и точно назвала пресуществлением».

Затем собор переходит к принятию канонов и проклятий, из которых первый, второй и третий таковы.

«Канон I. Если кто-либо отвергнет, что в пресвятом таинстве евхаристии содержатся истинно, действительно и по субстанции тело и кровь вместе с душой и божеством Господа нашего Иисуса Христа, а следовательно, весь Христос, но скажет, что Он находится в нем лишь как в знаке, или образе, или по силе действия, ДА БУДЕТ ОН АНАФЕМА».

«Канон II. Если кто-либо скажет, что в таинстве евхаристии остается субстанция хлеба и вина вместе с телом и кровью Господа нашего Иисуса Христа, и отвергнет то чудесное и единственное в своем роде превращение всей субстанции хлеба в тело и всей субстанции вина в кровь, при котором остаются лишь виды хлеба и вина, каковое превращение католическая Церковь вполне уместно называет пресуществлением, ДА БУДЕТ ОН АНАФЕМА».

«Канон III. Если кто-либо отвергнет, что в досточтимом таинстве евхаристии под каждым видом и под каждой отдельной частью каждого вида, по совершении разделения, содержится весь Христос, ДА БУДЕТ ОН АНАФЕМА».*

Тридентский собор, сессия XIII, гл. 4.

§ 24. — Да будет памятно, что эти страшные проклятия были провозглашены последним вселенским собором Римской церкви, когда-либо собиравшимся; что, разумеется, они никогда не были отменены, но и по 1845 год стоят пылающими письменами в своде законов Рима, непреходящим памятником его фанатичной нетерпимости и ненависти ко всем, кто отказывается отдать свой здравый смысл и разум по велению развращенного духовенства, чья очевидная цель — возвысить себя не только над простой толпой мирян, но, по их собственным словам, «на высоту, не дарованную ни одному из ангелов», провозгласив себя «творцами Творца». В эти страшные анафемы, разумеется, включены и наши Бакстеры, наши Баньяны, наши Флавелы, наши Пейсоны и все святые и преданные Богу люди, украшавшие ряды протестантов не только в прошлом, но и в нынешнем поколении.

Были времена, как мы уже видели, когда анафемы Рима были чем-то большим, нежели пустым дуновением воздуха, когда они могли разжигать костры мученичества и наполнять темницы инквизиции измученными и беспомощными жертвами папистской нетерпимости и жестокости. Благодарение Богу, эти времена, как мы надеемся, миновали. Не дай Бог, чтобы они когда-либо вернулись! Дух папства остался неизменным. Не дай Бог, чтобы власть сделать эти проклятия действенными (по крайней мере с помощью «светской руки») когда-либо снова вернулась, чтобы затопить мир кровью!

Глава 3. Продолжение доказательств мрака этой эпохи. Крещение колоколов и праздник ослов

§ 25. — Еще одним из кощунственных и бессмысленных лицедейств папства, возникшим в этот темный век и дошедшим до наших дней, было освящение, или крещение, колоколов. Кардинал Барониус говорит, что этот обычай впервые ввел папа Иоанн XIII, умерший в 972 году; он дал имя Иоанна Крестителя большому колоколу Латеранской церкви в Риме.* Причина, по которой при крещении колоколу дают имя какого-нибудь святого, как говорит кардинал Бона, состоит в том, «чтобы народ полагал, будто его призывают к богослужению голосом того святого, чье имя носит колокол».† На освященных колоколах делали следующую надпись:

Барониус, «Анналы», 968 г.

Бона, «О литургических предметах», кн. II, гл. 22.

«Чту истинного Бога; зову народ; собираю клир; поклоняюсь святым; возвещаю праздники; оплакиваю усопших; гоню прочь моровую язву и бесов».

Этот бессмысленный обычай темных веков, состоящий в освящении и крещении колоколов, соблюдается папистами с тех пор непрерывно и соблюдается по сей день. В письме одного английского путешественника, помещенном в «Лондонском журнале» за 1780 год, содержится любопытный рассказ о том, как этот обряд совершался в Неаполе, в Италии. В тот раз крестным отцом колокола был дворянин, а крестной матерью — знатная дама. Большая часть молитв, читавшихся при этом, оканчивалась такими словами: «да соизволишь Ты окропить, очистить, освятить и посвятить эти колокола Твоим небесным благословением». Слова освящения были таковы: «Да будет посвящен и освящен знак сей во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь». Затем епископ, обратившись к народу, объявил, что имя колоколу — Мария. Перед этим он спросил у крестного отца и крестной матери, какое имя они желают дать колоколу, и дама назвала это имя.

§ 26. — Более недавний очевидец этого обряда в городе Монреале, в Канаде, описывает его так: «Два колокола были подвешены на временном деревянном сооружении посреди церкви. В свободном пространстве вокруг них были поставлены стол и стулья для главных участников действа. Свечи на алтаре в верхнем конце церкви зажгли, готовясь к зрелищу, и вскоре дверь слева от алтаря отворилась, и вышла процессия. Впереди ее шли двое мальчиков в белом, неся две огромные свечи, каждая из которых вместе с подсвечником, вероятно, достигала семи-восьми футов. За ними следовали священники: одни в роскошных шелковых облачениях, другие в белых, третьи в черных, а иные сверкали яркими красками и золотом; за ними шли другие мальчики, также в белом, из которых один нес серебряный сосуд с водой, а другой — малый сосуд с елеем. Несколько священников в черном заняли места возле алтаря, остальные вышли вперед к колоколам; большие свечи поставили на стол, а рядом с ними — сосуд с водой и сосуд с елеем. Затем один из священников, старик в белом облачении, поднялся на кафедру сбоку церкви, чтобы обратиться к народу; сойдя после этого с кафедры, он надел облачение разных ярких цветов и приступил к обряду. Пропев гимн, он прочитал латинские молитвы над водой в чаше и тем самым, полагаю, освятил ее; другой священник затем отнес чашу к колоколам, а первый, обмакнув в воду довольно большую кисть, начертил ею на колоколе крест, произнеся слова, употребляемые в таких случаях: „Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа“; третий священник другой кистью довершил его работу, рисуя крест за крестом, а затем старательно промазывая места между ними, пока колокол не оказался смочен весь; второй колокол был так же осенен крестами и перекрещен вновь и вновь, и тотчас принесли большие чистые полотенца, и колокола были тщательно вытерты насухо. Вернувшись к столу, священники снова запели и стали читать молитвы, после чего было благословлено и освящено елей; тогда главный священник омочил палец в елее и сделал знак креста в одном месте на каждом колоколе, тщательно вытерев это место ватой; потом он повторил это во многих местах колоколов, и внутри и снаружи, каждый раз так же тщательно вытирая их ватой. Во время последовавшего затем пения один из мальчиков вышел и принес серебряное кадило с красными углями; на столе стояла небольшая коробочка с ладаном, из которой священник взял ложечку и бросил на угли, читая над ним молитвы, как прежде; ладан задымился и наполнил воздух благоуханием; тогда, с великой торжественностью трижды взмахнув кадилом, он поднес его сначала к одному колоколу, а затем к другому, держа под ними, пока они не наполнились дымом».* (См. гравюру.)

Мак-Гавин, «Протестант», т. I, с. 520.

§ 27. — Стоять крестным отцом или крестной матерью у такого крещеного колокола почитается за великую честь, и по таким случаям делаются богатые подношения. В другой раз, в том же городе, всего год или два назад, как сообщали городские газеты, бархатное с золотом покрывало, в которое был наряжен священный колокол, стоило не менее двух тысяч долларов. Как понимают, это дар тех, кого удостоили звания восприемников. Всего несколько недель назад эта нелепая и бессмысленная комедия была разыграна в римской часовне на Мальборо-стрит в Дублине. Очевидец описывает обряд в газете «Дублинский страж» в следующем живом стиле: «Войдя, — говорит он, — мы увидели колокол: он стоял на огороженном перилами месте перед алтарем, на возвышенном помосте, обтянутом какой-то красной материей. Верхний обод его был увит гирляндами увядших цветов, а букет в глиняной вазе был водружен на деревянной раме колокола и, казалось, с растительным тщеславием взирал на медно-оловянного идола внизу. Тридцать или сорок священников в облачениях хлопотали изо всех сил, суетясь то здесь, то там, чтобы подгонять шествие, и окружали того почтенного прелата, доктора Мюррея, лорда-архиепископа Дублинского, которого они посадили на подобие трона, поднятое на четыре или пять ступеней над полом. Надев ему на голову позолоченную митру, а на плечи — расшитую золотом ризу, они приветствовали его несколькими причудливыми коленопреклонениями, затем поднесли ему серебряное кадило и, нагнувшись под приподнятый помост, на котором покоился колокол, скрылись из виду и, надо полагать, несколько минут занимались тем, что поклонялись внутренности колокола и окуривали ее! ! Затем четверо или пятеро священников, которым предшествовали мальчики в красных одеждах, несшие зажженные свечи, обошли вокруг колокола, и после этого один из священников, взяв кисть с черным волосом, обмакнул ее в воду и обильно оросил колокол; тогда поднялось заунывное пение всех священников, а орган по временам заглушал всякое сопровождение своим звучным мощным гулом. Доктора Мюррея теперь свели с трона, и он подошел к колоколу, и, когда он прочитал некоторые молитвы, ему подали салфетку, которой он вытер часть колокола. Это послужило сигналом для десятка салфеток, которые в кулаках стольких же священников принялись тереть, скрести, чистить и вытирать колокол по всей его поверхности. Пока это происходило, органный хор пел инструментальные и вокальные увещания колоколу, чтобы он все терпел смиренно. И когда мускулистые руки и дюжие кулаки этих священников хорошо высушили колокол, доктора Мюррея вновь подвели, в полном архиерейском облачении (in pontificalibus), к колоколу, и, получив небольшой флакон с мазью, он обмакнул в него большой палец и натер им разные места по ободу колокола, осеняя его крестом, меж тем как священники, орган и хор распевали торжествующие возгласы по поводу того, что они считали его освящением».

Читая приведенные описания этих кощунственных и идолопоклонных обрядов в церквах, именуемых христианскими, да еще в девятнадцатом столетии, невольно воображаешь, будто тебя перенесли назад лет на семьсот или восемьсот, в мрак темных веков, когда папство было в своей славе, или будто ты живешь в языческой стране и читаешь описание какой-нибудь торжественной церемонии в капищах Брахмы, Гаудамы или Джаггернаута.

§ 28. — Лучше всего завершить эти замечания о крещении колоколов следующим древним и любопытным описанием того же обряда, которое ценно не только сообщаемыми сведениями и колоритом слога, но и как избранная историческая реликвия. Оно взято из старого сочинения, написанного в 1585 году Филипом Стаббсом и озаглавленного «Театр папской монархии».

«Порядок и способ крещения колоколов, с нелепыми обрядами, которые применяют при этом паписты. — Когда они намереваются окрестить какой-нибудь колокол, об этом задолго до назначенного дня объявляют в церкви, и когда этот день наступает, народ валит густой, втройне плотной толпой смотреть разыгрываемую комедию. Крестные отцы и крестные матери, также заранее предупрежденные церковными старостами, присутствуют в лучших нарядах, какие у них есть. Кроме них, найдется еще двое-трое, и каждый из них стремится и спорит о том, кому быть крестным отцом и крестной матерью колоколу, полагая это чудесным повышением, дивным возвышением и редким почетом. Когда все таким образом приготовлено, епископ во всем своем маскарадном снаряжении выходит, словно фокусник-заклинатель, и, приготовив святую воду из соли и прочей чепухи, кропит ею все, как будто в ней неизреченная сила. И хотя на дворе полдень, у него непременно должны гореть кругом, со всех сторон, свечи; затем, став на колени, он весьма торжественно просит народ молиться, чтобы Бог соизволил даровать этому колоколу благословенное и счастливое крещение и притом звучный голос, дабы отгонять бесов и одолевать всякого рода опасности и бури. Когда эта молитва окончена, епископ помазывает колокол во всех местах елеем и миром, бормоча про себя некие заклинания и заговоры, которых никто не слышит, кроме него одного, и однако же все понимают их не хуже его самого. Затем он велит крестным отцам и матерям дать колоколу имя, и когда имя дано, он льет на колокол воду три или четыре раза, помазывая его елеем и миром, как прежде, — для чего, не знаю, разве что для того, чтобы облегчить ему чрево, сделать проворными его суставы или улучшить цвет лица. Совершив это, он надевает на колокол белую льняную крестильную пелену и приказывает крестным отцам и матерям поднять его с земли при помощи канатов и приспособлений, для этого устроенных. Тогда они падают ниц перед этим новокрещеным колоколом, все простершись на коленях, и приносят этому идолу дары — золото, серебро, ладан, мирру и многое другое, и каждый старается дать больше всех. Когда эти жертвы и приношения дьяволу окончены, колокол вешают на колокольне при великом одобрении народа, и каждый радуется, что колокол получил столь счастливое крещение. В честь этой радости они справляют пир в честь Вакха, проводя весь тот день, а может быть, и два-три дня после в плясках и бесчинстве, в пирах и пиршествах, в обжорстве и пьянстве, как грязные сластолюбцы, пока, пьяные как свиньи, не извергают и не изрыгают содержимое своих смрадных желудков, хуже всяких собак. Так оканчивается эта сатира вместе с играми, интермедиями, зрелищами, службой и обрядами сего викарного епископа.

«Есть ли здесь что-нибудь, что можно доказать словом Божиим или примером первоначальной апостольской церкви либо какого-нибудь отдельного ее члена с самого начала мира, — предоставляю судить мудрым и ученым».

§ 29. — Другим доказательством приниженного и хуже чем бессмысленного суеверия этой мрачной эпохи мира был праздник, называвшийся Праздником осла. Этот нелепый праздник справляли в нескольких римско-католических церквах того времени в память бегства Девы Марии в Египет, которое, как предполагали, совершилось на осле. Среди прочих мест его регулярно справляли в Бове, каждый год 14 января. Не будь этот факт установлен вполне неоспоримыми свидетельствами, едва ли можно было бы поверить, что такие отвратительные обряды совершались в храмах, именуемых христианскими. Следующее описание этого праздника приводит ученый Таунли в своих «Пояснениях к библейской литературе», на несомненном авторитете писателей, названных внизу страницы.

Выбирали красивую молодую женщину, богато наряжали ее и давали ей в руки маленького младенца, чтобы она изображала Деву Марию и младенца Иисуса. Затем она садилась на осла в богатой сбруе и ехала в процессии, за которой следовали епископ и духовенство, от кафедрального собора к церкви св. Стефана, где ее ставили возле алтаря и начиналась торжественная месса. Вместо обычных ответов народа, однако, его научили подражать ослиному реву; и по окончании службы священник вместо обычных слов, которыми он отпускал народ, трижды ревел по-ослиному, а народ ревел или подражал звукам: «хинхам, хинхам, хинхам!» Во время обряда священники и народ с громкими выкриками пели в честь осла следующее потешное сочинение, наполовину латинское, наполовину французское:

«Литературная панорама», т. II, с. 585–588; и т. VII, с. 716–718.

«С земель восточных пришел осел, / Могучий и красивый зверь; / Этот способный осел, какого не сыскать, / Носит тяжелые грузы и вьюки. / Ну же, синьор Осел, благородно прокричи; / Прекрасный рот свой широко разинь; / Корма в наших сеновалах вдоволь, / И овса вдоволь на полях.

Правда, поступь у него медленна, / Пока он не почувствует подгоняющего удара; / Пока не почувствует острого стрекала, / Хорошо припечатанного к его заду. / Ну же, синьор Осел, и т. д.

Он родился на холме Сихема, / В долинах Рувима вдоволь кормился, / Пил из священного потока Иордана / И резвился в Вифлееме. / Ну же, синьор Осел, и т. д.

Взгляните на эти широкие, величавые уши! / Рожден он, чтобы нести ярмо; / Всех своих собратьев он превосходит! / Он истинный господин ослов! / Ну же, синьор Осел, и т. д.

В прыжке он побеждает оленят, / Лань и жеребят на лугу; / Менее резвы были дромадеры, / Которыми хвалились в Мадиаме. / Ну же, синьор Осел, и т. д.

Золото из благословенной Аравии, / Мирру из Савы, лучшую из мирр, / Принес в церковь этот осел; / Мы воспеваем его могучие труды. / Ну же, синьор Осел, и т. д.

Пока он тянет свою нагруженную повозку / Или многие вьюки, он не жалуется; / Своими челюстями, прекрасной парой, / Он жует свою простую пищу. / Ну же, синьор Осел, и т. д.

Колосистый ячмень с его соломой / И чертополох дают ему досыта; / Он помогает отделять / На току, при молотьбе, мякину от пшеницы. / Ну же, синьор Осел, и т. д.

Аминь! Реви, почтеннейший осел, / Теперь сытый зерном и травой; / Аминь повтори, Аминь ответь, / И презри древность.*

Гэ ва! гэ ва! гэ ва, гэ! / Прекрасный сир Осел, ступай же; / Прекрасным ртом пой же».‡

Здесь его заставляют преклонить колени.

Дюканж, «Глоссарий», статья Festum.

Ученый Эдгар заканчивает свой рассказ об этой нелепой комедии в следующем язвительном тоне: «Богослужение завершилось состязанием в реве между духовенством и мирянами в честь осла. Служащий священник повернулся к народу и тонким дискантом, с великим благоговением, трижды проревел по-ослиному, ибо он изображал осла; а народ, следуя его примеру, в благодарение Богу трижды проревел хором. Тени Монтана, Саутcотт и Сведенборга, скройте свои умаленные головы! Не пытайтесь состязаться сExtравагантностью романизма. Ваши самые дикие бредни, ваша самая громкая нелепость, ваши самые эксцентричные заблуждения были превзойдены непогрешимой церковью!»§

Эдгар, «Изменения в папстве», с. 19.

Заключительный хор, как его приводит Дюканж, несомненно представляет собой подражание ослиному реву; и когда он исполнялся всем собранием, должен был производить в высшей степени нестройное созвучие. Есть и другой перевод этой священной оды, которую распевали эти высокочтимые священники в честь осла, и он показывает смехотворность обряда в еще более ярком свете, чем приведенный выше. Рискуя вызвать улыбку, которая в таком случае, быть может, простительна, я перепишу первые четыре строфы.

«Осел пришел из восточных краев! / Гей-го! мой Ослик! Гей-го! мой Ослик! / Он красив и годен для вьюка во всякое время! / Пой, отец Осел, и будет тебе трава, / И сено, и солома вдоволь!

Осел родился и вырос с длинными ушами, / Гей-го! мой Ослик! Гей-го! мой Ослик! / И вот является Господин ослов, / Скаль зубы, отец Осел, и получишь траву, / И солому, и сено вдоволь.

Осел медлителен и ленив, / Гей-го, мой Ослик! Гей-го! мой Ослик! / Но кнут и шпора заставят его идти, / Пой, отец Осел, и получишь траву, / И сено, и солому вдоволь.

Осел превосходит оленя в прыжке, / Гей-го! мой Ослик! Гей-го! мой Ослик! / И быстрее, чем может бежать гончая или заяц, / Реви, отец Осел, и получишь траву, / И солому, и сено вдоволь».

В разное время предпринимались попытки пресечь или хотя бы упорядочить эти нелепые суеверия: этим занимались Морис, епископ Парижский, Эд Сансский, Гроссетест Линкольнский в Англии и другие. Последний из этих прелатов за непристойность упразднил его в Линкольнском соборе, где оно ежегодно справлялось в праздник Обрезания Господня. На континенте же оно продолжало отмечаться веками и было даже официально разрешено постановлениями капитула Санса во Франции еще в 1517 г. Более поздние разрешения встречаются, как мы узнаем от Тийо и других уже названных авторитетов; наконец, не выдержав света славной Реформации, этот бессмысленный и отвратительный папистский праздник прекратился ближе к концу XVI века.

Тийо, «Записки к истории Праздника дураков», с. 26–32. Лозанна и Женева, 1751, 12°.

«Иллюстрации к библейской литературе», сочинение преподобного Джеймса Таунли, д-ра богословия, т. I, с. 249.

Глава 4. Порочные папы и духовенство этого времени

§ 30. — Настоящая глава будет посвящена главным образом очерку развратной жизни нескольких пап этой мрачной эпохи; рассказ будет опираться не только на свидетельства протестантских писателей, но и на признанных авторов той отступнической церкви, коронованным и помазанным главой которой был по очереди каждый из этих чудовищ порока. Едва ли было бы желательно ворошить черную лужу грязи, образованную жизнью этих «преемников апостолов», если бы не нужно было показать цену тех высоких притязаний, которые ныне столь смело выдвигают приверженцы Рима и все, кто ведет свое преемство через тот же оскверненный канал, будто лишь они одни составляют «Святую Апостольскую Церковь», связанную непрерывной цепью звеньев с самим апостолом Петром, непрерывной цепью «апостольского преемства» от папы Петра в I веке через всех Иоаннов, Бенедиктов и Александров вплоть до пап и прелатов XIX века. Итак, обрисуем характер нескольких из этих святых звеньев цепи, как о них повествует перо беспристрастной истории.

§ 31. — Иоанн VIII. — Этот папа был осыпан множеством дорогих даров императором Карлом Лысым в награду за услуги папы, помогшего избрать его императором. После смерти Людовика II среди потомков Карла Великого вспыхнула яростная и кровавая борьба за империю. Однако благодаря расположению папы победил Карл, внук Карла Великого. Явившись в Рим по приглашению понтифика, он был коронован им с великой торжественностью в церкви св. Петра в Рождество, 875 г., в тот самый день, в который семьюдесятью пятью годами раньше в том же месте был коронован его знаменитый предок папой Львом III. Стоит отметить, что хитрый папа говорил об этой коронации как о даровавшей Карлу право на империю, давая тем самым понять, что в его власти даровать империю; и с этого времени папы стали притязать на право утверждать избрание императора.

Сигоний, «О королевстве Италийском», кн. VI.

В приговоре, вынесенном папой Иоанном некоему епископу Формозу, встречается такое выражение: «Он составил заговор со своими сообщниками против безопасности государства и против нашего возлюбленного сына Карла, которого мы избрали и посвятили в императоры».

Письма Иоанна, 319.

Этот папа был чудовищем кровожадности и жестокости. Он одобрил противоестественное варварство Афанасия, епископа Неаполитанского, который выколол глаза собственному брату Сергию, герцогу того же города, и в таком виде отослал его к папе, чтобы тот ответил на обвинение в мятеже против Святого Престола. Папа применил к Афанасию слова Спасителя: «Кто любит отца или мать больше, чем меня, тот не достоин меня» (папа добавляет: «брата») — и пообещал прислать ему в награду за столь похвальный поступок щедрое денежное вознаграждение. Однако вскоре обнаружилось, что в этом противоестественном деянии епископ больше помышлял о себе, чем о папе: он тут же захватил опустевшее герцогство брата и сам, в свою очередь, был отлучен папой. Покоренные страхом духовного грома, непокорные епископ и герцог послали просить у папы отпущения, но кровожадный понтифик ответил ему, что отпустит ему грехи лишь на таких условиях: он должен выдать его мести нескольких человек, список которых папа ему прислал, а остальных (jugulatis aliis), то есть сарацинских врагов папы, перерезать в присутствии его легатов. Таков был жестокий дух этого мнимого ученика Князя Мира и звена в непрерывной цепи апостольского преемства!

Письма Иоанна, 294.

§ 32. — Сергий III. — Около начала X века в Риме явилось необыкновенное зрелище: почти вся власть и влияние сосредоточились в руках трех известных и распутных блудниц — Феодоры и двух ее дочерей, Марозии и Феодоры. Это необычайное положение дел возникло из почти безграничного влияния тосканской партии в Риме и прелюбодейных связей этих порочных женщин с могущественными главами этой партии. Марозия сожительствовала с Альбертом, или Адальбертом, одним из могущественных графов Тосканы, и родила от него сына по имени Альберих. С этой женщиной сожительствовал и папа Сергий III, возведенный на папский престол в 904 г., и от его святейшества у нее родился другой сын, по имени Иоанн, который впоследствии взошел на папский трон благодаря влиянию своей распутной матери. Даже Барониус, папистский летописец, признает, что папа Сергий был «рабом всякого порока и злейшим из людей». Среди прочих ужасных деяний Платина рассказывает, что папа Сергий отменил постановления папы Формоза, заставил тех, кого тот рукоположил, принять рукоположение заново, извлек его мертвое тело из гробницы, обезглавил его, как если бы он был жив, и затем бросил в Тибр.

Барониус, «Анналы», под 908 г.

Платина, «Жизнеописания пап», жизнь Сергия III.

§ 33. — Иоанн X. — Этот бесславный папа был любовником блудницы Феодоры. Будучи диаконом церкви в Равенне, он часто наезжал в Рим, и, поскольку он был красив собой, как сообщает современный историк Лиутпранд, Феодора, увидев его, страстно в него влюбилась и вовлекла его в преступную связь. Позднее он был избран епископом Равенны, а по смерти папы Ландона в 914 г. эта бесстыдная женщина, чтобы облегчить свое прелюбодейное общение с любимым любовником, «ибо она не могла жить на расстоянии двухсот миль от своего возлюбленного», сумела добиться того, что он был возведен на папский престол. Мосгейм говорит, что любовницей папы Иоанна была старшая блудница Феодора, но его переводчик д-р Маклейн, вслед за римским историком Флери (который признает эти позорные факты), придерживается более вероятного мнения, что это была младшая Феодора, сестра Марозии.

Лиутпранд, кн. II, гл. 12.

Мосгейм, т. II, с. 391, и Флери, «Церковная история», кн. LIV.

§ 34. — Иоанн XI. — Этот папа был внебрачным сыном его святейшества папы Сергия III, который, как мы видели, был одним из любимых любовников пресловутой Марозии. Смерть папы Стефана в 931 г., говорит Мосгейм (т. II, с. 392), предоставила честолюбию Марозии «предмет, достойный ее притязаний, и она возвела на папское достоинство Иоанна XI, плод ее беззаконных связей с одним из мнимых преемников св. Петра, чье прелюбодейное сожительство дало Римской церкви непогрешимого руководителя».

§ 35. — Иоанн XII. — Это чудовище злодейства было племянником Иоанна Внебрачного, названного выше папы, и благодаря влиянию господствовавшей в Риме тосканской партии был возведен на папский престол в возрасте восемнадцати лет. Его тирания и разврат были столь отвратительны, что по жалобе жителей Рима император Оттон повелел торжественно судить и низложить его. Когда послы императора прибыли в этот город, они донесли своему господину о печально известных скандалах, в которых был повинен папа: что «на глазах всего города он состоял в преступной связи с некоей Райнерой, вдовой одного из своих солдат, и подарил ей золотые кресты и чаши, принадлежавшие церкви св. Петра; что другая его наложница, по имени Стефания, недавно умерла, родив одного из папских внебрачных детей; что он превратил Латеранский дворец, некогда обитель святых, в притон разврата и жил там с наложницей своего собственного отца, сестрой Стефании; и что он принуждал замужних женщин, вдов и девиц, приходивших из других стран поклониться гробницам апостолов в Риме, уступать его нечистым вожделениям».

Когда Оттон прибыл, папа Иоанн бежал из города. Несколько епископов и других лиц подтвердили императору перечисленные мерзости, а также несколько иных проступков. Император вызвал его на суд, сказав в письме, которое он к нему направил: «Вас обвиняют в таких непристойностях, от которых мы бы покраснели, будь они сказаны даже об актере. Назову Вам лишь несколько преступлений, которые Вам вменяются, ибо для перечисления всех потребовался бы целый день. Знайте же, что Вас обвиняют не некоторые, а все — как духовенство, так и миряне — в убийстве, клятвопреступлении, святотатстве и кровосмешении с Вашими родными сестрами, и т. д., и т. д. Поэтому мы настоятельно просим Вас прийти и оправдаться от этих обвинений», и т. д.

На это письмо его святейшество дал следующий лаконичный ответ: «Иоанн, раб рабов Божиих, всем епископам. Мы слышали, что вы хотите поставить другого папу. Если таково ваше намерение, я отлучаю вас всех от Церкви именем Всемогущего, да не будет у вас власти поставить кого-либо другого или даже совершить мессу!!» Однако, не обращая внимания на эту угрозу, император и собор низложили «это чудовище, не имеющее ни одной добродетели, которая искупила бы его многие пороки», как называли его епископы на соборе, и приступили к избранию преемника. Но да будет помнено, что и это «чудовище» Иоанн XII числится в правильном ряду пап. Следующий папа этого имени называется Иоанном Тринадцатым, и потому он — существенно необходимое звено в хваленой цепи святого апостольского преемства!

Едва император Оттон покинул Рим, как несколько распутных женщин этого города, с которыми папа Иоанн привык проводить большую часть времени, вместе с несколькими знатными лицами составили заговор, чтобы убить нового папу и вернуть Иоанна на его кафедру. Первому посчастливилось бежать к императору, находившемуся тогда в Камерино, а второго с триумфом вернули в Латеранский дворец. По возвращении папа Иоанн схватил нескольких духовных лиц, выступавших против него, и подверг их ужаснейшим пыткам. Отгера, епископа Шпейерского, он велел бить плетьми почти до смерти; другому, кардиналу Иоанну, отсекли правую руку, а Адзо лишили языка, носа и двух пальцев.

Но эти ужасные злодеяния не могли продолжаться долго. Вскоре после возвращения в город папу застали в постели с замужней женщиной и убили на месте — как говорят некоторые авторы, дьявол, но, вероятнее, переодетый муж.

Бауэр, жизнь Иоанна XII. Приведенные подробности из жизни этого порочного папы рассказаны Бауэром на неоспоримом свидетельстве Лиутпранда, епископа Кремонского, достоверного историка-современника. На его труд часто ссылается осторожный и ученый Гизелер. «История событий, совершившихся в Европе в его время», кн. VI, в собрании Муратори «Писатели по истории Италии».

§ 36. — Но приличие требует, чтобы мы набросили покрывало на дальнейшие разврат и кровосмешение этих хваленых преемников князя апостолов и их бесстыдных спутниц в грехе и скверне. Историческая верность требовала, чтобы истина была открыта в такой мере, и читатель, несомненно, решит, что для образца этого достаточно. Свидетельства исторической достоверности этих позорных фактов столь убедительны, что даже папистские писатели вынуждены признавать их истинность. Мы уже ссылались на знаменитого Флери, но приведем следующие замечательные слова кардинала Барониуса, одного из сильнейших поборников папства, об этих событиях.

«О, каков был тогда облик святой Римской церкви! Сколь мерзостным, когда в Риме господствовали самые могущественные и притом самые гнусные блудницы! По их произволу учреждались и упразднялись епархии, посвящались епископы и — что ужасно слышать и невыразимо — на престол Петра вторгались их любовники, лжепапы, которые, будучи сочтены в числе пап, служат лишь тому, чтобы заполнять списки римских пап. Ибо кто может сказать, что вторгшиеся на папский престол без всякого закона по воле блудниц такого рода были законными римскими папами? Таким образом, похоть, опираясь на светскую власть, доведенная до исступления яростной жаждой господства, правила во всем».

В другом месте кардинал Барониус, знаменитый летописец римской церкви, выражает свои чувства по поводу позорно порочной жизни этих пап и Престола, который они обесчестили, в следующих замечательных словах:

«Очевидно, что трудно кому-либо поверить, и даже вряд ли кто поверит, если не увидит собственными глазами и не пощупает собственными руками, сколь недостойное, позорное, безобразное, отвратительное и мерзкое пришлось претерпеть святому апостольскому Престолу, на котором, как на оси, вращается вся Католическая церковь, когда государи этого века, как бы ни были они христианами, в этом отношении, говоря по правде, жесточайшими тиранами присвоили себе избрание римских понтификов. О стыд! О горе! Какие чудовища, страшные на вид, были тогда ими водворены на святой Престол, пред которым благоговеют ангелы! Сколько зол отсюда возникло! Какие трагедии они учинили! Какими скверными пятнами оказался осквернен этот Престол, сам по себе без пятна и порока, какими гнилостными язвами заражен, какими нечистотами запятнан и какой вечной бесславой оказался вследствие этого очернен!»

Барониус, «Анналы», под 900 г. и далее. Первый из приведенных выше отрывков из летописца цитируется Саути в «Vindiciae Anglicanae» («Защита Англиканской церкви»), с. 389. Лондон, 1826.

Как можно примирить приведенные утверждения — что «сам святой Престол» может быть «без пятна и порока» и в то же время «очернен вечной бесславой» — это придется объяснять папистским казуистам. «Кто может сказать, — спрашивает Барониус, — что вторгшиеся на папский престол по воле блудниц такого рода были законными римскими папами?» Разумеется, отвечаем мы, они явно имеют не больше прав на звание епископов или служителей Христа, чем их едва ли более порочный господин, сам Вельзевул. Но что же тогда станется с хваленым непрерывным апостольским преемством? В самом деле, что? Прочитав эти краткие рассказы лишь о нескольких случаях папского разврата в этот век, читатель будет готов признать справедливость замечания Мосгейма относительно X века: «История римских понтификов, живших в этом столетии, — говорит он, — есть история стольких чудовищ, а не людей, и ПРЕДСТАВЛЯЕТ УЖАСНЫЙ РЯД самых гнусных, чудовищных и сложных преступлений, как единодушно признают все писатели, даже принадлежащие к римской церкви» (т. II, с. 390).

§ 37. — Было бы забавно, если бы не было так прискорбно, наблюдать жалкие попытки римско-католических писателей примирить ужасный разврат многих своих пап с их взглядами на апостольское преемство и папскую непогрешимость. Отец Гахан в своей уже упоминавшейся истории церкви, которая, вероятно, является самым доступным и популярным сочинением этого рода среди множества романистов, слабо признав (с. 279), что «некоторые недостойные папы», «водворенные на апостольскую кафедру» происками «трех женщин скандальной жизни», «посрамили свой высокий сан безнравственностью своей жизни», продолжает следующим образом: «Христос обещал непогрешимость, — говорит он, — великому сонму ее пастырей в их общественном учении, но нигде не обещал им безгрешности в поведении. „Идите, — сказал Он им, — научите все народы, крестя их и уча соблюдать все, что Я повелел, и Я с вами“, и т. д. В силу этого обещания Он всегда пребывает с пастырями Своей церкви, чтобы оградить их от всякого заблуждения в учении веры, но не чтобы избавить их от всякого порока; ибо Он не сказал, как замечает великий Боссюэ: „Я буду с вами, исполняющими все, что Я заповедал“, но: „Я буду с вами, учащими“. Поэтому, чтобы показать, что признак истинной веры связан с исповеданием общественного учения, а не с безупречностью нравов, Он сказал верным, которых учат: „делайте все, что они говорят, а не то, что они делают“» (!!).

Полагаю, что большинство моих читателей слышали старый анекдот о пьющем и охотящемся на лис английском приходском священнике, который наставлял свою паству делать так, как он говорит, а не так, как он делает; но вряд ли кто-нибудь из них мог вообразить до чтения этого драгоценного образчика папистских рассуждений, что этой своей максимой священник обязан самому Спасителю.

Гахан, «История церкви», с. 280.

§ 38. — Среди пап XI века, хотя и были такие, чья жизнь была пристойной, имелись и другие, достойные соперники своих предшественников X века в разврате. Я добавлю, однако, к этому позорному списку лишь одного, Бенедикта IX, ввиду его первенства в пороке. Он был сыном Альбериха, графа Тосканского, и был посажен на папский престол благодаря деньгам и влиянию отца в возрасте восемнадцати лет, в 1033 г. Его порочной жизни можно найти параллель лишь в жизни самых развращенных из римских императоров — Гелиогабала, Коммода или Калигулы. Римляне, возмущенные его ежедневным публичным развратом, не раз изгоняли его из города, но с помощью императоров или каких-либо других могущественных друзей он столько же раз возвращался. Видя, наконец, что он стал предметом всеобщего отвращения из-за своих гнусных преступлений, он продал папский престол своему преемнику Григорию VI и удалился в частную жизнь, беспрепятственно предаваясь всякого рода нечистоте. Один из его преемников на папской кафедре, Дезидерий, или Виктор III, описывает папу Бенедикта как «преданного всякому пороку; преемника Симона волхва, а не Симона апостола». Без сомнения, это мнение верно, но мы снова спрашиваем: что же станется с непрерывным апостольским преемством?

Дезидерий, «Диалоги», кн. III.

§ 39. — Разумеется, можно было ожидать, что примеру, поданному обитателями превозносимого Святого Престола, хваленными преемниками св. Петра, станут подражать низшие чины духовенства, которых учили видеть в папах своего духовного государя и главу, наместников Бога на земле. И действительно, мы находим, что всеобщая порча нравов охватила монахов и духовенство. «Дома священников и монахов, — говорит аббат Альред, — были притонами блудниц и полны сборищ скоморохов; в них игра в кости, пляски и музыка, среди всякого рода безымянных преступлений, самым расточительным образом губили дары королей и милостыню князей, цену драгоценной крови».

«Дома клириков были притонами блудниц и сборищами лицедеев, где в азартных играх, плясках и пении расточались достояния королей, милостыни князей, более того — цена драгоценной крови, и прочее, о чем нельзя говорить». (Альред, гл. II.)

«Язык Атто на эту тему, — говорит Эдгар, — столь же выразителен. Он изображает некоторых из духовенства настолько преданными своим похотям, что они держали в своих домах грязных блудниц. Те открыто жили, спали и столовались с освященными любовницами. Очарованные их распутными прелестями, развращенные клирики поручали соучастницам своего греха надзор за семьей и всеми домашними делами. Эти куртизанки при жизни своих сообщников по беззаконию управляли их хозяйством, а после их смерти наследовали их имущество. Церковные милостыни и доходы таким образом переходили к соучастницам гнусного блуда. Наемницы разврата наряжались, церковь разорялась, а бедные притеснялись людьми, которые провозглашали себя покровителями чистоты, стражами истины и защитниками несчастных и нуждающихся.

Стыдно говорить. Иные настолько порабощены похотью, что позволяют непристойным блудницам жить с ними в одном доме, вместе с ними принимать пищу и открыто проводить время. Отсюда блудницы украшаются, церкви разоряются, бедные угнетаются. (Атто, Письмо 9. Д'Ашери, т. I, с. 439.)

§ 40. — «Дамиани изображает виновную любовницу исповедующейся перед виновным священником. Это представляло еще одну нелепость и усугубление преступления. Формальность исповеди в том, что духовнику и так известно, и получение прощения от соучастника в грехе были оскорблением здравого смысла и являли одну из многих смехотворных сцен, показанных на театре мира. Исповедь и отпущение грехов таким путем были, в конце концов, весьма удобны. Прекрасной кающейся не приходилось далеко идти за прощением и за случаем повторить проступок, что давало ей право на новый круг исповеди и отпущения. Ее духовный отец мог избавить ее от румянца стыда, а его память могла восполнить любой недостаток припоминания при перечислении ее грехов. У такого способа отпущения было и другое преимущество, большое усовершенствование старого порядка. Духовник в епитимье, которую он налагал в этих случаях, показывал пример добродетелей сострадания и милосердия. Христианское сочувствие и участие заступали место строгости и суровости. Святой отец, разумеется, не мог быть суров к столь дорогому другу, а дама не могла не быть вновь благосклонной к столь снисходительному отцу. Дамиани, однако, в недостатке милосердия и великодушия смотрел на это дело иначе и с горечью жаловался на эту распущенность дисциплины, на оскорбление церковной юрисдикции и разумного благочестия. Эти прелюбодеяния и блуд духовенства во многих случаях вырождались в кровосмешение и другие мерзости самого грубого рода. Некоторые священники, по свидетельству Майнцского собора 888 г., „имели сыновей от собственных сестер“. Некоторые из более ранних соборов, из боязни соблазна, лишали духовенство всякого женского общества, за исключением матери, сестры или тетки, которые, как считалось, были вне всякого подозрения. Но средства, предназначенные для предотвращения, послужили поводом для еще большего накопления соблазна и еще более гнусной преступности. Запрет стал началом кровосмесительного и противоестественного разврата». (Эдгар, с. 516–517.)

Виновные исповедуются своим сообщникам, которые не налагают на них никакой подобающей епитимьи. (Дамиани у Брюи, т. II, с. 356. Джаннони, X, § 2.)

§ 41. — В X и XI веках духовенство открыто жило в сожительстве, а папы и прелаты считали куда меньшим преступлением держать наложницу, чем взять жену. «Всякий, будь то клирик или мирянин, — сказано в семнадцатом каноне Толедского собора, — у кого нет жены, но есть наложница, не должен быть отлучаем от причастия, если довольствуется одной».† А его святейшество папа Лев, наместник Бога, самым милостивым образом и с величайшей любезностью утвердил постановление Толедского собора и деяние испанских прелатов.‡ Таково было отрадное решение испанского собора и римского первосвященника. Но, как это ни смешно, на этом дело не кончается. Постановление собора и папы включено в римский свод канонического права, изданный Грацианом и Питу.

Правда, сборник Грациана был частным трудом, не заверенным ни одним папой. Но Питу издавал свой свод по повелению Григория XIII, и его труд содержит признанное каноническое право римской церкви. Это издание одобрено папской властью и принято во всем папском христианском мире. Следовательно, блуд освящен испанским собором, римским первосвященником и каноническим правом. Таким образом, у духовенства блуд не только терпели, но и предпочитали его браку. Многие папистские казуисты ставили для духовенства блуд выше супружества. Костер признает, что клирик грешит, если совершает блуд, но еще тяжелее грешит, если женится. Сожительство, соглашается иезуит, греховно, но менее отягчено виной, чем брак.

За Костером последовали Пигий и Гозий. Кампеджо зашел в своей нелепости еще дальше. Он утверждал, что священник, ставший мужем, совершает более тяжкое преступление, чем если бы он держал у себя дома множество блудниц.§ Духовное лицо, по словам этого драгоценного богослова, должно скорее завести сераль, чем жениться. Клирик, говорит он, предающийся блуду, поступает так в убеждении, что это правильно или дозволено, тогда как другой знает о своей преступности и признает ее. Следовательно, по утверждению Кампеджо, духовенство убеждено в уместности блуда.

Некоторые из священников, сожительствуя с родными сестрами, породили от них сыновей. (Бин, т. 7, с. 137. Лабб, т. 11, с. 586.)

Христианину дозволено иметь только одну жену или, по крайней мере, вместо жены одну наложницу. (Питу, 47. Джаннон, т. V. Дашери, т. 1, с. 528. Канизий, т. 2, с. 111.)

Утверждено, как видно, властью папы Льва. (Бин, т. 1, с. 737.)

Тяжелее грешит, если вступает в брак. (Костер, гл. 15.)

То, что священники становятся мужьями, есть грех гораздо более тяжкий, нежели то, что они содержат дома множество блудниц. Ибо первые убеждены, будто поступают правильно, вторые же знают это и признают свой грех. (Кампеджо, у Слейдана, с. 96.)

См. Эдгар, с. 520.

§ 42. — Самое поразительное из всего этого то, что среди всей этой разнузданной распущенности пап и священников их власть, богатство и влияние продолжали неуклонно расти и достигли высшей точки в понтификат властного Гильдебранда, взошедшего на папский престол под именем Григория VII в 1073 г.

Это странное обстоятельство объясняется всеобщим невежеством в отношении Библии, мнимым авторитетом подложных декреталий и ужасом, который внушали отлучение и интердикт. В эти темные века Священное Писание было почти совершенно неизвестно не только мирянам, но и подавляющему большинству духовенства. Те из священников, кто был хоть сколько-нибудь знаком со священными книгами, усердно старались скрыть от глаз народа книгу, которая так ясно осуждала их порочную жизнь и их противные Писанию учения и обряды. Это, как известно, всегда было политикой папистских священников, и по сей день в странах, где преобладает папство, множество людей, во всем остальном хорошо образованных, не знают даже о существовании Библии.†

Замечательное и неоспоримое подтверждение этого утверждения содержится в недавнем труде Джорджа Борроу «Библия в Испании». В одном месте он рассказывает: «Я спросил мальчика, знакомы ли он или его родители с Писанием и читают ли его; но он, казалось, не понял меня. Должен здесь заметить, что мальчику было пятнадцать лет, что он был во многих отношениях очень смышлен и имел некоторые познания в латинском языке; тем не менее он не знал Писания даже по названию, и я не сомневаюсь, исходя из того, что я наблюдал впоследствии, что по меньшей мере две трети его соотечественников в этом важнейшем вопросе не мудрее его. У дверей деревенских постоялых дворов, у очагов поселян, в полях, где они трудятся, у каменного родника при дороге, где они поят свой скот, я расспрашивал детей из простонародья Португалии о Писании, о Библии, о Старом и Новом Завете, и ни разу они не поняли, о чем я говорю, и не могли дать мне разумного ответа, хотя обо всех остальных предметах их ответы были вполне толковыми».

§ 43. — Следует помнить, что в эти темные века подложные декреталии и мнимый дар императора Константина повсеместно принимались за подлинные, и папы постоянно ссылались на них в доказательство своих притязаний. По этому вопросу, в дополнение к сказанному ранее в одной из предыдущих глав (см. выше, с. 182 и далее), я приведу отрывок из знаменитого труда ученого Жана Даллье «О правильном употреблении отцов Церкви». Говоря о различных древних подлогах, он пишет: «К этому разряду я отношу столь прославленную грамоту о даре Константина, которая так долго почиталась самым веским и подлинным свидетельством, была даже внесена в декреты и так упорно защищалась епископом Агобио (Губбио) против возражений Лоренцо Валлы. Но, конечно, те самые люди, которые и ныне отстаивают этот дар, тем не менее отказываются от этого свидетельства как от подделки».*

Даллье, «О правильном употреблении отцов Церкви», Филадельфия, с. 46–47.

Когда Даллье писал этот ценный труд, в 1631 г., мы видим из приведенных слов, что еще находились люди, продолжавшие отстаивать подлинность этого подложного пожалования. С тех пор доводы Лоренцо Валлы были всеми признаны убедительными, и сами романисты согласились с этим.

Относительно декреталий Даллье замечает: «Той же природы послания, приписываемые первым папам — Клименту, Анаклету, Эваристу, Александру, Сиксту, Телесфору, Гигину, Пию, Аникиту и другим, вплоть до времен Сириция (то есть до 385 г. от Рождества Христова), которые мир читал под этими почтенными заглавиями по меньшей мере восемьсот лет подряд и которыми во многих спорах было вынесено решение в пользу Римской церкви, и особенно в важнейшем из всех — о монархии папы. Это достаточно ясно показывает побуждение (назову ли я его так?), а вернее, преднамеренный замысел торговца, который первым пустил их в обращение. Большая часть этих посланий признана учеными людьми подложными; и в самом деле, подлог достаточно ясно обнаруживается по их варварскому слогу, по ошибкам, которые встречаются на каждом шагу в исчислении времен и в истории, по кускам, из которых они сшиты, украденным там и сям у различных авторов, чьи книги мы имеем и поныне, а также по всеобщему молчанию всех писателей первых восьми веков, из которых ни один не упоминает о них ни словом».

§ 44. — Если к этим фактам добавить огромную власть, которой обладали папы и духовенство благодаря таинственному ужасу, связанному с громами отлучения и интердикта, то нам уже не придется недоумевать, откуда взялся рост папской власти и притязаний в эту полночь мира. В темные века отлучение получило ту адскую силу, которая разрывала все связи, и несчастная или виновная жертва этого страшного приговора считалась стоящей на одном уровне со скотами. Король, правитель, муж, отец, более того, сам человек лишался всех своих прав, всех преимуществ, притязаний природы и привилегий общества, и от него следовало шарахаться, как от прокаженного, слугам, друзьям и семье.

Лишь двое слуг соглашались оставаться при Роберте, короле Франции, отлученном папой Григорием V, и они бросали в огонь все яства, которые проходили через его стол. В самом деле, одно лишь общение с осужденным влекло за собой так называемое малое отлучение, то есть лишение таинств, и требовало покаяния и отпущения грехов. Повсюду отлученных лишали обычного погребения, которое из-за суеверного обычая освящать кладбища стали считать подвластным церковному управлению. Но поскольку отлучение, поражавшее лишь одного человека, да еще, быть может, закоренелого грешника, не всегда оказывалось действенным, церковь прибегла к более широкому наказанию. За проступок дворянина она налагала интердикт, то есть приостановку религиозных служб, на целое графство, за проступок государя — на все его королевство.

Пожалуй, никакое другое проявление ее тирании не было столь возмутительным. Во время интердикта церкви закрывались, колокола молчали, мертвые оставались непогребенными, совершались лишь обряды крещения и соборования. Наказание падало на тех, кто не участвовал в проступке и не мог бы его предотвратить; а проступком нередко была просто частная ссора, в которой была уязвлена гордость папы или епископа. Это была главная пружина механизма, который привело в действие духовенство, рычаг, которым оно двигало мир. С той минуты, как были испробованы эти интердикты и отлучения, о земных властях можно было сказать, что они существуют лишь по снисхождению.* В понтификат Григория VII, Иннокентия III и их преемников, когда папство восседало на троне земли и держало в руках скипетр мира, мы увидим, что это духовное оружие применялось с чудовищным действием.

Подробнее об этом духовном оружии см. Галлам, «Европа в Средние века» (гл. VII); Мосгейм, т. II, с. 210, примеч.; и Юм, «История Англии», гл. XI.

§ 45. — Факт, достойный внимательного рассмотрения: железный век мира был золотым веком папства. Его антихристианские учения никогда не принимались так широко и безоговорочно, как в эти темные века; его суеверные обряды никогда не совершались с таким благоговением; его презренные праздники никогда не соблюдались так повсеместно; его развращенное и распутное духовенство никогда не пользовалось такой преданной почестью и не обогащалось так щедро; а его надменные и властные папы никогда не достигали такой высоты мирского величия, как в эту умственную и нравственную полночь мира. Поэтому неудивительно, что римско-католический историк Дюпен и другие отзываются об этом веке с величайшим удовольствием.

Говоря о X веке, самой темной части этой нравственной полуночи, Дюпен замечает: «В этом веке не было никаких споров о вероучении или о богословских вопросах, потому что не было еретиков, то есть людей, которые мудрствовали бы о предметах веры и вникали в наши тайны. Тем не менее в Англии нашлись некоторые клирики, которые непременно хотели утверждать, что хлеб и вино на алтаре после освящения остаются в той же природе и что они суть лишь образ тела и крови Иисуса Христа. Это заблуждение было опровергнуто чудом, совершенным Одо, архиепископом Кентерберийским, который во время совершения святых таинств сделал так, что тело Иисуса Христа явилось зримо, и заставил истечь несколько капель крови из освященного хлеба, когда его преломили. Св. Дунстан также весьма усердно опровергал это заблуждение в своих проповедях. Словом, в этом веке не было ни одного собора, на котором обсуждался бы какой-либо вопрос вероучения или дисциплины, что показывает нам, что не было никакого заблуждения веры, которое имело бы какое-либо значение или наделало бы шуму в Церкви».* Отец Гэхан вторит тем же чувствам.

«Этот век, — говорит он, — был поистине счастлив в том отношении, что не возникло и не было распространено ни одной значительной ереси, а потому не было нужды ни во вселенских соборах, ни в таком множестве церковных писателей, как в предшествующие века».†

Дюпен, «Церковная история», X в.

Гэхан, «История Церкви», с. 279.

Прежде чем закончить с предметом настоящей главы, я хотел бы воспользоваться случаем и записать истину, которую надлежит хорошо помнить каждому протестанту, и особенно каждому американскому протестанту, — истину, написанную огненными буквами на темном фоне полуночи мира, явственную, как линии разветвленной молнии на темном и облачном небе. Вот она: НЕВЕЖЕСТВО И ТЬМА — ЕСТЕСТВЕННАЯ СТИХИЯ ПАПСТВА. ЕГО РАСЦВЕТ ПРИШЕЛСЯ НА ПОЛНОЧЬ МИРА. ВЕЛИЧАЙШИМ УДАРОМ, КОГДА-ЛИБО ПОЛУЧЕННЫМ ЭТОЙ АНТИХРИСТИАНСКОЙ СИСТЕМОЙ, БЫЛО ВОЗРОЖДЕНИЕ НАУК И ИЗОБРЕТЕНИЕ КНИГОПЕЧАТАНИЯ. ЗОЛОТОЙ ВЕК ПАПСТВА БЫЛ ЖЕЛЕЗНЫМ ВЕКОМ МИРА, И ЕГО ВСЕОБЩЕЕ ЦАРСТВО БЫЛО БЫ ВОЗВРАЩЕННЫМ ЖЕЛЕЗНЫМ ВЕКОМ!

Глава 5. Папство в Англии до Завоевания. Августин-миссионер и Дунстан-монах

§ 46. — Прежде чем перейти к биографическому очерку знаменитого Гильдебранда, или Григория VII, при котором притязания папства достигли своего предела, мы дадим краткий рассказ о наиболее примечательных событиях, связанных с утверждением папства в Великобритании, и о его последующей истории вплоть до Нормандского завоевания. Именно при первом Григории, епископе Рима, монах Августин со своими спутниками прибыл в Англию, ближе к концу VI века, чтобы нести грубым и закаленным саксам не простое и неискаженное евангелие Христа, а религию Рима, уже испорченную, как известно читателю предыдущих страниц, привнесением множества языческих обрядов и ложных, противных Писанию догматов.

Гораздо более чистая форма христианской веры и богослужения уже соблюдалась в горах Уэльса и в других частях острова; ее, как полагают одни, получили от самого апостола Павла, другие — от Иосифа Аримафейского, который, как говорили, посещал Британию; а по мнению третьих, и с большей вероятностью, — от некоторых первых учеников, уроженцев Британии, которые, вероятно, слышали и приняли истинное евангелие из уст св. Павла, когда тот был узником в Риме, и, вернувшись на родной остров, распространили его спасительные истины среди своих соотечественников. Эти первые ученики были оттеснены свирепыми и варварскими захватчиками острова главным образом в горные области Уэльса и, несмотря на рвение Августина и других посланцев Рима, неизменно отказывались признавать власть этой испорченной и отступнической церкви, принимать ее учения или обряды.

§ 47. — В 596 г. Августин и остальные римские миссионеры высадились в графстве Кент и послали одного из своих толмачей известить короля Этельберта о своем прибытии и его цели. После нескольких дней размышления Этельберт вышел на остров и назначил встречу под открытым небом. Миссионеры приблизились стройным шествием, неся перед собой серебряный крест и распевая гимн. Король велел им сесть, и им с эрлами они изложили свое поручение. Этельберт ответил твердо и не враждебно: «Ваши слова и обещания хороши, но они новы и неопределенны. Поэтому я не могу отказаться от обрядов, которые я, наравне со всеми народами англов, доныне соблюдал. Но так как вы пришли издалека, чтобы сообщить нам то, что считаете наилучшим, мы не станем вас беспокоить. Мы примем вас гостеприимно и снабдим всем, в чем вы нуждаетесь; не запрещаем мы и никому присоединяться к вашему обществу, если вам удастся убедить его предпочесть его».

Он дал им дом в Кентербери, своей столице, для жительства и позволил проповедовать как им угодно. Труды этих ревностных посланцев Рима были так успешны, что сам король и огромные толпы его подданных дали себя убедить креститься, и десять тысяч человек, как говорят, приняли этот обряд в следующий рождественский день, променяв с той же легкостью, с какой меняют одну одежду на другую, древнее язычество своих саксонских предков на христианизированное язычество Рима.

§ 48. — Чтобы привязанность островитян к их языческим обрядам не стала препятствием для их номинального исповедания христианства, Григорий, как уже упоминалось (см. выше, с. 130), написал Августину, теперь возведенному в сан архиепископа, и, как сообщает нам досточтимый Беда, повелел ему не разрушать языческие храмы англосаксов, а лишь убрать из них изображения их богов, окропить стены святой водой, воздвигнуть алтари, положить в них мощи и таким образом превратить эти храмы в христианские церкви; и это не только ради сбережения расходов на постройку новых, но и для того, чтобы людей легче было склонить посещать те места богослужения, к которым они привыкли.

Далее он велит ему как можно более приспосабливать христианское богослужение к языческому, чтобы люди не так сильно были смущены переменой; в частности, он советует ему позволять новообращенным христианам в некоторые праздники убивать и поедать множество быков во славу Бога, как они прежде делали это в честь дьявола. В течение VII века монастыри в огромном множестве были основаны во всех частях Англии, и им завещали богатые пожалования. Чтобы побудить людей избирать монашескую жизнь, начало распространяться нечестивое учение, что «как только кто-либо облачится в монашеское одеяние, все грехи его прежней жизни ему прощаются». Это побудило многих государей и вельмож, у которых грехов не меньше, чем у людей низшего звания, надеть куколь и окончить свои дни в монастырях.

В самом деле, суеверие в разных формах сделало в Англии в VII веке быстрые успехи; среди них можно упомянуть нелепое почитание мощей, которыми духовенство Римской церкви уже некоторое время вело прибыльную торговлю — торговлю, какая возможна только между плутами и глупцами. Мало кто в те дни считал себя в безопасности от козней дьявола, если не носил при себе мощей какого-нибудь святого; и ни одна церковь не могла быть освящена без приличного количества этой священной дряни. Рассказы о снах, видениях и чудесах распространялись духовенством без стыда и принимались мирянами без тени сомнения. Необыкновенные бдения, посты и другие способы терзания тела ради спасения души стали частыми и модными; и начали верить, что паломничество в Рим есть самая прямая дорога на небо.*

Беда, «Послание к Эгберту». Спелман, «Соборы», т. I, с. 99, цит. по Уильяму Джонсу, достопочтенному продолжателю «Новейшей Европы» Рассела, чьим лекциям по церковной истории я обязан многими фактами о развитии папства в Британии. См. лекции XXX–XXXIV, Лондон, 1834.

§ 49. — В VIII веке в Англии, как и в Италии, невежество и суеверие шли вперед быстрыми шагами. Духовенство стало еще более плутоватым и корыстным, а миряне — еще более жалкими и тупыми, чем в любое прежнее время. Одна лишь торговля мощами служит тому обильным доказательством. Монахи ежедневно делали, как они притворялись, открытия драгоценных останков какого-нибудь усопшего святого, которые вскоре обращали в золото и серебро. В этой торговле у них были все возможности, каких только можно желать, подсовывать своим покупателям поддельный товар, ибо мирянам было нелегко отличить зуб или ноготь на ноге святого от зуба или ногтя грешника, пролежавшего в могиле несколько веков.

Место, где покоилось тело Албана, первомученика Британии, как рассказывают, было открыто Оффе, королю Мерсии, в видении в 794 г.! Тело было соответственно извлечено со всей мыслимой пышностью и церемонией в присутствии трех епископов и огромного множества людей всех сословий и помещено в богатую раку, украшенную золотом и драгоценными камнями. Чтобы воздать еще большую честь памяти святого мученика, король Оффа построил величественный монастырь на том месте, где было найдено его тело, и назвал его его именем — монастырь св. Албана; в нем он поместил его останки и одарил его многими землями и привилегиями. Что до характера Оффы, монарха, которому духовенство было обязано этим нелепым образцом благочестивого обмана, достаточно сказать, что его жизнь была обесчещена совершением немалого числа весьма ужасных преступлений; чтобы искупить их, он совершил паломничество в Рим, где щедро тратил деньги на папу и духовенство, добиваясь прощения своих грехов.

В частности, он пожаловал триста шестьдесят пять манкусов (денежных единиц стоимостью по 15 шиллингов 4 пенса каждая), по одному на каждый день года, чтобы папа распорядился ими на некоторые благотворительные и благочестивые цели. Римский первосвященник согласился стать его раздатчиком милостыни, но хитро ухитрился превратить это в ежегодный налог на английский народ и самым властным образом потребовал его как законную дань и знак подчинения королевства Англии Римской церкви. Так рано и так быстро гордые понтифики Рима стремились распространить свое владычество на народы земли.

§ 50. — Мы уже видели на примере Феодора (см. выше, с. 135), как искусно папа сумел расширить и укрепить свою власть в Англии, назначив одну из своих креатур на достоинство архиепископа Кентерберийского, и скоро увидим, что эти надменные прелаты были вполне готовы подражать гордости и самонадеянности тех, кому они первоначально были обязаны своим саном. В 934 г. Кентерберийскую кафедру занимал прелат по имени Одо, который вел себя как примас весьма самовластно, и вот тому достаточный образец. Он издал пастырское послание к духовенству и народу своей провинции (обычно называемое Постановлениями Одо), в котором обращается к ним в таком повелительном тоне: «Строго приказываю и предписываю, чтобы никто не смел налагать никакого налога на имущество клириков, которые суть сыны Божии, а сыны Божии должны быть свободны от всех налогов в каждом королевстве. Если же кто-либо осмелится ослушаться в этом отношении дисциплины церкви, он нечестивее и наглее воинов, распявших Христа. Я ПОВЕЛЕВАЮ королю, князьям и всем, облеченным властью, с великим смирением повиноваться архиепископам и епископам, ибо у них ключи Царства Небесного» и т. д. Если бы этот Одо жил на век или два позже, мы могли бы вполне предположить, что он похитил стрелу из колчана порывистого Гильдебранда.

§ 51. — Из всех примасов Англии никто не обрел большей известности, чем знаменитый святой Дунстан, столь славный, а вернее, столь печально прославленный своим рвением в деле священнического безбрачия и своими мнимыми дивными чудесами. Дунстан, как нам сообщают, родился в лето Господне 925 близ Гластонбери и происходил из почтенной семьи, жившей там. Его отдали в школу, и родители поощряли его усердие к учению, в котором он, как говорят, сделал удивительные успехи, обнаруживавшие выдающиеся способности. Быстро пройдя курс наук, он получил доступ в церковное заведение при знаменитом Гластонберийском аббатстве, где продолжал заниматься науками с похвальным усердием, так что, по-видимому, усвоил все знания, которые были ему доступны.

По уговору дяди приняв монашескую жизнь, он собственными руками вырыл под землей пещеру, или келью, примыкавшую к стене церкви Гластонбери. Она была в пять футов длиной и два с половиной фута шириной и почти достаточной высоты, чтобы человек мог стоять в этом углублении выпрямившись. Единственной ее стеной была дверь, закрывавшая все, а в ней было маленькое отверстие для света и воздуха. Одно из легендарных сказаний, которые использовались для возвышения его славы, показывает, какими уловками он ее добился. В этой пещере Дунстан спал, учился, молился и размышлял, а иногда упражнялся в работе по металлу. Однажды ночью всю округу встревожил ужасный вой, который, казалось, исходил из его обиталища.

Утром люди толпами сбежались узнать причину; он сказал им, что дьявол сунул голову в его окно, чтобы искушать его, пока он раскалял свое изделие, что он схватил его за нос раскаленными щипцами и что шум был ревом Сатаны от боли; и такова была доверчивость века, что простой народ поверил ему и стал чтить затворника за этот удивительный подвиг!

§ 52. — В 941 году слава о святости и чудесах Дунстана была такова, что король пожаловал ему богатое аббатство Гластонбери, древнейшее и вплоть до времен короля Генриха VIII самое знаменитое монашеское учреждение королевства, и позволил ему свободно пользоваться королевской казной для восстановления и украшения обители. Будучи аббатом этого монастыря, Дунстан наполнил его бенедиктинскими монахами: он сам принадлежал к этому ордену и был его самым деятельным и ревностным покровителем. На соседней странице помещен точный и красивый вид развалин Гластонбери-аббатства, где происходили многие из его легендарных чудес. Оно находится в Сомерсетшире, в Англии, и по сей день вызывает глубокий интерес у путешественников и любителей древностей.

От одного точного автора* мы узнаем, что участок, на котором была возведена эта огромная постройка со своими обширными службами, занимал не менее шестидесяти акров и был со всех сторон обнесен высокой стеной из тесаного камня. Главное здание, большая церковь аббатства, состояло из нефа длиной в двести двадцать футов и шириной в сорок пять, хора в сто пятьдесят пять футов и трансепта почти в сто шестьдесят футов; вместе с часовней святого Иосифа Аримафейского, стоявшей с западного конца, длиной в сто десять футов и шириной в двадцать четыре, общая длина здания составляла внушительные пятьсот тридцать футов. К церкви с южной стороны примыкал великолепный крытый двор-клуатр, образующий квадрат со стороной в двести двадцать футов.

В церкви было пять часовен: святого Эдгара, святой Марии, святого Андрея, часовня Богоматери Лоретской и часовня Гроба Господня. Часовня святого Иосифа, главный предмет на гравюре, сохранилась еще довольно хорошо, если не считать крыши и пола, и вызывает восхищение как богатством отделки, так и великой изысканностью замысла. С церковью она сообщалась через просторный портал. Есть также двери с северной и южной сторон: одна украшена цветочным орнаментом, другая очень затейливыми завитками и фигурами. Арки окон полукруглые и украшены ромбовидными, зигзагообразными и зубчатыми профилями; ниже виден ряд членений из переплетенных полукруглых арок, поднимающихся на тонких колонках и тоже украшенных зигзагообразным профилем; в их пазухах помещены розетки, полумесяцы и звезды. В целом это один из самых замечательных памятников древности в мире. (См. гравюру.)

Коллинсон, «История Сомерсетшира».

§ 53. — В 980 году бывший аббат Гластонбери был сделан архиепископом Кентерберийским и, заручившись благосклонностью короля Эдгара, приготовился осуществить великий замысел, который давно обдумывал: заставить светских каноников отослать жен и стать монахами либо изгнать их и поставить на их место бенедиктинских монахов. С этой целью он добился назначения своего близкого друга Освальда на кафедру Вустера, а Этельвольда на кафедру Винчестера: оба прелата сами были монахами и горели самым пылким рвением к возвышению своего ордена. Эта тройка епископов, трое великих поборников монахов и врагов женатого духовенства, принялась теперь всеми возможными средствами, обманом или силой, изгонять женатых клириков из всех монастырей или принуждать их отсылать жен и детей.

Подавляющее большинство предпочло скорее стать нищими и бродягами, нежели согласиться на последнее, и за это монашествующие историки награждают их самыми позорными прозвищами. Чтобы оправдать эти жестокие, тираннические действия, Дунстан и его сообщники выставляли женатое духовенство чудовищами порока за сожительство с женами, превозносили безбрачие как единственное состояние, достойное святости священнического сана, и распространяли в его честь тысячи лживых рассказов о чудесах и видениях. Среди прочих папистских ухищрений были изготовлены полые кресты, или изображения, достаточно большие, чтобы скрыть в них монаха. Когда к ним обращался Дунстан, они чудесным образом начинали говорить человеческим голосом и на глазах у разинувшей рот и изумленной толпы объявляли о страшной вине тех, кто притязает быть священником и в то же время желает быть мужем и отцом.

§ 54. — В 969 году король Эдгар, по-видимому послушное орудие в руках Дунстана, выдал трем прелатам полномочие изгнать женатых каноников из всех соборов и больших монастырей и обещал содействовать им в этом всею своею властью. По этому случаю он произнес пламенную речь, в которой изобразил нравы женатого духовенства в самых отвратительных красках и призвал их приложить все силы вместе с ним, чтобы истребить этих мерзких людей, которые держат жен. В конце речи он обратился к Дунстану так: «Я знаю, о святой отец Дунстан, что ты не поощрял этих преступных обычаев духовенства. Ты убеждал, умолял, грозил. Теперь от слов пора переходить к ударам. Вся власть короны в твоем распоряжении. Тебе помогут твои собратья, достопочтенный Этельвольд и преподобнейший Освальд. Вам троим я поручаю исполнение этого важного дела. Бейте смело; изгоните этих беспорядочно живущих людей из Церкви Христовой и поставьте на их место других, которые будут жить по уставу».

И однако этот яростный поборник целомудрия незадолго до произнесения этой речи сам насильно овладел монахиней, юной девицей знатного рода и редкой красоты. Его святой духовник так возмутился этим, что наложил на него в качестве епитимьи: не носить короны в течение семи лет, построить женский монастырь и всеми силами преследовать женатое духовенство. Странный способ искупить собственную распущенность, лишая других их естественных прав и свобод!

§ 55. — Наконец этот знаменитый святой Дунстан умер в 988 году, и Англия избавилась от одного из самых хитрых и удачливых обманщиков и послушных орудий Рима, каких только видел мир. Если вспомнить, что Дунстан выдавал за истину множество иных чудес, не менее невероятных и нелепых, чем уже упомянутое чудо о том, как он схватил дьявола за нос своими раскаленными щипцами, то этот приговор не покажется чрезмерно суровым. Но так как Дунстан был главным орудием восстановления и распространения монашеских учреждений, благодарные монахи, которые были почти единственными историками тех темных веков, осыпали его самыми безмерными похвалами и изображали величайшим творцом чудес и любимейшим из любимцев неба, какие только жили на свете.

Не говоря о его многочисленных схватках с дьяволом, в которых, как нам рассказывают, он часто жестоко поколачивал этого врага рода человеческого, следующая короткая история, которую его жизнеописатель пересказывает с великим торжеством, даст некоторое представление об изумительном нечестии и бесстыдстве этих монахов, а равно и о не менее изумительной слепоте и легковерии тех несчастных времен. «Удивительнейший, драгоценнейший отец Дунстан, — говорит его жизнеописатель, — чьи совершенства превосходили всякое человеческое воображение, удостоился узреть Матерь Божию и свою собственную мать в вечной славе; ибо перед смертью он был вознесен на небо, чтобы присутствовать на брачном торжестве своей матери с Вечным Царем, которое ангелы справляли сладчайшими и радостными песнопениями. Когда ангелы упрекнули его за молчание в столь великий и столь почетный для его матери час, он оправдался тем, что не знает этих сладостных небесных напевов; но, немного наученный ангелами, он запел такую мелодичную песнь: „О Царь и Владыка народов и т. д.“».

Первоначальным автором этой нечестивой выдумки был сам Дунстан: по мнимом возвращении с этого небесного посещения он призвал монаха, чтобы тот записал небесную песнь с его уст, а наутро все монахи получили приказ выучить ее и петь, тогда как Дунстан громогласно свидетельствовал об истинности видения.

В 1066 году произошло событие, составившее важную эпоху как в гражданской, так и в церковной истории Англии. Это было завоевание ее Вильгельмом Нормандским. Последствия этой памятной перемены для папства в Англии, поскольку они относятся главным образом к следующему периоду, должны быть отложены до одной из последующих глав.

Книга 5. Папство — деспот мира

От восшествия на престол папы Григория VII, 1073 г., до смерти Бонифация VIII, 1303 г.

Глава 1. Жизнь и правление папы Гильдебранда, или Григория VII

§ 1. — Одной из самых необыкновенных личностей на страницах истории и, вероятно, самой заметной фигурой в истории XI века был знаменитый монах Гильдебранд, ныне почитаемый папистами как святой Григорий VII. Он взошел на папский престол в 1073 году, довел притязания папства до высоты, какой оно никогда прежде не знало, объявил себя верховным владыкой над всеми правительствами мира и попытался подчинить своей власти всех императоров, королей и иных земных правителей как своих вассалов и подданных. Этот хитрый и честолюбивый монах задолго до избрания на папский престол сумел приобрести в Риме почти неограниченное влияние, и попытки трех или четырех его предшественников на престоле осуществить свою надменную власть над государями земли следует приписывать главным образом его влиянию и советам. Еще до восшествия папы Виктора II в 1055 году власть Гильдебранда была такова, что народ и духовенство Рима уполномочили его отправиться в Германию и избрать там единолично, своим собственным суждением и от их имени преемника прежнего папы Льва IX. Исполнив это поручение ко всеобщему удовлетворению, он значительно увеличил свою собственную популярность и силу.

Во время правления Виктора от императора Генриха III поступила жалоба, что Фердинанд Испанский принял титул императора, и просьба, чтобы, если Фердинанд немедленно не откажется от этого титула, его отлучили от Церкви, а его королевство подвергли интердикту. Гильдебранд сразу увидел, что это благоприятный случай продвинуть замысел, который он, несомненно, уже составил, а именно привести всех земных государей в подчинение папской власти. Поэтому он убедил папу отправить в Испанию легатов, которые пригрозили Фердинанду громами отлучения и интердикта, если он немедленно не подчинится папским предписаниям и не отречется от титула, который Святой Престол даровал одному лишь Генриху. Испуганный государь был рад сохранить мир с духовными тиранами Рима покорным повиновением их велениям.

§ 2. — Несколько лет спустя Гильдебранд и папа Николай II, избранный в 1059 году, сумели склонить Роберта Гвискара, знаменитого норманнского завоевателя, к тому, чтобы он признал себя вассалом Святого Престола и принес папе присягу на верность. За это папа подтверждал ему владение некоторыми землями, которые тот завоевал и на которые не имели ни малейшего права ни Николай, ни Роберт. Присяга эта приведена кардиналом Барониусом по рукописи из Ватиканской библиотеки в следующих выражениях: «Я, Роберт, милостью Божией и святого Петра герцог Апулии и Калабрии и будущий герцог Сицилии, обещаю платить святому Петру, тебе, папа Николай, моему господину, твоим преемникам или твоим и их нунциям двенадцать денье павийской монеты с каждой упряжки волов в знак признания всех земель, которыми я сам владею и обладаю или которые отдал во владение и обладание кому-либо из ультрамонтанов; и эту сумму я, мои наследники и преемники будем ежегодно выплачивать в пасхальное воскресенье тебе, папа Николай, моему господину, и твоим преемникам. Да поможет мне Бог и эти святые Его Евангелия».

Когда Роберт принес эту присягу, папа признал его законным герцогом Апулии и Калабрии, утвердил за ним и его преемниками навечно владение этими областями, пообещал таким же образом утвердить за ним владение Сицилией, как только он покорит этот остров, и, вложив ему в правую руку знамя, объявил его вассалом Апостольского Престола и знаменосцем святой Церкви. С этого времени Роберт именовал себя «dux Apuliae et Calabriae et futurus Siciliae», то есть «герцог Апулии и Калабрии и будущий герцог Сицилии».

Лев Остийский, кн. II, гл. 16.

§ 3. — Вскоре после избрания папы Николая, и вероятно по совету Гильдебранда, был издан важный указ о порядке избрания будущих пап. До его времени не существовало твердых правил, точно определявших, кто избирает пап: их выбирало все римское духовенство, знать, горожане и собрание народа. Последствием того, что в избрании участвовала столь пестрая и враждующая между собой толпа, были частые распри и смуты, порой сопровождавшиеся кровопролитием, из-за столкновений различных соперничающих партий: каждая старалась обеспечить избрание своего любимого кандидата на честь стать преемником святого Петра и наместником Бога на земле. Чтобы предотвратить подобные беспорядки в будущем, а также чтобы усилить власть высшего духовенства в Риме, Николай издал указ, по которому право избрания папы отныне принадлежало кардиналам-епископам (cardinales episcopi) и кардиналам-клирикам, или пресвитерам (cardinales clerici).

Под кардиналами-епископами следует понимать семь епископов, принадлежавших к городу и области Рима, которых Николай в том же указе называет епископами той же провинции (comprovinciales episcopi); а под кардиналами-клирикам разумеются священнослужители двадцати восьми римских приходов, или провинциальных церквей. Они должны были впредь составлять коллегию выборщиков и с тех пор стали называться коллегией кардиналов, в новом и необычном значении этого слова, что и есть, собственно, начало этого сана в его нынешнем смысле.

В те века епископов обычно рукополагал митрополит, но (говоря напыщенным и высокопарным языком папского эдикта) «поскольку Апостольский престол не может быть подчинен никакому высшему лицу или митрополиту, кардиналы-епископы непременно должны исполнять должность митрополита и возводить избранного понтифика на вершину апостольского величия и владычества».

«Quia sedes apostolica super se metropolitanum habere non potest; cardinales episcopi metropolitani vice procul dubio fungantur, qui electum antistitem ad apostolici culminis apicem provehant» («Поскольку Апостольский престол не может иметь над собой митрополита, кардиналы-епископы несомненно должны исполнять должность митрополита и возводить избранного предстоятеля на вершину апостольского величия»). (Эдикт Николая, у Балюза, IV, 62.)

Все остальное духовенство, какого бы чина и звания оно ни было, а вместе с ним и народ были прямо отстранены от права голоса при избрании понтифика, хотя им оставили так называемый отрицательный голос, и их согласие требовалось для утверждения того, что сделали другие. Вследствие этого нового установления кардиналы стали играть главную роль при избрании нового понтифика; впрочем, долгое время они встречали сильное противодействие как со стороны священнических чинов, так и со стороны римских граждан, которые то беспрестанно требовали обратно свои древние права, то злоупотребляли тем преимуществом, которое у них еще оставалось: утверждать своим одобрением и согласием избрание каждого нового папы.

В следующем столетии всем этим спорам положил конец Александр III. Ему посчастливилось завершить и довершить то, что Николай лишь начал: ровно через сто лет после постановления Николая он передал коллегии кардиналов и закрепил за ней исключительное право избирать пап и лишил народ и остальное духовенство права возражать против выбора кардиналов, которое оставило им постановление папы Николая.

Чтобы утишить смуты, вызванные этими мерами, папы в разное время вводили в коллегию кардиналов новых лиц, а в последующие века вхождение в этот высокий чин облаченных в пурпур прелатов, получение кардинальской шапки, считалось, после папского престола, высшей целью римско-католического священнического честолюбия и к тому же необходимой ступенью для всех, кто домогался сана верховного понтифика, ибо папой может быть избран только кардинал.

См. ученое рассуждение о кардиналах у Мосгейма, XI век, ч. II.

§ 4. — Наконец, в 1073 году сам Гильдебранд был избран папой и принял имя Григория VII; его избрание утвердил император Генрих IV, к которому для этого были посланы послы. Правда, этот государь вскоре имел причину раскаяться в согласии, данном на избрание, которое оказалось столь пагубным для его собственной власти, столь роковым для интересов и свобод Церкви и столь вредным вообще для суверенитета и независимости королевств и империй. Гильдебранд был человеком необыкновенного дарования; его честолюбие в замыслах самых трудных предприятий равнялось его ловкости в их осуществлении. Проницательный, хитрый и бесстрашный, он был человеком, от чьего взора ничто не могло укрыться, чьи уловки никто не мог расстроить и чью смелость ничто не могло устрашить; высокомерный и надменный сверх всякой меры, упрямый, стремительный и неуступчивый, он жадным взором смотрел на вершину всемирной власти и взбирался на крутой подъем с неослабным пылом и непобедимым упорством; лишенный всяких правил и чуждый всякого благочестивого и добродетельного чувства, он почти не знал сдержки в своих дерзких стремлениях ни от велений религии, ни от укоров совести.

Таков был нрав Гильдебранда, и его поведение во всем ему соответствовало: едва он очутился на папском престоле, как явил миру самые омерзительные признаки своего тиранического честолюбия. Не довольствуясь расширением власти и умножением богатства Римской кафедры, он неутомимо трудился над тем, чтобы подчинить всю вселенскую Церковь деспотическому управлению и произвольной власти одного лишь понтифика, уничтожить юрисдикцию, которую до того времени осуществляли короли и императоры над различными чинами духовенства, и отстранить их от всякого участия в управлении церковными доходами и в их распределении. Более того, этот неистовый понтифик пошел еще дальше и нечестиво попытался подчинить своей власти императоров, королей и князей земных и сделать их владения данниками Римской кафедры.

§ 5. — Замыслы Гильдебранда, или Хельбранда (Hellbrand, т. е. «адское пламя»), как его за безумное честолюбие справедливо прозвали, не ограничивались созданием абсолютной и вселенской монархии в Церкви; они были направлены и на установление столь же обширной и деспотической монархии светской, и этот честолюбивый понтифик, составив свод церковных канонов для управления Церковью, ввел бы и новый кодекс политических законов, если бы ему позволили исполнить задуманный план. Его цель, говорит Мосгейм, состояла в том, чтобы связать узами верности и подданства святому Петру, т. е. римским понтификам, всех королей и князей земли и учредить в Риме ежегодное собрание епископов, которое разрешало бы споры, возникающие между королевствами или суверенными государствами, рассматривало бы права и притязания государей и определяло бы судьбу народов и империй.

Властный понтифик не вполне достиг своих честолюбивых целей: ведь если бы успех равнялся замыслу, все королевства Европы были бы ныне данниками Римской кафедры, а их государи — воинами или вассалами святого Петра в лице его мнимого наместника на земле. Но хотя важнейшие его замыслы не удались, многие из его попыток увенчались благоприятным исходом: со времени его понтификата облик Европы заметно изменился, а права императоров и других суверенных государей были сильно уменьшены. Особенно при правлении Григория императоры были лишены привилегии утверждать своим согласием избрание римского понтифика, привилегии немалой важности, которую они так и не вернули. (Мосгейм, т. II, с. 484.)

§ 6. — Борьба, которую Григорий вел несколько лет с несчастным императором Генрихом IV, служит поучительным пояснением к глубоко продуманным планам этого в высшей степени властного и честолюбивого папы. Вскоре после своего избрания Григорий узнал, что Соломон, король Венгрии, низложенный своим братом Гейзой, бежал к Генриху под защиту и возобновил оммаж Венгрии империи. Григорий, покровительствовавший Гейзе, возмутился этим актом покорности и написал Соломону в письме: «Вы должны знать, что Венгерское королевство принадлежит Римской церкви; и знайте, что вы навлечете на себя гнев Святого Престола, если не признаете, что держите свои владения от папы, а не от императора!» Это самонадеянное заявление и пренебрежение, с каким оно было встречено, довели ссору между империей и Церковью до кризиса. Оно было адресовано Соломону, но предназначалось Генриху. И если Григорий не мог добиться своего одним путем, он решил добиться другим: он вновь выдвинул притязание на инвеституру, для которого у него было более благовидное основание; а так как этот спор и его последствия заслуживают особого внимания, мы кратко расскажем о происхождении и истории этой затянувшейся распри между папой и императорами.

§ 7. — Инвеститура епископов и аббатов, несомненно, началась в то время, когда европейские императоры, короли и князья стали жаловать духовенству некоторые земли, угодья, леса, замки и т. п. По законам тех времен, законам, которые остаются в силе и поныне, никто не считался законным владельцем земель или поместий, полученных от императоров или других государей, пока не являлся ко двору, не приносил присягу на верность своему государю как верховному собственнику и не получал из его рук торжественного знака, которым право на пожалованное имущество передавалось ему. Так утверждались знать и те, кто отличился воинскими подвигами, во владениях, которыми они были обязаны щедрости своих государей. Но обычай облекать епископов и аббатов кольцом и посохом, которые суть знаки священного служения, гораздо более позднего происхождения и был введен тогда, когда европейские императоры и государи присвоили себе власть отдавать, кому пожелают, епископства и аббатства, остававшиеся вакантными в их владениях, и даже продавать их тому, кто больше заплатит.

Когда эта власть была однажды узурпирована королями и князьями Европы, они сначала утверждали епископов и аббатов в их достоинствах и владениях с теми же формами и обрядами, какие применялись при облечении графов, рыцарей и прочих в их феодальные держания, даже посредством письменных договоров и обряда вручения им жезла или ветви. И этот обычай облекать духовенство и мирян одними и теми же обрядами, без сомнения, сохранился бы, если бы духовенство, которому первоначально принадлежало право избирать епископов и аббатов, не обошло искусно узурпацию императоров и других государей при помощи следующей уловки. Когда умирал епископ или аббат, те, кто считал себя вправе заместить освободившееся место, немедленно избирали кого-либо из своего чина на место покойного и заботились о том, чтобы его без промедления рукоположили.

Когда рукоположение совершалось, государь, рассчитывавший на выгоду от продажи опустевшего бенефиция или на удовольствие отдать его кому-нибудь из своих любимцев, принужден был отказаться от своей затеи и согласиться на избрание, которое обряд рукоположения делал необратимым. Но как только императоры и государи заметили эту хитрость, они обратили свое внимание на средства, наиболее пригодные для того, чтобы сделать ее бесполезной и сохранить за собой драгоценную привилегию, которую они узурпировали. С этой целью они повелели, чтобы как только епископ скончается, его кольцо и посох отправлялись к государю, в чью юрисдикцию входила его епархия.

Ибо именно торжественная передача кольца и посоха покойного новому епископу окончательно утверждала его избрание, и этот обряд был существенной частью его рукоположения; поэтому, когда эти два знака епископского достоинства находились в руках государя, духовенство не могло рукоположить того, кого оно своими голосами назначило на опустевшую кафедру.

Так их уловка была расстроена, ибо всякое избрание, не подтвержденное обрядом рукоположения, могло быть законно признано недействительным и отвергнуто; да и сам епископ не имел права исполнять никаких епископских обязанностей до совершения этого важного обряда. Поэтому, как только епископ испускал последний вздох, городской магистрат, в котором тот проживал, или правительство провинции завладевало его кольцом и посохом и отсылало их ко двору.* Император или государь отдавал вакантную кафедру тому, кого избрал, вручая ему эти два знака епископского служения, после чего новый епископ, облеченный таким образом своим государем, отправлялся к своему митрополиту, которому надлежало совершить обряд рукоположения, и передавал ему кольцо и посох, полученные от государя, чтобы получить их вновь из его рук и таким образом вдвойне утвердиться в своем священном сане. Из этого рассказа видно, следовательно, что каждый новый епископ и аббат получал кольцо и посох дважды: один раз из рук государя и один раз из рук епископа-митрополита, которым они были рукоположены.

«Вскоре после этого кольцо с пастырским жезлом Бременского епископа было доставлено ко двору. В то время церкви не имели свободного избрания ... но когда какой-либо предстоятель вступал на путь всякой плоти, начальники того города тотчас отсылали кольцо и пастырский жезл во дворец, и так королевской властью, по совещании с придворными, осиротевшему народу назначался подходящий прелат ... Спустя же несколько дней кольцо и пастырский жезл Бамбергского епископа также были отосланы господину императору. Услышав об этом, многие знатные люди стекались ко двору, пытаясь добыть себе одно из них мольбой или деньгами». (Эббон, «Жизнь Оттона, епископа Бамбергского», кн. I, § 8, 9, в «Деяниях святых», месяц июль, т. I, с. 426.)

Полное и ученое рассуждение об инвеституре см. у Мосгейма, т. II, с. 494–503, со ссылками на первоисточники и выдержками из них.

§ 8. — Зная нрав Григория VII, нечего удивляться, что ему было трудно терпеть такое поведение императоров, закреплявших за собой право утверждать избрание епископов обрядом облечения их кольцом и посохом. Поэтому мы видим, что в 1075 году Григорий созвал в Риме собор, на котором отлучил от Церкви некоторых любимцев Генриха и провозгласил торжественную «анафему, или проклятие, на всякого, кто примет инвеституру епископства или аббатства из рук мирянина, а равно и на тех, кем эта инвеститура будет совершена». Это постановление, несомненно, метило главным образом в императора, который упорно настаивал на своем мнимом праве инвеституры, каким пользовались его предшественники.

Так как Генрих продолжал пренебрегать папским постановлением, Григорий послал двух легатов, чтобы вызвать его к себе как преступника, ибо он по-прежнему раздавал инвеституры вопреки апостольскому постановлению; при этом легаты добавили, что если он откажется повиноваться Церкви, ему следует ожидать отлучения и низложения. Возмущенный этим высокомерным посланием от того, кого он считал своим вассалом, Генрих выпроводил легатов с очень малыми церемониями и созвал в Вормсе собрание всех германских князей и высших духовных лиц; после зрелого обсуждения они заключили, что Григорий, захватив престол святого Петра недозволенными путями, заразил Церковь Божию многими новшествами и злоупотреблениями и отступил от долга перед своим государем в нескольких позорных попытках, а потому император, в силу верховной власти, полученной от его предшественников, должен лишить его сана и поставить на его место другого.

§ 9. — Генрих немедленно отправил в Рим посла с официальным актом о низложении Григория; тот, в свою очередь, созвал собор, на котором присутствовало сто десять епископов, и они единодушно решили, что папа имеет справедливое основание низложить Генриха, освободить от присяги на верность, которую князья и государства принесли ему, и запретить им под страхом отлучения всякие сношения с ним. И этот приговор тотчас был обрушен на императора и его приверженцев. «Именем Всемогущего Бога и вашей властью, — сказал Григорий, обращаясь к членам собора, — я запрещаю Генриху, сыну нашего императора Генриха, управлять Тевтонским королевством и Италией; я освобождаю всех христиан от присяги на верность ему; и я строжайше запрещаю всем служить ему или сопровождать его как короля». Так, говорит Галлам, Григорий VII стяжал славу превзойти всех своих предшественников и изумить человечество актом дерзости и честолюбия, которого едва ли могли превзойти самые соревнующиеся из его преемников.

Первыми порывами души Генриха при вести об этом обличении были негодование и гнев. Но, подобно другим неопытным и введенным в заблуждение государям, он ошибся в расчете на свои силы. Давно подготовленный заговор, во главе которого стояли герцоги Швабский и Каринтийский, начал обнаруживаться; одних отчуждили от него его пороки, другие ревновали к его роду; мятежные саксы ободрились; епископы, запуганные отлучениями, отошли от него; и он внезапно оказался почти в одиночестве посреди собственных владений. Брошенный всеми, он в испуге прибегнул к жалкому средству. Он перешел Альпы с открыто объявленным намерением покориться и просить у папы отпущения.

Григорий находился в Каноссе, крепости близ Реджо, принадлежавшей его верной приверженице, графине Матильде. (1077 г.) Стояла зима необычайной суровости. Императора впустили, без стражи, во внешний двор замка, и три дня подряд, с утра до вечера, он оставался там в шерстяной рубахе и босой, а Григорий, запершись с нежной и любящей графиней, отказывался допустить его к себе. (См. гравюру.) Наконец, проведя три дня в студеный январский месяц босым и голодным, смиренный император был допущен во дворец и удостоен величайшей чести — поцеловать папскую туфлю! Надменный понтифик соизволил даровать ему отпущение, но лишь на условии, что тот явится в назначенный день, чтобы узнать решение папы, будет ли он возвращен на свое королевство или нет, а до тех пор папа запретил ему носить знаки королевского достоинства и исполнять королевские обязанности. Опьяненный своим торжеством, Григорий теперь считал себя владыкой и господином всех коронованных голов христианского мира и хвалился в своих письмах, что его долг — «сломить гордыню королей!»

§ 10. — Малодушное поведение императора вызвало негодование значительной части знати и прочих подданных империи, и они, вероятно, действительно низложили бы его, если бы он не смягчил их гнев тем, что нарушил свое обещание, данное властному понтифику, и тотчас вновь принял титул и знаки королевской власти. Ломбардские князья особенно не могли простить ни унизительной покорности Генриха, ни высокомерной дерзости Григория. Началась кровопролитная война между внутренними германскими врагами Генриха, которых возглавлял Рудольф, герцог Швабский, коронованный ими в Майнце в качестве императора в силу папского приговора о низложении, с одной стороны, и ломбардскими князьями, которые, побуждаемые состраданием к униженному монарху и негодованием на властолюбивого папу, сплотились вокруг императора, с другой.

Так как исход этой войны некоторое время казался весьма сомнительным, Григорий принял вид нейтралитета, притворно выражал недовольство тем, что Рудольф был коронован в императоры без его приказа, и заявлял о своем намерении признать того из соперников, кто окажется наиболее покорным Святому Престолу. Но Генрих уже слишком хорошо узнал нрав папы Григория, чтобы много полагаться на его великодушие, и потому с обновленным мужеством и энергией двинулся против своих врагов и одержал над ними победы в нескольких сражениях, пока Григорий, не видя надежды на покорность, не разразился вторым приговором об отлучении против него, одновременно подтвердив избрание Рудольфа, которому послал золотую корону с таким известным стихом, одинаково высокомерным и ребяческим:

«Скала дала Петру, Петр дал диадему Рудольфу».

Это пожалование сопровождалось также пророческой анафемой против Генриха, столь дикой и непомерной, что невольно сомневаешься, чем она продиктована: исступлением или священническим расчетом. Лишив его силы в бою и осудив на вечное безуспешие, она завершается следующим примечательным обращением к св. Петру и св. Павлу: «Дайте всем людям почувствовать, что, ПОСКОЛЬКУ ВЫ МОЖЕТЕ СВЯЗЫВАТЬ И РАЗРЕШАТЬ ВСЕ НА НЕБЕСАХ, ВЫ МОЖЕТЕ ТАКЖЕ НА ЗЕМЛЕ ОТНИМАТЬ У КАЖДОГО ИЛИ ДАВАТЬ КАЖДОМУ ПО ЗАСЛУГАМ ИМПЕРИИ, КОРОЛЕВСТВА, КНЯЖЕСТВА. ПУСТЬ ЖЕ КОРОЛИ И ГОСУДАРИ ЭТОГО ВЕКА НЕМЕДЛЕННО ПОЧУВСТВУЮТ ВАШУ СИЛУ, ЧТОБЫ НЕ ПОСМЕЛИ ПРЕНЕБРЕГАТЬ ПОВЕЛЕНИЯМИ ВАШЕЙ ЦЕРКВИ; ПУСТЬ ВАШ СУД СВЕРШИТСЯ НАД ГЕНРИХОМ ТАК СКОРО, ЧТОБЫ НИКТО НЕ СОМНЕВАЛСЯ, ЧТО ОН ПАЛ ВАШЕЙ РУКОЙ, А НЕ ПО СЛУЧАЙНОСТИ». Так папство приняло теперь облик деспота всего мира.

§ 11. — Прежде чем перейти к рассказу о других доказательствах решимости папы Григория подчинить своей неограниченной власти все царства мира и их государей, мы закончим дело Генриха, кратко изложив дальнейшую судьбу этого замечательного человека. Надеясь оградить себя от последствий второго отлучения, император созвал собор в Бриксене, в Тироле. Собор постановил, что Гильдебранд своим дурным поведением и мятежом сделал себя недостойным папского престола, и избрал вместо него Гиберта, архиепископа Равеннского, принявшего имя Климента III. Тот был в конце концов посвящен в Риме, но романисты не числят его в ряду пап. Несмотря на временное торжество Генриха над папской тиранией, он в итоге стал ее жертвой.

После смерти Григория его преемники, Урбан II и Пасхалий II, не в силах простить или забыть его мятеж против Святого Престола, соблазнили двух сыновей несчастного императора, сперва Конрада, а затем Генриха, поднять оружие против отца. Пасхалий, достойный преемник Гильдебранда, после смерти Конрада подстрекнул юного Генриха к восстанию против отца под предлогом защиты дела православных, утверждая, что тот обязан взять бразды правления в свои руки, ибо не может признавать ни королем, ни отцом человека, отлученного от Церкви.* Напрасно император употреблял все отеческие увещания, чтобы удержать сына от крайностей: разрыв становился все шире, и обе стороны готовились доверить решение мечу.

Но сын, опасаясь военного превосходства отца и полагаясь на его нежность, прибегнул к хитрости столь же низкой, сколь и действенной. Он неожиданно бросился к ногам императора и просил прощения за свое непочтительное поведение, которое объяснял советами злых наставников. Вследствие этого покаяния он был тотчас же принят в милость, и император распустил свое войско. Неблагодарный юноша тут же открыл свое вероломное сердце: он приказал заключить отца под стражу, а сам созвал сейм из своих сообщников, на котором председательствовал папский легат. Сейм повторил приговор об отлучении императора Генриха IV, который был немедленно низложен, а отцеубийца-узурпатор Генрих V провозглашен императором вместо него.

Дитмар, «История борьбы между империей и священством».

§ 12. — После свершения этого противоестественного деяния два достойных слуги Церкви, архиепископы Майнцский и Кельнский, весьма охотно взялись за приятное поручение явиться к старому императору и потребовать у него корону и прочие регалии. Несчастный монарх умолял их не становиться пособниками тех, кто неблагодарно сговорился погубить его, но, найдя их неумолимыми, удалился и облачился в свои царские одежды; затем, вернувшись в покой, который он оставил, и сев на государев престол, он повторил свое увещание такими словами: «Вот знаки того царского достоинства, которым мы были облечены Богом и князьями империи. Если вы настолько пренебрегаете гневом небес и вечным позором в глазах человечества, что готовы поднять насильственные руки на своего государя, вы можете совлечь их с нас. Мы не в состоянии защищаться».

Эта речь произвела на бесчувственных прелатов не больше действия, чем прежняя: они тотчас сорвали корону с его головы и, стащив его с кресла, силой сняли с него царские одежды. Пока они были этим заняты, Генрих воскликнул, и слезы текли по его почтенным щекам: «Боже великий! Ты Бог отмщения и воздашь за это поругание. Я грешен, признаю, и заслужил такой позор безрассудствами моей юности; но Ты не преминешь покарать этих изменников за клятвопреступление, дерзость и неблагодарность». До такой степени нищеты довела этого несчастного государя жестокость его сына, что, лишенный самого необходимого для жизни, он просил епископа Шпейерского, который был обязан ему своим саном, дать ему место каноника для пропитания, говоря, что способен исполнять обязанности певчего или чтеца.

Получив отказ в этой смиренной просьбе, он обливался слезами и, обратившись к присутствующим, сказал с глубоким вздохом: «Друзья мои, сжальтесь хотя бы над моим положением, ибо коснулась меня рука Господня!» Но рука человеческая, по крайней мере, тяготела над ним тяжко, ибо он не только нуждался, но и находился в заточении.

Вскоре после смерти этого несчастного и глубоко удрученного старца его бесчеловечный сын Генрих V оказался настолько порочен, что довершил папскую месть варварским и лицемерным поступком: он выкопал мертвое тело бедного старого отца из освященной земли в соборе Шпейера и велел с позором бросить его в пещеру в том же городе. Такова папская нравственность, такова ужасная месть, которой антихристианский Рим в те дни своей славы карал всех, кто противился его власти или не повиновался его велениям!*

Расселл, «Новая Европа», ч. I, письмо 22.

Глава 2. Жизнь Григория VII (продолжение). Другие примеры его тирании и узурпации

§ 13. — Жизнь Гильдебранда изобилует примерами его высокомерной наглости и тирании над земными государями и народами, почти столь же гнусными, как рассказанная выше история его обращения с Генрихом IV. Мы приведем несколько таких примеров по Бауэру, на основании источников, указанных внизу страницы. Не довольствуясь тем, что он по своему произволу свергал и ставил государей, королей и императоров, Григорий, как царь царей, монарх мира и единственный господин всей земли, духовный и светский, притязал на верховную власть над всеми королевствами Европы как некогда принадлежавшими св. Петру, чье право неотчуждаемо. Так, узнав в самом начале своего понтификата, что граф Эвул, человек богатый и могущественный, замыслил отвоевать земли, захваченные маврами в Испании, и набирает для этого войско, он послал к нему кардинала Гуго, по прозвищу Белый, чтобы объявить, что Испания принадлежала св.

Петру еще до завоевания ее маврами; что, хотя неверные покорили эту страну и владели ею долгие годы, право св. Петра сохраняет силу, ибо против этого апостола и его Церкви нет давности; и что он, как верховный сеньор всего королевства, не только одобряет замысел графа, но и жалует ему все места, которые тот отвоюет у варваров, с условием, чтобы он держал их от св. Петра и его Престола. В письме, написанном им в то время и адресованном всем, кто склонен был принять участие в изгнании сарацин из Испании, он запрещает входить в эту страну тем, кто не намерен держать от св. Петра любые приобретения, какие он сделает, ибо он предпочел бы, чтобы она оставалась в руках неверных, нежели чтобы святая римская и вселенская Церковь была лишена своего бесспорного права собственными детьми;* то есть он предпочитал, чтобы христиане в Испании по-прежнему оставались под тяжким игом этих неверных, чем были освобождены от него государем, не приносящим оммажа Апостольскому Престолу как вассал.

Это письмо, помеченное последним днем апреля 1073 г. и, следовательно, написанное через несколько дней после его избрания, показывает, какие чувства принес Григорий с собой на папскую кафедру. Четыре года спустя он снова написал королям и князьям Испании, возобновляя свои притязания на их королевства и княжества как на принадлежавшие его Престолу в то время, когда их захватили сарацины, и требуя от держателей этих земель уплаты дани, которую они должны св. Петру как своему верховному господину.†

Григорий, кн. I, письмо 7.

Григорий, кн. IV, письмо 28.

§ 14. — Что касается королевства Франции, Григорий утверждал, что некогда каждый дом в этом королевстве платил св. Петру, как своему отцу и пастырю, не менее одного пенни в год, и что эта сумма по приказу Карла Великого ежегодно собиралась в Пюи-ан-Веле, в Аахене и в Сен-Жиле. В подтверждение этого обычая папа ссылается на установление того императора, хранящееся, по его словам, в архивах церкви св. Петра. Но так как этого установления нигде более нельзя найти, его повсеместно считают подделкой, а некоторые даже полагают, что подделал его сам Григорий. Как бы то ни было, он приказал своим легатам во Франции взыскивать эту сумму и настаивать, чтобы ее платили все без исключения в знак подчинения св. Петру и его Престолу.‡

Законный государь Венгрии Соломон, изгнанный с престола своим двоюродным братом Гейзой, обратился к императору, на сестре которого он был женат, и был им возвращен в свое королевство с условием, что будет держать его от императора как его вассал. Едва Григорий узнал об этом, он написал Соломону, объявляя королевство Венгерское принадлежащим св. Петру, которому оно, по его утверждению, было отдано Стефаном, первым христианским королем этой страны. «Старейшины вашей страны, — говорил он в письме к королю, — сообщат вам, что королевство Венгерское есть достояние святой Римской церкви; что король Стефан при своем обращении предложил его св. Петру; и что император Генрих, святой памяти, завоевав страну, послал копье и корону, знаки царской власти, к телу св. Петра. Если же правда, что вы согласились держать свое королевство от короля германцев, а не от св. Петра, то вы скоро почувствуете последствия праведного негодования апостола, ибо мы, его слуги и служители, не можем смиренно терпеть, чтобы честь, подобающую ему, была отнята у него и отдана другим».§ Соломон был вновь изгнан Гейзой, и Григорий истолковал это как приговор за несправедливость, причиненную св.

Петру, объявив узурпатору, что князь апостолов отдал королевство ему, ибо Соломон утратил всякое право на него, восстав против святой Римской церкви и принеся королю Германии ту дань почтения, которая причиталась только ей и ее основателю.* Гейза, получив таким образом поддержку папы в своей узурпации, держал королевство Венгерское до самой смерти, последовавшей в 1077 г. Ему наследовал Владислав, который, чтобы избежать смут, какие, как он понимал, папа станет поднимать и разжигать среди его подданных, если он не будет держать королевство от него, тотчас признал себя его вассалом, заявив, что обязан своей властью Богу и, после Него, одному лишь св. Петру, чьи повеления всегда будет охотно исполнять, когда они будут возвещены ему преемниками св. Петра на Апостольском престоле.

Григорий, кн. II, письмо 13.

Григорий, кн. II, письмо 2.

§ 15. — Два острова, Корсику и Сардинию, он объявлял патримонием св. Петра, утверждая, что они были некогда отданы Апостольскому престолу неведомо когда и неведомо кем. Поэтому, едва он услышал, что христиане одержали на Корсике значительные победы над сарацинами и отвоевали большую часть острова, он послал легата управлять отвоеванными землями как владениями своего Престола, дабы ободрить христиан в столь похвальном предприятии и заверить их, что он будет помогать им изо всех сил как людьми, так и деньгами, пока они не покорят весь остров, при условии, что они обяжутся возвратить его законному владельцу, св. Петру.†

Чтобы подчинить Далмацию Римскому престолу, Григорий пожаловал титул короля Деметрию, герцогу этой страны, обязав его при этом принести присягу верности ему и его преемникам на престоле св. Петра. Эту присягу легат папы потребовал при вручении герцогу от имени папы знамени, меча, скипетра и царского венца. Новый король в то же время обещал ежегодно в день Пасхи выплачивать святому папе Григорию и его законно избранным преемникам, как верховным господам королевства Далмации, двести серебряных монет; помогать им, когда потребуется, изо всех сил; принимать, содержать и слушаться их легатов; не разглашать тайн, которые они ему доверят, но во всех случаях вести себя так, как подобает истинному сыну святой Римской церкви и верному вассалу Апостольского престола.‡

Деметрий был в то время королем Руси, и когда его сын приехал в Рим поклониться гробницам апостолов, Григорий сделал его соправителем отца в королевстве, потребовав при этом, чтобы тот принес присягу верности св. Петру и его преемникам. Этот шаг папа выдавал за предпринятый по просьбе сына, который, как он говорил, обратился к нему, желая получить королевство от св. Петра и держать его как дар этого апостола. Папа добавил в письме к королю, что исполнил просьбу его сына, не сомневаясь, что она будет одобрена им и всеми вельможами его королевства, поскольку князь апостолов отныне будет смотреть на их страну и защищать ее как свою собственную.*

Барониус, под 1076 г.

Григорий, кн. II, письмо 74.

Властолюбивые замыслы этого надменного понтифика имели меньше успеха в Англии, чем в любой другой стране. Вильгельм Завоеватель был государем большого духа и решимости, крайне ревнивым к своим правам и упорно отстаивавшим прерогативы, которыми он пользовался как суверенный и независимый монарх. Когда Григорий написал ему письмо, требуя недоимки по пенсу св. Петра и вместе с тем призывая его принести оммаж за королевство Англию как за лен Апостольского престола, Вильгельм удовлетворил первое требование, но отверг второе с дерзким упорством, заявив, что держит свое королевство только от своего Бога и от собственного меча.†

О письме Вильгельма см. Кольер, «Церковная история», в «Собрании документов» в конце первого тома, с. 713, № 12. «Твой легат Губерт, — пишет король Вильгельм дерзкому понтифику, — призвал меня принести клятву верности тебе и твоим преемникам и подумать получше о деньгах, которые мои предшественники имели обыкновение посылать Церкви. Одно я принял, другого не принял. Клясться в верности я не пожелал и не желаю» и т. д.

§ 16. — Господин Бауэр приводит сходные примеры высокомерных притязаний Григория по отношению к государям Дании, Польши, Саксонии, а также различных итальянских княжеств, которых духовный тиран принудил признать себя его вассалами. Но приведенного выше, безусловно, достаточно, чтобы показать всеобъемлющее честолюбие этого понтифика и его твердый замысел свести все королевства в одну обширную монархию, государем и главой которой был бы князь апостолов.

«Григорий был, — замечает тот же историк, — человеком, если воздать ему должное, самых необыкновенных дарований, самых редких способностей, как природных, так и приобретенных, и имел бы по меньшей мере не меньшее право на прозвание Великого, чем Григорий или Лев, если бы, движимый честолюбием, какого мир прежде не знал, он не употребил грубо эти великие таланты на самые злые цели: на установление ничем не сдерживаемой тирании над человечеством, на то, чтобы сделаться единственным господином, духовным и светским, над всею землею и тем самым единственным распорядителем не только всех церковных званий и должностей, но и империй, государств и королевств. Что он не имел в виду ничего меньшего, достаточно ясно видно из всего его поведения, из его писем и из известного сочинения под названием „Диктат папы“, содержащего его правила».‡ Это сочинение, которое находится в 55-м письме второй книги посланий Григория, содержит его двадцать семь знаменитых положений, среди которых следующие:

Бауэр, «Жизнь Григория VII».

Один лишь римский понтифик по праву должен именоваться вселенским епископом.

Никто не должен жить в одном доме с лицами, отлученными папой.

Только папа может носить императорские знаки отличия.

Все государи должны целовать его стопу и оказывать эту почесть ему одному.

Ему дозволено низлагать императоров.

Никакой вселенский собор не должен быть созван без его повеления.

Его приговора никто не может отменить, а он может отменить все прочие приговоры.

Его не должен судить никто.

Никто не должен дерзать осуждать того, кто апеллирует к Апостольскому престолу.

Римская церковь никогда не заблуждалась и, по Писанию, никогда не будет заблуждаться.

Он может низлагать и восстанавливать епископов, не созывая синода.

Папа может освобождать подданных от присяги верности, принесенной дурному государю.

§ 17. — Подлинность этих изречений Гильдебранда, как их называют, засвидетельствована несколькими самыми известными римско-католическими писателями: Гардуэном, Барониусом, Люпусом и другими. Кардинал Барониус (под 1076 г.) не только признает подлинность этих положений, но и говорит, что та же доктрина была принята в Римской церкви вплоть до его времени (около 1609 г.). Его слова таковы: «Эти положения до сего дня были приняты в обиходе Католической церкви». Люпус, другой римский писатель, дал на них пространный комментарий и считает их одновременно подлинными и священными.* Впрочем, были ли они написаны в нынешнем виде самим Григорием или извлечены каким-то другим автором из его посланий, как, по-видимому, полагает Мосгейм, — дело сравнительно малой важности. Вся жизнь этого надменного и властного духовного и светского деспота доказывает, что он верил в эти принципы и действовал согласно им. В посланиях Григория он не раз предпринимает обстоятельную защиту учения о том, что все земные правительства, народы, государи и правители подчинены папе, и, сославшись на несколько случаев, в которых, по его утверждению, это подчинение уже было признано и осуществлялось прежде, он переходит к его доказательству следующими доводами:

Люпус, «Примечания и рассуждения о соборах», т. IV, с. 164.

(1) Апостольский престол получил от нашего Спасителя власть судить дела духовные и, следовательно, власть судить дела светские, которая есть власть низшей степени.

(2) Когда наш Спаситель сказал св. Петру: «Паси овец моих», когда Он дал ему власть вязать и решить, Он не сделал исключения для королей.

(3) Епископское достоинство установлено Богом, королевское же есть выдумка людей и обязано своим происхождением гордости и честолюбию. Поэтому, как епископы выше королей, так и выше всех прочих людей, они могут судить королей так же, как и прочих людей.†

Григорий, письма, кн. II, письма 10, 11, 12.

Многие видные папистские писатели защищали эти учения. Так, Беллармин утверждает, что, хотя Христос Сам не осуществлял никакой светской власти, Он облек св. Петра, князя апостолов, и его преемников всей властью, как светской, так и духовной, предоставив ему и им полную свободу пользоваться ею, когда это будет сочтено целесообразным и необходимым для блага Его Церкви. Вероятно, среди света и просвещения девятнадцатого века не считается целесообразным для блага Церкви защищать или применять эти учения непогрешимого папы Григория, по крайней мере в Соединенных Штатах. Однако следует знать, что еще в 1819 г. вышла книга, принадлежащая перу итальянского католика де Местра, которая с тех пор часто переиздавалась и в которой в самом полном объеме отстаиваются учения папы Григория: утверждается, что короли суть лишь наместники Святого Престола, что римские понтифики имеют власть низлагать их по своему усмотрению и даже предписывается форма прошения, с которой народы должны обращаться к Его Святейшеству, когда желают, чтобы их государь был низложен.

Американцам также стоит знать, что этот духовный деспот, утверждавший право Римской кафедры попирать по своей воле правительства земли, внесен в римско-католический календарь как святой и в этом качестве почитается и чествуется, даже в стране Вашингтона, со всеми подобающими поклонениями в день, ежегодно назначенный для этой цели. В лежащем передо мной издании той образцовой папистской книги благочестия, что называется «Сад души», вышедшем в Нью-Йорке в 1844 г. «с одобрения высокопреосвященного д-ра Хьюза, епископа Нью-Йоркского», в календаре дней памяти святых я нахожу двадцать пятое мая, обозначенное как день, назначенный в честь святого Григория VII!*

См. также «Деяния святых», Антверпен, под 25 мая.

§ 18. — Мы проследили теперь шествие священнической и папской узурпации от самых ранних попыток честолюбивых духовных лиц властвовать над своими братьями и присвоить себе прерогативы ТОГО, Кто сказал: «один у вас Учитель – Христос; и все вы – братья». Мы видели постепенные ступени, по которым росла власть честолюбивых прелатов вообще и римского епископа в особенности, пока духовное верховенство папы не было утверждено в начале VII века. Мы следовали за этими надменными тиранами в их честолюбивом поприще, пока полтора века спустя они не соединили корону с митрой, скипетр с посохом и не заняли место среди светских государей мира; пока наконец в XI веке они не достигли вершины своей власти и узурпации в правление святого Григория VII.

Мы не можем лучше закончить настоящую главу, чем приведя из ученого Дейлингия следующие одиннадцать положений о возвышении этой власти; он обосновал их неопровержимо, привлекши огромное количество учености и разысканий, в рассуждении, занимающем 117 страниц. Читатель заметит, что, хотя они приведены словами другого автора, эти положения составляют всеобъемлющее резюме исторического изложения, которое мы дали на предыдущих страницах, о постепенных и последовательных шагах, посредством которых в конце концов была утверждена деспотическая власть пап.

«Положение 1. Христос не учреждал в своей церкви никакого священного владычества, а тем более монархического правления, какое римские прелаты на протяжении долгого времени присваивали себе и узурпировали.

«2. Вначале все служители церкви были равны; и епископы до II века по Рождестве Христовом не были возвышены над пресвитерами и не присваивали себе никаких особых обязанностей или привилегий священного служения.

«3. Хотя управление и юрисдикция церкви в то время принадлежали не одним только епископам, но пресвитеры и диаконы вместе со всем собранием участвовали в руководстве и решении дел, власть прелатов тем не менее постепенно и быстро получала значительный рост.

«4. Все епископы тогда были равны, и ни римский епископ, ни какой-либо другой не имел ни малейшего права или первенства над своими братьями.

«5. В III веке по Спасителе появились митрополиты; их помещали в главном городе провинции, так что прочие прелаты той же провинции мало-помалу оказывались подчиненными их юрисдикции.

«6. Какие бы преимущества епископов и различия во власти и могуществе тогда ни допускались, они проистекали исключительно из достоинства города, в котором те председательствовали.

«7. Хотя после Никейского собора (в 325 г.) митрополичье достоинство было высшим, все же существовало три главы: римский, александрийский и антиохийский, каждый из которых без ограничений управлял собственной областью, и ни один из них не обладал никаким правом или властью сверх других.

«8. В IV веке христианской церкви римский понтифик не был патриархом всей Западной Европы, тем менее был он главой и монархом всей церкви, но был лишь отдельным прелатом, не стоявшим выше прочих митрополитов, экзархов или примасов.

«9. После мира, дарованного церквам Константином, роскошь и пышность епископов весьма возросли; и особенно честолюбие, авторитет и могущество римского прелата расширились настолько, что их уже нельзя было удержать в пределах пригородных городов; различными ухищрениями они непрестанно становились все обширнее.

«10. Наконец римские прелаты, не довольствуясь тем, что получили первенство по чину среди прочих иерархов, стали стремиться утвердить свою власть в обеих частях империи. После долгой и жестокой борьбы с константинопольским патриархом, благодаря отцеубийству Фоки, они получили титул вселенского епископа и расширили свою юрисдикцию, но не смогли захватить господство над всей церковью, потому что им противостояла власть императоров и соборов.

«11. Наконец, в XI веке по Рождестве Христовом власть римского понтифика была доведена до крайних пределов свирепостью папы Григория VII, а номинально христианская церковь, из-за унижения императорских и королевских прерогатив, была вынуждена склонить выю под ярмо деспотического римского двора».

Дейлингий, «Священные наблюдения», ч. I, исследование 6.

Глава 3. Папа Урбан и крестовые походы

§ 19. — После смерти папы Григория, последовавшей в Салерно в 1085 г., партия, поддерживавшая его меры, приступила к избранию преемника, принявшего имя Виктора III; между тем Климент III, избранный, как мы уже говорили, сторонниками императора на соборе в Бриксене, был признан папой значительной частью Италии и продолжал отстаивать свои притязания на папский престол до самой своей смерти в 1100 г., то есть на протяжении всего понтификата Виктора III и Урбана II. Так, как и во многих других случаях, и в более ранние, и в более поздние времена, были соперничавшие претенденты на папство, бросавшие друг другу вызов и анафемы и в то же время каждый притязавший на то, чтобы быть наместником Бога на земле и непогрешимым и авторитетным истолкователем воли Божьей для человека.

В понтификат Урбана, в 1091 г., на соборе в Беневенте, среди прочих суеверных обрядов, было постановлено, чтобы в среду, которая является первым днем Великого поста, верующие миряне, равно как и клирики, женщины, равно как и мужчины, посыпали себе головы пеплом, «обряд, — говорит Бауэр, — который соблюдается и по сей день». Пепельная среда, так названная по обряду раздачи пепла, приходится на сороковой день перед Пасхой, и римский Великий пост длится весь этот промежуток. Пепел для этого обряда должен быть приготовлен из ветвей оливы или пальмы, «освященных» (употребляя бессмысленный язык папства) в Вербное воскресенье предшествующего года. Священник благословляет пепел, делая над ним знамение креста и окуривая его ладаном. Пепел сначала возлагается на голову священнодействующего священника в виде креста другим священником. Получив пепел сам, он затем раздает его своим помощникам и прочему присутствующему духовенству, после чего вся паства, женщины наравне с мужчинами, один за другим подходят к алтарю, преклоняют колени перед священником и принимают на свои лбы это «начертание зверя». (См. гравюру.)

Бауэр, «Жизнь Урбана II».

Другая гравюра изображает папистский обычай кажения нового креста. Все кресты, предназначенные для общественных мест, для больших дорог и перекрестков, какие можно видеть в папистских странах, и для верхушек римских часовен, где такой крест всегда водружается, освящаются с большой торжественностью. Сначала у подножия креста зажигают свечи, после чего священнодействующий, облаченный в свои архиерейские одеяния, садится перед крестом и произносит народу речь о его превосходстве; затем следуют молитвы и антифоны. Потом он окропляет крест святой водой, а после окуривает его ладаном, как это представлено на гравюре; когда это совершено, на конце каждой перекладины креста устанавливают свечи. На гравюре видны два служителя с зажженными и приготовленными свечами, чтобы по окончании этого детского и бессмысленного обряда укрепить их на двух перекладинах креста. Как долго свечи остаются там, прежде чем кусок дерева будет сочтен достаточно святым для своего предназначения, я сказать не берусь.

§ 20. — Папа Урбан, хотя и уступал властному Гильдебранду в способностях и мужестве, вполне равнялся ему в гордыне и надменности. На соборе в Пьяченце в 1095 г. он подтвердил все законы и анафемы, изданные Григорием, чтобы устрашить и сокрушить мятежников против Святого Престола, а на Клермонском соборе, состоявшемся в ноябре того же года, Урбан пошел еще на шаг дальше, чем даже Григорий, издав указ, запрещавший епископам и прочему духовенству приносить присягу верности своим королям или правительствам: «Да не приносят епископ или священник королю или какому-либо мирянину ленной присяги верности, вложив руки в его руки». Упомянутый Клермонский собор прославился в истории тем, что по убеждению Петра Пустынника папа Урбан решился на нем начать те походы в Святую землю, которые названы крестовыми.

Целью этих священных войн, занимающих столь видное место в истории того времени, о котором мы сейчас говорим, было возвращение города Иерусалима и Гроба Господня из рук турок-неверных, захвативших его в 1065 г. Уже много веков существовал обычай совершать паломничества в Иерусалим. В X веке этот обычай весьма распространился и стал почти всеобщим из-за повсеместного убеждения в близком конце света, порожденного неверным истолкованием Откр. 20:2–5. К концу столетия толпы мужчин и женщин со всех концов Европы устремлялись в Иерусалим в исступленной надежде искупить свои грехи долгим и мучительным путешествием в Святую землю. Когда страшный срок, назначенный этими заблуждавшимися людьми для конца света, миновал, поток паломничеств продолжал течь в прежнем направлении, и притом несмотря на тяжелую подать в одну золотую монету с головы, наложенную на паломников, и на жестокие истязания и унижения, которым они часто подвергались со стороны варваров и неверных завоевателей святого города. Таким образом, среди причин, которые в конце концов породили крестовые походы, оказывается повсеместное заблуждение о немедленном сожжении мира в тысячном году христианской эры.

Язык, которым Мосгейм рассказывает о последствиях этого повсеместного заблуждения, так выразителен, а урок, который оно преподает, так важен, а именно безрассудство попыток быть мудрее написанного и проникнуть в то, что Бог премудро скрыл, то есть время кончины мира, что я воспользуюсь случаем привести его в настоящем примечании. Говоря о мраке X века, когда это мнение распространялось, он пишет: «Что весь христианский мир был в ту пору покрыт густой и мрачной пеленой суеверия, видно из огромного числа свидетельств и примеров, которые нет нужды приводить. Эта ужасная туча, скрывавшая от глаз толпы почти всякий луч истины, давала священникам и монахам удобный случай распространять множество нелепых и смехотворных мнений, которые столь часто бесчестили Латинскую церковь и время от времени порождали такие бурные волнения. Ни одно из них не вызвало такой всеобщей паники и не произвело столь страшного впечатления ужаса и смятения, как господствовавшее тогда убеждение в немедленном приближении Судного дня. Вследствие этого несметное множество людей оставляло все свои гражданские связи и родственные узы и, передав церквам или монастырям все свои земли, сокровища и мирское достояние, с величайшей поспешностью устремлялось в Палестину, где, как они воображали, Христос сойдет с небес судить мир. Другие торжественной и добровольной клятвой отдавали себя на служение церквам, монастырям и священству, становясь их рабами в самом строгом смысле этого слова и ежедневно неся тяжкие повинности; и все это из убеждения, будто Верховный Судия смягчит строгость их приговора и взглянет на них более благосклонно и милостиво за то, что они сделали себя рабами его служителей. Когда случалось видимое затмение солнца или луны, города пустели, и их несчастные жители бежали искать убежища в глубоких пещерах и прятались среди обрывистых скал и под нависшими вершинами крутых гор. Богатые пытались подкупить Божество и сонм святых щедрыми пожертвованиями духовным и монашеским орденам, на которые смотрели как на непосредственных наместников неба. Во многих местах храмы, дворцы и благородные здания, общественные и частные, позволяли приходить в упадок, более того, нарочно разрушали в убеждении, что они уже ни на что не годны, раз окончательное распадение всего сущего близко. Словом, нет языка, способного выразить смятение и отчаяние, терзавшие в этом случае души несчастных смертных. Этому всеобщему заблуждению противились и боролись с ним немногие здравомыслящие люди, которые старались рассеять беспочвенные страхи и изгладить из умов народа мысль, их породившую. Но их попытки были безуспешны; и страшные опасения суеверной толпы не удалось полностью устранить до конца этого столетия».

Бесспорным свидетельством как существования этой паники, так и ее выгодных последствий для ловких ее распространителей и поджигателей может служить тот факт, что почти во всех пожертвованиях, сделанных церкви в это время, причиной дара и побуждением дарителя названа близость конца света, а потому, разумеется, имущество не будет больше иметь никакой ценности. Они обычно начинались словами: «Appropinquante mundi termino, etc.», т. е. «ввиду близкого конца мира» и т. д. (Мосгейм, т. II, с. 410.) Подобные приведенному выше паники, порожденные самонадеянностью невежественных и мечтательных людей, предсказывавших день и час или по крайней мере год сожжения мира, не свойственны одним только темным векам.

Они возникали в меньших размерах в разных странах и в разные эпохи мировой истории, но ни разу, насколько известно, это заблуждение не было столь всеобщим, как во мраке этой полуночи мира. Степень распространения подобных безумств всегда соответствовала степени тьмы и невежества на той почве, где их сеяли. В просвещенном девятнадцатом веке мало опасности, что подобные заблуждения потрясут основы общества, как они потрясали их в X веке, или, если они и существуют, то распространятся за пределы весьма узкого круга легковерной и непросвещенной части общества.

Из многих тысяч, прошедших в Азию, говорит один современный историк крестовых походов, вернулись лишь немногие одиночки; но они ежедневно, проходя на обратном пути через разные страны Европы, вызывали негодование и ужас своими рассказами о страшных страданиях христиан в Иудее. Сообщают, что восточные императоры посылали разным государям Европы различные письма с просьбой о помощи в отражении натиска неверных; и если христиане поверили хотя бы малой доле преступлений и жестокостей, приписываемых этими посланиями туркам, то нисколько не удивительно, что гнев и ужас овладели каждой рыцарской грудью. Молния крестового похода пылала в сердцах народа, и ей недоставало лишь одного электрического прикосновения, чтобы вспыхнуть над миром.

Джеймс, «История рыцарства и крестовых походов».

§ 21. — В это время один человек, о ранних годах которого мы не имеем достоверных сведений, кроме того, что он родился в Амьене и из солдата стал священником, а пожив некоторое время отшельником, был охвачен желанием посетить Иерусалим. Петр Пустынник был, по всем рассказам, мал ростом и невзрачен наружностью; но его глаза горели особым огнем и светились умом, а красноречие его было мощным и плавным. Петр благополучно совершил свое паломничество в Иерусалим, заплатил золотую монету, требуемую у ворот, и поселился в доме одного из благочестивых христиан святого города. Здесь первым его чувством, по-видимому, был негодующий ужас перед варварской и кощунственной жестокостью турок. Досточтимый прелат Тирский изображает его горячо беседующим со своим хозяином о чудовищных жестокостях неверных еще до посещения обычных предметов поклонения. Несомненно, пылкий, страстный, восторженный ум Петра был потрясен на каждом шагу, который он делал по Святой земле, жалким положением своих братьев, пока его чувства и воображение не воспламенились до почти безумной горячности.

По возвращении Петра в Италию он тотчас обратился к понтифику Урбану и представил ему такой трогательный рассказ о страданиях паломников в Святой земле, что вызвал слезы на его глазах; общий замысел крестового похода был немедленно одобрен его властью, и, обещав свое скорое и деятельное содействие, он послал паломника проповедовать освобождение Святой земли по всем странам Европы. Петру недоставало не рвения и не деятельности: из города в город, из провинции в провинцию, из страны в страну разносил он клич мщения туркам и освобождения Иерусалиму! Воинственный дух народа был на высоте; гений рыцарства был в силе своей ранней юности; религиозный энтузиазм получил теперь великую и грозную цель, и все врата человеческого сердца были открыты красноречию проповедника. Это красноречие не пропало даром: народы поднимались по его слову и хватались за копья, и недоставало лишь того, кто направил бы и указал цель великому предприятию, уже решенному, и это было достигнуто красноречием и рвением папы Урбана на Клермонском соборе.

§ 22. — Следующий рассказ о речи, произнесенной папой по этому случаю, взят из сообщения Роберта Монаха, присутствовавшего на соборе. Завершив прочие дела собора, занявшие семь дней совещаний, папа Урбан вышел из церкви на одну из городских площадей, поскольку ни одно общественное здание не было достаточно велико, чтобы вместить огромное скопление народа, и, обратившись к толпе как к особо избранным Богом в дарах мужества, силы и истинной веры, начал красочно рисовать бедствия христианских паломников в Святой земле. Он говорил им, что их братья там попираются ногами неверных, которым Бог не даровал света своего Святого Духа; что огонь, грабеж и меч опустошили прекрасные равнины Палестины; что ее дети уведены в плен или обращены в рабство или умирают в муках, слишком ужасных, чтобы их описывать; что христианские женщины подвергаются нечистым страстям язычников и что сам алтарь Божий, символы спасения и драгоценные мощи святых были осквернены грубой и грязной мерзостью племени язычников.

Кому же, спрашивал он, кому надлежит покарать такие преступления, смыть такие нечистоты, уничтожить угнетателей и поднять угнетенных? Кому, как не тем, кто слушает его, кто получил от Бога силу, и могущество, и величие души; чьи предки были опорой христианского мира и чьи короли положили преграду успехам неверных?

«Подумайте! — воскликнул он. — О гробе Христа, нашего Спасителя, которым владеют мерзкие язычники! Подумайте обо всех священных местах, обесчещенных их кощунственной нечистотой! Та земля, которую Искупитель человеческого рода сделал славной своим пришествием, почтил своим пребыванием, освятил своими страстями, искупил вновь своей смертью, отметил своим погребением. Тот царственный город Иерусалим, расположенный в средоточии мира, удерживаемый в плену неверными, отрицающими Бога, который его прославил, теперь взывает к вам и молит об освобождении. От вас, от вас прежде всех народов, ждет он утешения и надеется на помощь, так как Бог даровал вам, более чем другим народам, славу и мощь в оружии. Итак, отправляйтесь в путь, лежащий пред вами, во искупление ваших грехов, и идите, уверенные, что, когда слава мира сего пройдет, нетленная слава ожидает вас даже в Царстве Небесном!»

§ 23. — На этом месте речи папы из собравшейся толпы, как рассказывают, одновременно раздались громкие крики, словно по наитию свыше: «Так хочет Бог! Так хочет Бог!» — слова, признанные столь замечательными, что они были употреблены как сигнал сбора и боевой клич в их будущих предприятиях. Искусно воспользовавшись этим единодушным порывом восторга и обратив его на пользу делу, понтифик продолжал, как только наступила тишина: «Братья, если бы Господь Бог не был в ваших душах, вы не произнесли бы все одних и тех же слов; или, вернее, сам Бог произнес их вашими устами, ибо это он вложил их в ваши сердца. Пусть же они будут вашим боевым кличем в сражении, ибо эти слова исходят от Бога. Пусть воинство Господне, когда оно устремляется на его врагов, кричит лишь один этот клич: „Так хочет Бог! Так хочет Бог!“» Затем, призывая их принять участие в этом священном крестовом походе, он воскликнул: «Пусть богатые помогают бедным и ведут с собой на поле брани за свой счет тех, кто может носить оружие. Однако пусть ни священники, ни клирики, из какого бы места они ни были, не отправляются в этот путь без позволения своего епископа, и пусть мирянин не предпринимает его без благословения своего пастыря, ибо для тех, кто так поступит, путь их будет бесплоден. Пусть всякий, кто склонен посвятить себя делу Божьему, даст в этом торжественный обет и носит крест Господень на груди или на челе, пока не отправится в путь; а тот, кто готов начать поход, пусть возложит священный знак на свои плечи в память об изречении Спасителя: „Кто не берет креста своего и следует за Мною, тот недостоин Меня“».

Когда Урбан закончил свою речь, огромная толпа пала перед ним ниц и повторила вслед за одним из кардиналов общую исповедь в грехах; после этого папа даровал им отпущение грехов и преподал свое благословение. Затем люди разошлись по домам, чтобы немедленно приготовиться к походу в Святую землю, которому они столь торжественно себя посвятили.

Роберт Монах, кн. I, цит. по: Джеймс, «История рыцарства и крестовых походов», гл. III. См. также: Милл, «История крестовых походов».

§ 24. — «Как только Клермонский собор завершился, — говорит Гвиберт Ножанский, другой современник и очевидец этих событий, — по всей Франции пронесся великий слух, и каждый, до кого молва доносила весть о распоряжениях понтифика, тотчас шел уговаривать соседей и родственников вступить вместе с ним на путь Божий, ибо так называли задуманный поход. Графы-палатины уже и без того горели желанием совершить это путешествие, и та же ревность охватила всех рыцарей низшего разряда. Даже бедняки так быстро заразились этим пылом, что никто не останавливался подумать о малости своего достатка или о том, стоит ли ему расставаться с домом, полями и виноградниками; каждый принимался продавать свое имущество, и притом по такой низкой цене, словно его держали в каком-то ужасном плену и он спешил без промедления внести выкуп. К тому же в ту пору повсюду царила нехватка хлеба. Даже богатые ощущали недостаток зерна; а многие из тех, кому приходилось все покупать, не имели ничего или почти ничего, чтобы купить необходимое. Бедняки пытались кормиться дикими травами земли и, так как хлеб был очень дорог, искали повсюду невиданную прежде пищу, чтобы заменить им зерно. Не были избавлены от нужды и богатые и сильные: видя, что распространявшийся вокруг голод грозит и им, и ежедневно наблюдая страшную нужду бедных, они сокращали свои расходы и жили в крайней скупости, чтобы не растратить богатства, ставшего теперь столь необходимым.

«Вечно ненасытные скряги радовались дням, столь благоприятным для их корыстолюбия, и, обращая взоры на меры зерна, припрятанного ими задолго до того, день за днем подсчитывали прибыли от своей алчности. Так одни боролись со всяким бедствием и лишением, а другие упивались надеждой на новые приобретения. Но едва Христос, как я сказал, внушил бесчисленным толпам желание добровольного изгнания, как деньги, так долго копившиеся, вмиг были пущены в оборот; и то, что было ужасающе дорого, пока весь мир пребывал в покое, вдруг стало продаваться за бесценок, как только все заспешили к назначенному пути. Каждый торопился закончить свои дела, и, удивительно сказать, мы тогда видели — так внезапно упала цена всего, — мы видели, как семь овец продавались за пять денье. Недостаток зерна также мгновенно сменился изобилием, и каждый, занятый единственно собиранием денег на дорогу, продавал все, что мог, не по действительной цене, а по той, которую назначал покупатель.

«Между тем большая часть тех, кто не решился на поход, шутила и смеялась над теми, кто распродавал свое добро за любую цену, и пророчила, что путешествие их будет жалким, а возвращение еще хуже. Так говорили весь день; но на следующий — внезапно охваченные тем же желанием, что и остальные, — самые рьяные насмешники бросали все за несколько монет и отправлялись в путь с теми, над кем еще накануне смеялись. Кто расскажет о детях и немощных, которые, одушевленные тем же духом, спешили на войну? Кто сочтет стариков и юных дев, рвавшихся в бой, — не в надежде помочь, а ради венца мученичества, который можно стяжать среди мечей неверных? „Вы, воины, — кричали они, — победите копьем и мечом; а мы, по крайней мере, победим Христа нашими страданиями“. В то же время можно было видеть тысячу вещей, порожденных тем же духом, смешных и поразительных: бедняки подковывали быков, как подковывают лошадей, впрягали их в двухколесные повозки, куда клали скудные припасы и малых детей, и двигались вперед, а младенцы при каждом городе или замке, которые видели, жадно спрашивали, не Иерусалим ли это».

Гвиберт Ножанский, см. Джеймс, гл. IV.

§ 25. — История и подвиги огромных толп, которые, подобно тучам саранчи, прошли через Венгрию, Фракию и Азию под началом фанатичного Петра Пустынника, или более дисциплинированных войск, которых на театр борьбы вели Готфрид Бульонский, Балдуин, Раймунд и другие предводители в последовательных походах, взятие Иерусалима в 1099 г. и основание в этом городе христианского королевства слишком хорошо известны и, кроме того, слишком отдаленно связаны с историей романизма, чтобы требовать места в настоящем труде. Какими бы мотивами ни руководствовались Урбан II и другие понтифики, вовлекая христиан в эти священные войны, суеверием, расчетом, корыстью или честолюбием, нет сомнения, что они в огромной степени способствовали возрастанию влияния и власти римских понтификов; они также разными путями обогащали церкви и монастыри, ежедневно умножая их богатства, и открывали новые источники изобилия для всех священнических сословий.

Ибо те, кто принимал крест, распоряжались своим имуществом так, словно были при смерти, из-за неминуемых и бесчисленных опасностей, которым им предстояло подвергнуться на пути в Святую землю, и из-за сопротивления, с которым они должны были столкнуться там по прибытии. Поэтому большинство из них перед отъездом составляли завещания и оставляли значительную часть своего имущества священникам и монахам, чтобы такими благочестивыми дарами снискать милость и покровительство Божества. И не только это было пагубным следствием священных походов. В то время как целые легионы епископов и аббатов опоясывали бедро мечом и отправлялись в Палестину в качестве военачальников, добровольцев или капелланов, священники и монахи, жившие под их началом и более или менее трепетавшие перед их властью, сбрасывали с себя всякие узы, вели самую беззаконную и распутную жизнь и, предаваясь всякого рода разнузданности, без колебаний и без раскаяния совершали самые гнусные и безмерные бесчинства.

§ 26. — Другим следствием походов в Святую землю был ввоз огромного количества старых костей святых и прочих мнимых реликвий. Жители тех стран знали о страсти крестоносцев к этим предметам и старались извлечь для себя как можно больше выгоды из легковерия христиан. Возвращаясь из Палестины после взятия Иерусалима, крестоносцы привозили с собой великое множество поддельных реликвий, которые покупали за высокую цену у хитрых греков и сирийцев и которые считали благороднейшей добычей, достойно венчающей их возвращение из Святой земли. Эти реликвии они отдавали на хранение духовенству в церквах и монастырях или же приказывали самым тщательным образом беречь их в своих семьях из поколения в поколение.

Среди прочих таких мнимых реликвий Матвей Парижский упоминает белый камень, который, как утверждали, привезли доминиканские монахи и на котором Иисус Христос будто бы оставил отпечаток своих ног. В Безансоне поклоняются платку, который называют платком Христа и который был привезен крестоносцами из Святой земли; а генуэзцы уверяют, будто получили от Балдуина, второго короля Иерусалимского, то самое блюдо, на котором пасхальный агнец был подан Христу и его ученикам на Тайной вечере, хотя даже отец Лаба в своих путешествиях по Испании и Италии смеется над этим знаменитым блюдом. Греки и сирийцы, чья алчность и склонность к обману были чрезмерны, пользовались легковерием простодушных и невежественных латинян и часто продавали им вымышленные реликвии за огромные деньги.

Священные сокровища в виде заплесневелых костей и тряпок, которые французы, немцы и другие европейские народы прежде хранили с таким усердием и показывают, по словам Мосгейма (т. II, с. 441), «даже в наше время с таким благочестивым тщеславием», несомненно, не древнее этих священных войн, а были тогда по высокой цене куплены у этих хитрых торговцев суевериями. Есть и другие эпизоды из жизни папы Урбана, достойные пересказа, поскольку они показывают пышность и гордыню пап в ту эпоху мировой истории, но так как они главным образом связаны с историей папства в Англии, рассказ о них будет отложен до следующей главы, которая посвящена этой части нашего предмета.

Лаба, «Путешествия по Испании и Италии», т. II, с. 63.

Глава 4. Папство в Англии после Завоевания. Архиепископы Ансельм и Томас Бекет

§ 27. — Преемники Гильдебранда, как мы видели, отнюдь не медлили следовать оставленному им примеру тиранического обращения с государями и правительствами земли. Поскольку несколько самых замечательных случаев папских притязаний в XI веке и в двух последующих произошли в Великобритании, мы снова просим читателя уделить внимание на одну-две главы истории событий на этом острове. Около середины XI века в управлении Англией произошел важнейший переворот. Вильгельм, герцог Нормандский, впоследствии прозванный Завоевателем, давно с жадностью поглядывал на Англию. Однако, прежде чем приступить к ее завоеванию, Вильгельм счел благоразумным заручиться могущественным союзом с папой, который, как говорит Юм в «Истории Англии», «имел огромное влияние на древних баронов, не менее набожных в своих религиозных убеждениях, чем доблестных в военных предприятиях. Для Александра II, тогдашнего папы, достаточным побуждением принять сторону Вильгельма было уже то, что лишь он один обратился к его суду, но были и другие выгоды, которые, как предвидел этот понтифик, должны были проистечь из завоевания Англии норманнами. Это королевство сохраняло еще значительную независимость в церковном управлении и, составляя как бы особый мир, совершенно отделенный от остальной Европы, до сих пор оставалось недоступным для тех непомерных притязаний, на которых держалось величие папства. Поэтому Александр надеялся, что французские и нормандские бароны, если их предприятие увенчается успехом, могут привнести в эту страну более преданное благоговение перед Святым Престолом. Он немедленно высказался в пользу притязаний Вильгельма, объявил законного короля Гарольда клятвопреступником и узурпатором, предал отлучению его и его приверженцев и, чтобы еще более ободрить герцога Нормандского в его предприятии, послал ему освященное знамя и перстень с одним из волосков св. Петра (!)».

«История Англии» Юма, с. 42, однотомное лондонское издание.

§ 28. — По вступлении на престол Григория VII этот властный понтифик написал королю Вильгельму, требуя от него исполнить обещание принести Римской кафедре присягу на верность за королевство Английское и прислать ему ту дань, которую его предшественники обычно платили наместнику Христа (имелся в виду «петров грош» — добровольное пожертвование саксонских государей, которое римский двор истолковал как знак подчинения, признанный королевством). Вильгельм хладнокровно ответил, что деньги будут пересылаться, как и прежде, но что он ни обещал приносить Риму присягу, ни помышлял налагать такое рабство на свое королевство. Более того, он дошел до того, что отказал английским епископам в разрешении присутствовать на вселенском соборе, который Григорий созвал против своих врагов.

Следующий рассказ еще ярче показывает презрение этого государя к церковной власти. Одо, епископ Байе, единоутробный брат короля, которого тот сделал графом Кентским и наделил большой долей власти, накопил огромные богатства и, по обычному ходу человеческих желаний, стал смотреть на свое нынешнее возвышение лишь как на ступень к будущему величию. Он домогался не менее чем папского престола и решил переправить все свои богатства в Италию и отправиться туда лично в сопровождении нескольких вельмож, которых убедил последовать своему примеру в надежде получить должности при будущем папе. Вильгельм, от которого эта цель была тщательно скрыта, едва узнав о ней, обвинил Одо в измене и приказал арестовать его; но никто не соглашался наложить руку на епископа.

Королю поэтому пришлось самому схватить его; а когда Одо настаивал, что как прелат он изъят из всякой светской юрисдикции, Вильгельм смело ответил: «Я арестую не епископа, я арестую графа!» — и отправил его пленником в Нормандию, где тот содержался под стражей в течение всего этого царствования, невзирая на увещания и угрозы Григория.

Дело в том, что надменный папа нашел более трудным сломить гордый дух этих упорных норманнов, чем дух любого из монархов, которых он стремился подчинить своей власти. В следующее царствование Вильгельм Рыжий, сын и преемник Завоевателя, после смерти Ланфранка, архиепископа Кентерберийского, в 1089 г. в течение пяти лет отказывался назначить преемника и держал светские владения архиепископства в своих руках. За это время епископы и духовенство пробовали разные способы убедить короля назначить примаса, но тщетно. Однажды, когда они подали прошение, чтобы он позволил им составить молитву, которую читали бы во всех церквах Англии, — о том, чтобы Бог склонил сердце короля к избранию архиепископа, — он дал небрежный ответ: «Молитесь как хотите; я буду делать, что хочу».

§ 29. — Наконец, во время болезни король согласился на избрание Ансельма, который вскоре после этого попросил разрешения отправиться в Рим, чтобы получить от папы паллий, то есть знак своего сана. Рассерженный этой просьбой, Вильгельм созвал собор для ее рассмотрения, и тот после должного обсуждения дал ответ, что «если он не покорится королю и не откажется от своего подчинения папе Урбану, они не признают его и не будут повиноваться ему как своему примасу». Услышав этот приговор, архиепископ воздел очи и руки к небу и с великой торжественностью воззвал к св. Петру, чьему наместнику, как он заявил, он твердо решил повиноваться, а не королю; и когда епископы отказались передать королю его слова, он ворвался в собор и произнес их в присутствии короля и его вельмож.

Это было время раскола, о котором говорилось в одной из предыдущих глав, между двумя соперничающими папами, Урбаном и Климентом, и король Вильгельм, надеясь сломить упорство Ансельма силой, прибегнул к хитрости и тайно отправил в Рим двух своих капелланов с предложением признать Урбана папой, если тот согласится на низложение Ансельма и пришлет королю паллий, чтобы тот мог вручить его, кому пожелает. Урбан, в восторге от перехода столь могущественного государя на его сторону, пообещал все и отправил в Англию с паллием своего легата Вальтера, епископа Альбанского. Легат проехал через Кентербери, не повидав архиепископа, и, прибыв ко двору, убедил короля издать указ, повелевающий всем его подданным признать Урбана II законным папой. Но едва король исполнил свои обязательства, заговорил о том, чтобы приступить к низложению архиепископа, и потребовал паллий, чтобы отдать его прелату, который будет избран на место Ансельма, как легат переменил тон и с вероломством, свойственным папству, прямо объявил, что папа не согласится на низложение такого великого святого и столь почтительного сына Римской церкви, и, сверх того, что он получил приказ вручить паллий Ансельму; что он и исполнил с великой пышностью в соборной церкви Кентербери.

§ 30. — Во время отсутствия Ансельма, отправившегося в Рим, король конфисковал все его имения и доходы, но по прибытии в этот город архиепископу были оказаны необыкновеннейшие почести. Папа обратился к нему с длинной речью перед всем двором, в которой осыпал его величайшими похвалами, назвал его папой иного мира и повелел всем англичанам, которые прибудут в Рим, целовать ему ногу. Он обещал далее поддерживать его всей своей властью в его спорах с королем Англии, которому написал письмо, повелевая вернуть все, что тот отнял у Ансельма. Находясь в Риме, архиепископ присутствовал на папском соборе, состоявшемся в 1098 г., на котором папа Урбан объявил, что король Англии заслуживает отлучения за свое поведение по отношению к Ансельму; но по просьбе этого прелата исполнение приговора было отложено.

На этом соборе был подтвержден знаменитый канон против светских инвеститур, грозящий отлучением всем мирянам, которые осмелятся даровать инвеституру на какие-либо церковные бенефиции, и всем клирикам, которые примут такую инвеституру или принесут присягу светским государям. Причина, которую указал для этого канона папа, как передает один из присутствовавших на соборе и слышавших его речь, ужасна и в высочайшей степени нечестива. «Отвратительно, — сказал его святейшество, — видеть, что руки, которые творят Бога, Создателя всего, — власть, никогда не дарованная ангелам, — и приносят Его в жертву Отцу за искупление всего мира, вкладываются в руки князя, запятнанного кровью и день и ночь оскверняемого непристойными прикосновениями!» На что все отцы собора ответили: «Аминь! Аминь!» «При этих событиях, — говорит Эдмер, — я присутствовал, и все это я видел и слышал».

§ 31. — Вильгельму Рыжему на английском престоле наследовал в 1100 г. Генрих I, чье царствование продлилось долгие тридцать пять лет. Он был младшим сыном Вильгельма Завоевателя и взял бразды правления в свои руки, оттеснив старшего брата Роберта; но, добившись своего, он всеми силами постарался расположить к себе всех, кто мог поддержать его или помешать ему в обладании полученным призом, и особенно папу и римский двор. С этой целью он вызвал архиепископа Кентерберийского из изгнания, и Ансельм высадился в Дувре 23 сентября 1100 г. Несколько дней спустя он был представлен королю в Солсбери, и тот принял его со всевозможными знаками привязанности и уважения.

Но сердечность была недолгой. Король был далеко не приятного нрава; Ансельм же по-прежнему оставался тем же несгибаемым прелатом; и в ту минуту, когда от него потребовали принести королю присягу за светские владения его кафедры, он встретил это требование решительным отказом и в оправдание своего поведения предъявил канон недавнего Римского собора, вместе с тем заявив, что, если король будет настаивать на своих притязаниях на присягу духовенства, он не сможет иметь с ним общения и немедленно покинет королевство. Это поставило короля в великое затруднение: с одной стороны, он весьма не хотел отказываться от права раздавать церковные бенефиции и принимать присягу прелатов, с другой — опасался отъезда архиепископа, который мог бы стать на сторону его брата Роберта, находившегося тогда в Нормандии и готовившегося заявить о своем праве на английский престол.

В этих критических обстоятельствах король предложил, а вернее, умолял о перемирии, пока обе стороны не смогут отправить послов к папе, чтобы узнать его окончательное решение; на это Ансельм по настоянию знати согласился.

§ 32. — В свое время посланцы, отправленные в Рим, вернулись с письмами папы Пасхалия II, преемника Урбана, в которых его святейшество в самых решительных выражениях утверждал, что церковь и все ее доходы принадлежат св. Петру и его преемникам и что императоры, короли и князья не имеют права даровать клирикам инвеституру на бенефиции или требовать от них присяги. Он пытался доказать это несколькими текстами Священного Писания, самым грубым образом искаженными, и другими доводами, либо кощунственными, либо бессмысленными, из которых возьмем такой образчик: «Как отвратительно, что сын порождает своего отца, а человек творит своего Бога! А разве священники не ваши отцы и не ваши боги?» Действие этого любопытного образца папских рассуждений оказалось не совсем таким, какого ожидал его святейшество.

Король был скорее раздражен им, чем убежден. Ибо когда Ансельм в первый раз явился ко двору, Генрих несколько повелительным тоном потребовал от него принести ему присягу за доходы его кафедры и по древнему обычаю рукоположить некоторых епископов и аббатов, а не то покинуть королевство, добавив: «Я не потерплю в своих владениях ни одного подданного, который отказывается принести мне присягу». Архиепископ смело ответил: «Мне запрещено канонами Римского собора делать то, чего вы требуете. Я не покину королевство, а останусь в своей провинции и буду исполнять свой долг; и посмотрим, кто осмелится причинить мне вред», — и с этими словами он внезапно покинул двор и вернулся в Кентербери.

Эдмер, с. 61.

Король так сильно пострадал от противодействия и упрямства Ансельма, что после смерти этого прелата, последовавшей в 1109 г., он не спешил назначать преемника и оставлял кафедру Кентербери вакантной целых пять лет. Наконец, после жаркой борьбы между монахами собора и прелатами провинции примасом был избран Радульф, епископ Рочестерский, 26 апреля 1114 г. Так как все это было сделано без совета с папой, тот был немало разгневан и написал королю и епископам длинное письмо, в котором приводится много текстов Писания в доказательство того, что никакое сколько-нибудь важное дело ни в одном государстве Европы не должно вершиться без ведома и указания папы; в нем содержались также самые сильные выражения негодования против короля и прелатов Англии за их недавнее пренебрежение Святым Престолом, с угрозами отлучения, если в будущем они не станут вести себя более почтительно. Король был немало оскорблен дерзким тоном этого послания и отправил епископа Эксетерского в Рим, чтобы тот заявил папе протест по этому и некоторым другим вопросам.

Одним из самых благовидных и удачных средств, которыми римский двор пользовался, чтобы подчинить своей власти разные церкви Европы, была посылка легатов во все страны с поручением созывать национальные соборы от имени и по полномочию папы. До сих пор короли Англии успешно этому противились; но политика Рима по-прежнему была начеку, чтобы воспользоваться первой благоприятной возможностью для возобновления этих попыток. Такая возможность представилась в это время, когда король Англии был занят опасной войной на континенте и нуждался в благосклонности римского двора; и ею не пренебрегли.

§ 33. — Гонорий II, занимавший тогда папский престол, 13 апреля 1126 г. выдал полномочия Иоанну Кремскому, кардиналу-священнику, назначив его своим легатом в Англии и Шотландии.* Проезжая через Францию, легат явился к королю Генриху, который находился тогда в Нормандии, и после больших трудностей наконец получил от него разрешение переправиться в Англию. Там он удовлетворил свою гордыню и корыстолюбие, мало заботясь о приличиях. Среди прочего он председательствовал 9 сентября на национальном соборе в Вестминстере, где присутствовали оба архиепископа, двадцать епископов, сорок аббатов и бесчисленное множество духовенства и народа. На этом соборе было принято не менее семнадцати канонов, и притом от имени и властью одного лишь папы! В этих канонах почти не было нового, кроме указов, предписывавших самое строгое безбрачие духовенству всех степеней. По окончании собора легат потребовал, чтобы архиепископы Кентерберийский и Йоркский немедленно отправились в Рим для разбирательства их тяжбы о преимуществах их кафедр, находившейся на рассмотрении у папы. До какой высоты дошли тогда узурпации Рима и наглость папских легатов!

* Спелман, «Собрание соборных постановлений», т. II, с. 32–33.

В ночь, последовавшую за закрытием этого собора, произошло событие, наделавшее необычайного шума по всей Англии и бросившее немалую тень на римское духовенство. Иоанн Кремский, легат папы, накануне с великим жаром ораторствовал на соборе во славу непорочной целомудренности и не менее яростно обличал гнусную нечистоту женатого духовенства, и вот его застали в постели с обыкновенной блудницей! Уличение было столь неопровержимым и стало так быстро известно всем, что легат и устыдился, и испугался показаться людям на глаза и украдкой, в величайшей спешке бежал из Англии.† Это происшествие принесло временное торжество женатому духовенству, которое, вероятно, и застигло легата, и тем самым сделало вынесенный против него канон только что закончившегося собора бессильным и презренным.

† Р. Ховеден, с. 274; Г. Найтон, стб. 2382; «Хроника Хемингфорда», кн. I, гл. 48; Дж. Бромптон, стб. 1015; Ген. Хантингдонский, кн. VII, с. 219. Мистер Юм, говоря об этом позорном событии, замечает, что последний из названных авторов, Г. Хантингдонский, сам духовное лицо, приносит извинения за такую свободу в обращении с отцами Церкви, но говорит, что факт был всем известен и скрывать его не следовало. («История Англии», с. 68.)

§ 34. — Но римский двор так стремился утвердить свое право на звание Антихриста, запретив брак, что на следующий год (1127), 17 мая, в Вестминстере был созван национальный синод, в канонах которого брак духовенства назван «язвой Церкви», а сановникам повелено приложить все усердие к тому, чтобы искоренить его. Жен священников и каноников следовало не только отлучить от мужей, но и изгнать из пределов прихода; а если они впредь общались со своими мужьями, то служители Церкви должны были схватить их и подвергнуть церковному наказанию или обратить в рабство, по усмотрению епископа; если же кто-либо, знатный или простой, пытался вырвать этих несчастных жертв из рук служителей Церкви, он подлежал отлучению. Таковы были насильственные и жестокие меры, необходимые для того, чтобы принудить духовенство попрать законы природы и, разрушив все семейные узы, сделать его тем более послушным, покорным и преданным орудием Рима.

В 1156 г., то есть на следующий год после восшествия Генриха II на английский престол, этот государь по неосторожности содействовал возвышению власти и притязаний папы, от которых впоследствии так жестоко пострадал и он сам, и его преемники: он принял от папы Адриана IV пожалование королевства Ирландия. Генрих плохо понимал, что делает: ведь просить об этом пожаловании или даже принимать его значило явно и по существу признавать, что папа вправе лишать ирландских князей их владений и отдавать их кому пожелает. В самом тексте пожалования его святейшество не преминул упомянуть об этом признании. «Ибо несомненно, — говорит он, — и ваше величество сами признаете, что все острова, на которые воссияло Солнце правды Христос и которые приняли христианскую веру, по праву принадлежат святому Петру и святейшей Римской церкви».*

* М. Парижский, «История», с. 67.

§ 35. — Вскоре после этого король Генрих по наущению папистских священников дал склонить себя к тому, чтобы омрачить свое царствование первыми случаями казни за ересь, какие только случались в Англии с тех пор, как на ее берега высадились эмиссары Рима. В ту мрачную пору, когда «дивилась вся земля, следуя за зверем», существовало многочисленное общество учеников Христа, которые брали Новый Завет в руководители и наставники во всех делах веры, отвергая учения и заповеди человеческие. Они апеллировали от решений соборов и власти пап, кардиналов и прелатов к закону и откровению, к словам Христа и его святых апостолов. Эгберт, монашествующий писатель того века, говоря о них, свидетельствует, что часто спорил с этими еретиками, которых он называет катарами, или пуританами: «Это род людей, — добавляет он, — весьма вредоносный для кафолической веры, которую они, подобно моли, портят и разрушают. Они вооружены, — говорит он, — словами Писания, которые в чем-либо кажутся благоприятными для их мнений, и с их помощью умеют защищать свои заблуждения и противостоять кафолической истине. Они умножились до великого множества во всех странах, к великой опасности для Церкви (Римской); ибо слова их разъедают, как рак, и, подобно летучей проказе, расходятся повсюду, заражая драгоценные члены Христовы».*

* Проповедь I в «Библиотеке Отцов», с. 898, кельнское издание.

Эти люди носили в разных странах разные имена, но вера их по существу была одна и та же. Они неизменно протестовали против порчи Римской церкви, такой как учение о чистилище, приношение милостыни за умерших и служение месс, колокольный звон, молитвы за усопших и т. д. и т. п. Весь XII век они подвергались жестоким гонениям, и в 1159 г. в Англии появилась группа их, всего человек тридцать, частью мужчин, частью женщин, все они говорили по-немецки; несомненно, они надеялись найти здесь убежище от ярости фанатизма и нетерпимости, которым подвергались в своей стране. Они, по-видимому, составляли на родине небольшую христианскую церковь; их пастор, по имени Герард, был человеком образованным и одаренным.

Говорят, что они были учениками Арнольда Брешианского. Поселившись в окрестностях Оксфорда, они вскоре привлекли внимание странностью своего языка и необычностью религиозных обрядов. Их схватили и привели на собрание духовенства в Оксфорде. На вопрос, кто они и что они, их предводитель ответил от их имени, что они христиане и верят учению апостолов. При более подробном расспросе выяснилось, что они отвергают некоторые из принятых учений Католической церкви, такие как чистилище, молитвы за умерших и призывание святых; и поскольку они отказались отречься от этих «пагубных ересей», как угодно было называть их духовенству, их осудили как неисправимых еретиков и передали светским властям для наказания.

Король по наущению духовенства приказал заклеймить их раскаленным железом на лбу, высечь плетьми на улицах Оксфорда и, обрезав им одежду по пояс, выгнать в открытое поле; всем под страхом самых суровых наказаний было запрещено давать им приют или помощь. Этот жестокий приговор был исполнен со всей строгостью; дело происходило в разгар зимы, и все они погибли от холода и голода! О, если бы эти случаи папистских гонений, будучи первыми, какие видела Англия, оказались и последними! Тогда нам не пришлось бы брать на себя тяжкий, хотя и необходимый труд — прослеживать кровавые следы вавилонской «матери блудницам» (Откр. 17:5), которая в течение веков шла, шатаясь, по прекрасным полям Британии, «упоенная кровью святых».

§ 36. — В 1161 г. между английским королем Генрихом II и французским королем Людовиком VII возникли разногласия, которые, вероятно, привели бы к войне, если бы не посредничество и авторитет папы Александра III, жившего тогда во Франции, поскольку его изгнал из Рима победивший соперник, антипапа Виктор IV. «Чтобы составить себе представление о власти, которой обладали римские первосвященники в те века, — говорит Юм, — следует отметить, что за год до этого оба короля встретились с папой в замке Торси на Луаре и оказали ему такие знаки почтения, что оба спешились, чтобы принять его, и, взяв каждый по одному поводу его уздечки, пошли пешком рядом с ним и таким смиренным образом проводили его в замок».* Рассказывая об этом событии, кардинал Барониус приходит в восторг: «Зрелище, — говорит он, — для Бога, для ангелов и для людей, какого прежде мир никогда не видел!»† (См. гравюру.)

* «История Англии», царствование Генриха II, год 1161.

† Барониус, «Анналы», год 1160.

Два короля ведут коня папы у замка Торси во Франции.

§ 37. — Смиренное почтение, оказанное королем Генрихом при этом случае, не помешало папе Александру вскоре вступить с ним в жаркий спор, вызванный высокомерием Фомы Бекета, архиепископа Кентерберийского. В 1163 г. между государем и примасом начались враждебные действия. Незадолго до этого было немало случаев самой скандальной безнаказанности ужасных преступлений, совершенных духовными лицами. Некоторые из них дошли до слуха короля еще до его возвращения в Англию, и он был сильно разгневан. Один отвратительный случай привел короля и Бекета к прямому столкновению по этому вопросу. Некий священник в Вустере растлил дочь почтенного человека и ради нее убил ее отца.

Король потребовал, чтобы его привели на его суд ответить за ужасное деяние. Бекет воспротивился этому и отдал его под стражу его епископу, чтобы не выдавать королевскому правосудию. Король, видевший не раз, как духовенство позволяет провинившимся собратьям уходить от наказания, и видевший, что преступления не только не пресекаются, но с каждым днем становятся все наглее, тем настойчивее стремился осуществить свою важную цель. Он справедливо относил эти злодеяния на счет изъятия духовенства из подсудности светским судам, тогда как церковные суды, которым оно подчинялось, не имели власти налагать смертную или вообще сколько-нибудь соразмерную кару.

Чтобы исправить это вопиющее зло, король Генрих созвал в Вестминстере великий совет и открыл его превосходной речью, в которой жаловался на бедствия, порождаемые кражами, грабежами и даже убийствами, совершаемыми духовенством, которому дозволено оставаться безнаказанным; в заключение он потребовал, чтобы архиепископ и другие епископы согласились на то, что если священник лишен сана за какое-либо преступление, его следует немедленно передавать гражданской власти, чтобы он был наказан за это преступление по законам страны. Бекет сначала отказался исполнить это разумное требование, но на следующий год торжественно присягнул соблюдать «Кларендонские конституции», по которым все духовные лица, виновные в уголовных преступлениях, подчинялись гражданскому закону.

Как Бекет присягнул соблюдать эти ненавистные конституции с явной неохотой, так вскоре он начал обнаруживать свое раскаяние чрезвычайными актами умерщвления плоти и воздержанием от совершения священных обязанностей своего сана. Он отправил к папе нарочного, известив его о случившемся. Папа прислал ему буллу, освобождавшую его от обязательства присяги и предписывавшую вновь приступить к обязанностям священного сана. Но хотя эта булла примирила его совесть с нарушением присяги, она не рассеяла его страха перед гневом короля, и, чтобы избежать его, он решил тайно покинуть королевство. С этим намерением он отправился в Ромни в сопровождении двух друзей и там сел на корабль, идущий во Францию; но, дважды отброшенный встречными ветрами, он высадился на берег и вернулся в Кентербери.

Примерно в то же время в этот город прибыли королевские чиновники с приказом конфисковать его имущество и доходы; но когда он показался им, они удалились, не исполнив приказа. Сознавая, что он нарушил законы, которые поклялся соблюдать, пытаясь выехать из королевства без разрешения, он явился к королю в Вудсток; тот принял его без иных проявлений неудовольствия, лишь спросив, не потому ли он покинул Англию, что она показалась ему слишком тесной для них обоих.

§ 38. — Вскоре после этого свидания между королем и примасом возникли новые разногласия: примас публично защищал духовенство от наказаний, которых заслуживали его преступления, и наотрез отказался повиноваться вызову явиться в королевский суд. Генрих был так разгневан этими дерзкими оскорблениями законов и королевской власти, что решил призвать его к ответу перед равными ему в парламенте, который он созвал в Нортгемптоне на 17 октября 1164 г. Этот парламент был необычно многолюден, ибо вся нация была теперь глубоко заинтересована исходом этой борьбы между короной и митрой. В первый день король лично обвинил архиепископа в непокорности — в том, что он отказался явиться в его суд, когда был вызван; против этого обвинения тот выдвинул лишь очень слабую защиту, и епископы, равно как и светские бароны, единодушно признали его виновным, а все его имущество объявили конфискованным.

Многие епископы приходили к Бекету и усердно упрашивали его сложить с себя сан, уверяя, что в противном случае его будут судить за клятвопреступление и государственную измену. Однако Бекет был вылеплен из более крепкого теста: он горько упрекал их за то, что они оставляют его в этой борьбе, запретил им дерзать судить своего примаса и заявил, что даже если его сожгут заживо, он не покинет своего места и не оставит своей паствы! Отслужив мессу, он вышел из своей резиденции в архиерейском облачении, держа в одной руке освященную гостию; а когда приблизился к залу, где заседали король и парламент, взял у крестоносца крест и понес его в другой руке.

Когда королю донесли о том, в каком виде приближается Бекет, он поспешно удалился во внутреннюю комнату, приказав всем епископам и баронам следовать за ним. Здесь он жаловался на невыносимые досаждения со стороны Бекета, и бароны ответили ему: «Он всегда был человеком тщеславным и упрямым, и его не следовало возводить на столь высокую должность; он виновен в государственной измене и против короля, и против королевства; и они требовали, чтобы он был немедленно наказан как изменник». Крики баронов против Бекета стали так громки и яростны, что архиепископ Йоркский, опасаясь, как бы они не перешли к насилию, поспешно удалился, чтобы не быть свидетелем трагической сцены.

Епископ Эксетерский вошел в большой зал, где примас сидел почти в одиночестве, и, пав к его ногам, заклинал его сжалиться над собой и над своими братьями и спасти их всех от погибели, подчинившись воле короля. Но тот суровым взглядом приказал им удалиться.

§ 39. — Епископы, боясь навлечь на себя гнев папы, если они станут судить своего примаса, и гнев короля и баронов, если откажутся, попросили разрешить им провести частное совещание, и оно было им позволено. Обсудив дело некоторое время, они согласились отречься от всякого подчинения Бекету как своему примасу, обвинить его в клятвопреступлении перед папой и, если возможно, добиться его низложения. Об этом решении они доложили королю и баронам, которые, не зная, что Бекет уже получил от папы буллу, разрешавшую его от присяги, чересчур поспешно дали свое согласие; и епископы всем собранием вошли в зал и объявили архиепископу свои решения. Тот не удостоил их никаким ответом, кроме «Слышу», и воцарилось глубокое молчание.

Тем временем король и бароны пришли к решению, что если примас немедля не представит своих отчетов, они объявят его виновным в клятвопреступлении и измене, и поручили некоторым баронам сообщить ему это решение. Граф Лестер, возглавлявший этих баронов, обратился к Бекету и сказал: «Король повелевает вам немедленно явиться и представить отчеты, иначе выслушайте свой приговор». «Мой приговор! — воскликнул Бекет, вскочив на ноги. — Нет, сын мой, сперва выслушай меня. Когда меня избирали архиепископом Кентерберийским, я был отдан Церкви свободным и освобожденным от всех притязаний, а потому никогда не буду давать никакого отчета. К тому же, сын мой, ни закон, ни разум не позволяют сыновьям судить отца. Я отвергаю юрисдикцию короля и баронов и апеллирую к Богу и к господину моему папе, единственным судьей которого я должен быть. А вас, братья мои и собратья епископы, я вызываю предстать перед папой, чтобы он судил вас за то, что вы повиновались человеку более, нежели Богу. Я отдаю себя, Кентерберийскую церковь и все, что к ней принадлежит, под защиту Бога и папы; и под их защитой я отсюда ухожу». Сказав это, он с большим достоинством вышел из зала, так смутив зрителей своей смелостью, что ни у кого не хватило духа остановить его.

§ 40. — Трагический исход этого спора хорошо известен. Надменный, но мужественный примас был убит 29 декабря 1171 г. четырьмя дворянами из свиты короля Генриха вследствие вспышки гнева, вырвавшейся у их августейшего господина и услышанной ими, а вскоре после смерти был канонизирован как святой самого высокого ранга. Бесконечны были хвалебные речи в честь его добродетелей, а чудес, совершенных его мощами, по свидетельству папистских историков, было больше, они были нелепее и бесстыднее засвидетельствованы, чем те, которыми когда-либо наполнялось житие любого святого или мученика. Его гробница не только возвращала жизнь умершим людям, но воскрешала также коров, собак и лошадей. Из всех концов христианского мира слали дары и совершали паломничества, чтобы снискать его заступничество перед небом, и подсчитано, что за один год в Кентербери прибыло свыше ста тысяч паломников, поклонившихся у его могилы.

Рассел, «Новая Европа», т. I, с. 168.

Следующие причудливые стихи о толпах паломников, приходивших поклониться святыне св. Фомы Бекета в Кентерберийском соборе, принадлежат Чосеру, одному из древнейших наших английских поэтов, родившемуся примерно через полтора века после смерти и канонизации этого святого.

«И в особенности из каждого края

Англии в Кентербери они стремятся,

Чтобы взыскать святого блаженного мученика,

Что помог им, когда они были больны».

Глава 5. Папство в Англии (продолжение). Папа Иннокентий и король Иоанн

§ 41. — Самым примечательным проявлением священнической тирании и успешной папской дерзости, какое когда-либо случалось в Великобритании, а возможно, и во всем мире, было то, которым отмечено понтификат Иннокентия III, папы, проводившего политику Гильдебранда в неслыханных до тех пор размерах в обращении с английским королевством и его слабым и презренным королем Иоанном в начале XIII века. Историк Средних веков справедливо замечает, что «понтификат Иннокентия III можно считать меридианом, или полуднем, папских узурпаций». Во всех трех главных целях, которые преследовал Рим, а именно в независимой верховной власти, в господстве над христианской церковью и в контроле над земными правителями, этому понтифику суждено было одержать победу.

Правила Григория VII за минувшие более ста лет созрели, и право попирать выи королей было признано, по крайней мере среди церковников, неотъемлемым свойством папства. «Как на тверди небесной поставлены солнце и луна, — говорит этот понтифик, — большая для света дня и меньшая для ночи, так и в церкви есть две власти: понтификальная, которая, как заботящаяся о душах, больше, и королевская, которая меньше и которой вверены только тела людей». Опьяненный этими представлениями, плодом удачливого честолюбия, он полагал, что ни одна ссора государей не лежит вне сферы его юрисдикции. Со всех сторон громы Рима разражались над головами государей. По своему желанию он налагал на королевство интердикт, и тотчас прекращалось общественное богослужение, а мертвые оставались непогребенными.

Если духовенство жаловалось ему, что народ, лишенный религиозных служб, отказывается платить десятину и ходит слушать сектантов, он соглашался, чтобы богослужение совершалось при закрытых дверях, но в обряде погребения им отказывал.

«Жизнь Иннокентия III», Сен-Марк, т. V, с. 325. Это жизнеописание папы Иннокентия было написано его современником.

Галлам, «Средние века», гл. VII.

§ 42. — Папа Иннокентий начал свою политику барской заносчивости в отношении Англии почти сразу после восшествия на папский престол, еще в царствование Ричарда Львиное Сердце, предшественника Иоанна. Чтобы ослабить влияние кентерберийских монахов на выборы примасов и поставить будущие выборы в большую зависимость от королевской власти, король Ричард разрешил построить епископский дворец в Ламбете, намереваясь впредь перенести место выборов из Кентербери в Ламбет. Подозрительные монахи, ревновавшие к исключительному праву избирать кентерберийских архиепископов, которое они за собой утверждали, тайно отправили гонца к папе Иннокентию в Рим, от которого получили буллу, адресованную архиепископу Губерту (сам он был за перемену) и повелевавшую ему в течение тридцати дней разрушить сооружения в Ламбете, с угрозой отстранить его от должности в случае неповиновения: ибо, говорит наглый папа, «не подобает, чтобы какой-либо человек имел какую-либо власть, если он не чтит и не слушается Апостольского Престола».

Гервасий, «Хроника», стлб. 1602 и далее.

Король был разгневан тем, что монахи обратились в Рим без его разрешения, и архиепископ отправил в Рим своих поверенных, которых папа принял в один день, а кентерберийским монахам позволил ответить на следующий. Итогом этих разбирательств было то, что папа подтвердил свой прежний приговор против архиепископа и уведомил его об этом буллой от 20 ноября, угрожая ему высшей карой церкви, если он немедленно не разрушит сооружения в Ламбете. Его Святейшество в то же время направил другую буллу королю, повелевая ему тоном наставника проследить за исполнением приговора Апостольского Престола и сообщая далее, что, если тот осмелится воспрепятствовать его исполнению, он вскоре убедит его суровостью наказания, как тяжко «упираться против рожна»!

В другой булле, адресованной королю и продиктованной, если возможно, в еще более высоком тоне, он приказывает ему немедленно возвратить кентерберийским монахам все их владения, ибо «он не потерпит ни малейшего пренебрежения к себе или к Богу, чье место занимает на земле, но без промедления и невзирая на лица накажет всякого, кто осмелится не повиноваться его приказаниям, чтобы убедить весь мир, что он решил действовать по-королевски». Эти буллы произвели желаемое действие: король и архиепископ, устрашенные громами Рима, подчинились повелениям папы, и упрямые монахи имели удовлетворение видеть, как неугодные им здания были срыты до основания в январе и феврале 1199 г., незадолго до смерти короля Ричарда, последовавшей 6 апреля того же года.

Гервасий, «Хроника», стлб. 1616–1624.

§ 43. — Однако в течение следующего столетия было сделано немало для возведения почтенного и замечательного комплекса зданий, столь хорошо известного посетителям Лондона под названием Ламбетского дворца и вызывающего столь мучительный интерес у протестантских потомков британских мучеников из-за той единственной печальной комнаты, которая зовется Башней лоллардов, где многие из благороднейших их предков-протестантов, жертвы папистских гонений и жестокости, изливали свои вздохи холодным каменным стенам и окованным железом дверям, возносили молитвы Богу угнетенных, вели сладостную беседу с тем Спасителем, за дело которого томились в оковах, и во многих случаях оставили после себя ныне источенные временем свидетельства своих страданий — грубые надписи на ее стенах.

Ламбетский дворец являет образцы архитектуры разных эпох. Почтенное помещение, именуемое часовней, и крипта под ней были, вероятно, построены архиепископом Бонифацием еще в 1282 г. Оно имеет семьдесят пять футов в длину, двадцать пять в ширину и тридцать в высоту и разделено посередине богато украшенной перегородкой. Есть и другое великолепное и более просторное помещение, построенное позднее, называемое Большим залом. Оно стоит справа от главного двора и построено из прекрасного красного кирпича; стены поддерживаются каменными контрфорсами, увенчаны каменным парапетом и украшены большими шарами. Длина этого благородного зала — девяносто три фута, ширина — тридцать восемь, а высота — пятьдесят. Потолок из дуба, с искусной резьбой, особенно великолепен и внушителен. Надвратное здание, образующее главный вход во дворец и бросающееся в глаза на гравюре, было воздвигнуто кардиналом Мортоном около 1490 г. и является весьма красивым и величественным сооружением. Оно состоит из двух высоких башен, с вершин которых открывается один из прекраснейших видов в окрестностях столицы.

Но из всех частей этого почтенного и внушительного комплекса есть одна тесная комната, холодная, темная и унылая, двенадцать футов на девять, с двумя отверстиями, называемыми окнами, размером четырнадцать дюймов на семь, если мерить снаружи, но расширяющимися воронкообразной полостью в толще каменных стен примерно вдвое с внутренней стороны, — комната, которая вызывает более глубокий и трогательный интерес, чем любая другая или чем все остальные вместе. Нужно ли добавлять, что это Башня лоллардов. Это мрачное помещение было построено архиепископом Чичели в начале XV века как место заключения для несчастных еретиков, от которых оно и получило свое название.

Под башней находится помещение довольно необычного вида, называемое «комнатой со столбом» по большому столбу посередине, на котором отчасти держится его плоский потолок. Тюрьма, где содержались бедные лолларды, находится на самом верху башни, и к ней ведет очень узкая винтовая лестница. Единственный вход, столь узкий, что пропускает лишь одного человека за раз, прочно загорожен внешней и внутренней дверями из дуба, каждая толщиной в три с половиной дюйма и густо обитая железом. И стены, и потолок камеры обшиты дубовыми досками толщиной в полтора дюйма, а к дереву до сих пор прикреплены восемь больших железных колец, печальные памятники варварской папистской тирании, жертвы которой некогда томились в этой мрачной темнице. Во многих местах стен грубо вырезаны имена и обрывки фраз. (См. гравюру.)

§ 44. — Возвратимся к нити нашей истории. Спустя несколько лет после восшествия на престол короля Иоанна, брата Ричарда, началась яростная распря между ним и папой Иннокентием, сделавшая столь памятной историю царствования этого слабого и презренного государя. Поводом к ней послужило следующее. После смерти Губерта, архиепископа Кентерберийского, в 1205 г. возникла борьба между двумя лицами, из которых каждое утверждало, что монахи избрали его на эту должность. Епископы, с которыми не советовались ни в том, ни в другом случае, образовали третью партию и отправили своих поверенных в Рим протестовать против обоих выборов. Папа Иннокентий, которому нет ничего приятнее этих столкновений притязаний и апелляций, решил дело против обоих выборов, объявил Кентерберийскую кафедру вакантной и положил, подобно одному из своих предшественников шесть веков назад (см. выше, с. 135), возвести своего ставленника в сан примаса Англии.

Чтобы придать этому присвоению власти хотя бы видимость порядка, пусть и слабую, папа послал за несколькими кентерберийскими монахами, числом четырнадцать, которые случайно оказались тогда в Риме в качестве поверенных норичского епископа, одного из отвергнутых соперников, и повелел им под угрозой отлучения немедленно избрать своим архиепископом кардинала Стефана Лэнгтона. Монахи тщетно протестовали, что не вправе избирать архиепископа без согласия всей обители и что им не вверено такого полномочия; но папа поспешно и сурово ответил, что его власти достаточно, чтобы восполнить любые недостатки. Они указывали также, что перед отъездом из Англии торжественно поклялись королю не признавать примасом никого, кроме норичского епископа, личного любимца государя.

Однако это препятствие было вскоре устранено полнотой папской власти, которая давно уже присвоила себе кощунственную силу отменять законы Бога и освящать самое умышленное клятвопреступление, освобождая от обязательства клятв. Итак, устранив это препятствие тем, что освободил их от торжественной клятвы королю Иоанну, монахи, наконец сломленные угрозами и властью папы, исполнили его требования (за единственным исключением Элиаса де Брантфилда) и избрали Лэнгтона архиепископом, который был посвящен самим папой 17 июня 1207 г.

§ 45. — Папа Иннокентий, хорошо сознавая, что это вопиющее присвоение власти вызовет сильное негодование английского двора, написал Иоанну смягчающее письмо, сопроводив его четырьмя золотыми перстнями с драгоценными камнями, и постарался повысить ценность подарка, объяснив таинственный смысл, в нем заключенный. Их круглая форма, говорил он, знаменует вечность без начала и конца и должна научить короля стремиться от временного к вечному; их число, четыре, будучи квадратом, означает твердость духа; их материал, золото, драгоценнейший из металлов, означает мудрость. Синий цвет сапфира изображает Веру, зеленый цвет изумруда — Надежду, краснота рубина — Любовь, а блеск топаза — добрые дела.

Король Иоанн, который, как все слабые умы, любил и безделушки, и лесть, был весьма доволен этим папским подарком, но его удовлетворение длилось лишь до тех пор, пока он не знал о средствах, которыми хитрый папа стремился лишить его того, что он считал одной из самых ценных прерогатив своей короны. Через несколько дней после получения подарка прибыла булла папы, объявлявшая об избрании и посвящении кардинала Лэнгтона, что привело короля в сильнейшую ярость против папы и кентерберийских монахов. Поскольку последние были всего ближе к нему, они первыми ощутили действие его гнева. Он отправил в Кентербери двух чиновников с отрядом вооруженных людей; те завладели монастырем Святой Троицы, изгнали монахов из королевства и захватили все их имущество.

Раймер, т. I, с. 139. Матвей Парижский, с. 155.

Затем Иоанн написал папе смелое и гневное письмо, в котором обвинил его в несправедливости и самонадеянности за то, что без его ведома он возвел чужеземца в высочайший сан в королевстве. Он упрекнул папу и римский двор в неблагодарности за такое поведение в отношении страны, из которой они получают больше денег, чем из всех остальных королевств по эту сторону Альп. Он заявил, что решил пожертвовать жизнью в защиту прав своей короны и что, если Его Святейшество немедленно не исправит причиненный ему вред, он порвет всякое общение с Римом. Это письмо, хотя и написанное в духе, вполне подобающем королю Англии, было совершенно невыносимо для гордыни надменного понтифика, давно привыкшего попирать величие королей. Иннокентий не замедлил ответить; после многих выражений неудовольствия и негодования он прямо говорит королю, что, если тот будет упорствовать в этом споре, то ввергнет себя в неразрешимые затруднения и в конце концов будет раздавлен тем, пред кем должно преклониться всякому колену небесных, земных и преисподних.

Матвей Парижский, с. 156–157.

§ 46. — Эти письма можно было считать формальным объявлением войны между папой и королем Англии, но борьба была весьма неравной. Первый достиг той непомерной высоты могущества, которая заставляла трепетать на тронах величайших монархов, а второй сильно упал и в своей репутации, и во власти, уже прежде потеряв заморские владения по своей бездеятельности, а уважение и привязанность подданных дома — по своим безрассудствам и преступлениям. И папа, конечно, не был в неведении о преимуществе, которым обладал в этой борьбе; а потому без промедления наложил интердикт на все владения короля Иоанна, и этот приговор был обнародован в Англии по повелению папы 23 марта 1208 г. лондонским, илийским и вустерским епископами, хотя король пытался удержать их от этого самыми страшными угрозами.

Последствия этого грозного приговора описаны г-ном Юмом следующим образом: «Исполнение приговора, — говорит он, — было рассчитано на то, чтобы в высшей степени поразить чувства и подействовать с неодолимой силой на суеверные умы народа. Нация вдруг была лишена всякого внешнего отправления своей религии; алтари были лишены своих украшений; кресты, мощи, образа, статуи святых были положены на землю; и словно сам воздух был осквернен и мог осквернить их своим прикосновением, священники тщательно покрывали их, даже от собственного приближения и почитания. Звон колоколов полностью прекратился во всех церквах; сами колокола были сняты с колоколен и положены на землю вместе с прочей священной утварью. Месса совершалась при закрытых дверях, и никто, кроме священников, не допускался к этому святому таинству. Миряне не участвовали ни в каком религиозном обряде, кроме причащения умирающих; мертвых не хоронили в освященной земле: их бросали в канавы или закапывали на пустырях, и погребение их не сопровождалось ни молитвами, ни каким-либо священным обрядом. Браки заключались на кладбище; и чтобы каждое действие в жизни носило печать этого ужасного положения, народу запрещалось употреблять мясо, как в Великий пост или во времена высшего покаяния; его лишали всех удовольствий и развлечений, запрещали даже приветствовать друг друга, даже бриться и уделять сколько-нибудь приличное внимание одежде. Каждое обстоятельство несло признаки глубочайшего бедствия и самого непосредственного ожидания божественной мести и негодования».

Юм, «История Англии», с. 110.

Когда интердикт продолжался около двух лет, папа сделал еще один шаг и объявил страшный приговор об отлучении короля Иоанна от Церкви; опубликовать его в Англии он приказал епископам Лондона, Или и Вустера, своим самым покорным орудиям. Эти прелаты, жившие тогда на континенте, разослали копии приговора и папского повеления огласить его в церквах епископам и духовенству, оставшимся в Англии. Но так велик был их страх перед королевским гневом, что ни у кого из них не хватило мужества исполнить эти приказы. Один лишь Жоффруа, архидиакон Норвичский, один из королевских судей, сидя на судейской скамье в Казначействе в Вестминстере, объявил остальным судьям, что король отлучен от Церкви и что он не считает для себя дозволенным и далее действовать от его имени; за это заявление его бросили в тюрьму, где он вскоре умер.

Матвей Парижский, с. 158–159.

§ 47. — В 1211 году папа послал в Англию двух легатов, которых звали Пандульф и Дюран. Эти легаты были приняты на аудиенции в парламенте, который заседал в Нортгемптоне, и между ними и королем произошла крайне ожесточенная перебранка. Пандульф прямо заявил королю, на глазах у его парламента, что тот обязан повиноваться папе как в делах мирских, так и в духовных! А когда Иоанн отказался безоговорочно подчиниться воле его святейшества, легат с бесстыдной наглостью громким голосом объявил приговор об отлучении короля, освободил всех его подданных от присяги на верность, низложил его с королевского достоинства и провозгласил, что ни он, ни кто-либо из его потомков никогда не будет царствовать в Англии. Это, несомненно, было доведением церковной дерзости до крайних пределов безрассудства. Но в те несчастные времена ничтожнейшие слуги папы безнаказанно оскорбляли величайших государей.

«Анналы Бертонского монастыря», в сб. «Собрание английских писателей-хронистов», т. I, с. 165–166.

На следующий год, по возвращении легатов в Рим, папа Иннокентий торжественно утвердил все их действия против английского короля; и, видя, что ожидаемого от них полного успеха не последовало, он перешел к более суровым мерам: с большой торжественностью он провозгласил приговор о низложении короля Иоанна и об отлучении всех, кто станет ему повиноваться или иметь с ним какие-либо сношения. Когда об этих приговорах стало известно в Англии, они начали возбуждать суеверные страхи у некоторых баронов, которые в то же время были весьма недовольны государем за его неразумное, противозаконное и притеснительное правление. Иоанн, получив известия об этом из разных мест, был не на шутку встревожен и начал колебаться в своем решении.

Матвей Парижский, с. 161.

§ 48. — Чтобы сделать приговор о низложении короля Иоанна действенным, папа поручил привести его в исполнение Филиппу, королю Франции, и обещал ему прощение всех грехов, а в награду — королевство Английское. Этому искушению государь не имел ни мудрости, ни добродетели противостоять. Ослепленный честолюбием, он приказал собрать большое войско в Руане и снарядил флот из тысячи семисот судов, чтобы перевезти его в Англию. Однако все эти приготовления лишь послужили целям римского двора: как только Иоанн был достаточно напуган страхом перед французской армией и подозрениями в отношении собственных подданных, так что согласился на позорную передачу своей короны и королевства папе, французскому королю пришлось отказаться от своего предприятия против Англии, чтобы не навлечь на себя громы Церкви, страшные последствия которых он видел перед глазами.

Трепещущий Иоанн теперь молил о защите Рима, чего бы ни стоило ему это подчинение. Легат заверил его, что верховный первосвященник не потребует ничего, что не было бы безусловно необходимо либо для чести Церкви, либо для безопасности самого короля. Поэтому он предложил немедленно снять отлучение при условии, что Иоанн пообещает принять Лэнгтона как архиепископа (именно его возведение в сан примаса стало поводом всей этой яростной распри) вместе со всеми епископами и духовенством, которые его признали, и возместить им весь понесенный ущерб. На все это король Англии согласился; но вершина позора была еще впереди. Под благовидным предлогом защиты Англии от нападений Филиппа Иоанну внушили мысль передать свои королевства папе, как верховному сюзерену, принести ему присягу на верность, получить британские острова обратно как лены Святого Престола и платить за них ежегодную дань: 700 марок серебром за Англию и 300 за Ирландию. 12 мая 1213 года Иоанн совершил все унизительные обряды отречения, оммажа и присяги на верность.

Стоя на коленях, он смиренно предложил свои королевства папе и вложил их в руки легата Пандульфа, который удерживал их у себя в течение пяти дней. Он предложил свою дань, но легат швырнул ее на землю и растоптал, а потом все же снизошел до того, чтобы собрать ее снова!

На гравюре, изображающей эту сцену, униженный монарх стоит на коленях перед папским легатом, который только что принял корону из рук короля и топчет золото, которым Иоанн сопроводил свое подчинение. Некоторые из английских баронов смотрят на это, опечаленные и возмущенные как унижением своего слабохарактерного государя, так и надменной, презрительной наглостью торжествующего священника. (См. гравюру.)

Нунций немедленно отправился во Францию, чтобы объявить Филиппу, что он не должен более тревожить государя, который есть кающийся сын и верный вассал Святого Престола, и не смеет досаждать королевству, ставшему теперь частью патримония св. Петра.

§ 49. — Текст акта о передаче, который король Иоанн вручил Пандульфу и который, без сомнения, был продиктован ему надменным легатом, столь замечателен, что я приведу его целиком как памятник безграничной наглости и тирании отступнической Римской церкви и глав этой ложной церкви, мнимых преемников св. Петра и учеников Того, Кто сказал: «Мое царство не от этого мира» (Ин. 18:36). Вот слова этого документа: «Я, Иоанн, милостью Божией король Англии и т. д., добровольно отдаю Богу, СВЯТЫМ АПОСТОЛАМ ПЕТРУ И ПАВЛУ, СВЯТОЙ РИМСКОЙ ЦЕРКВИ, НАШЕЙ МАТЕРИ, ГОСПОДИНУ ПАПЕ ИННОКЕНТИЮ И ЕГО КАТОЛИЧЕСКИМ ПРЕЕМНИКАМ ВСЕ КОРОЛЕВСТВО АНГЛИЙСКОЕ И ВСЕ КОРОЛЕВСТВО ИРЛАНДСКОЕ со всеми правами и всеми принадлежностями их, во оставление наших грехов и всего нашего рода, как живых, так и мертвых, чтобы отныне мы получали и держали их от него и от Римской церкви как вторые после него и т. д. Мы присягнули и присягаем названному господину, папе Иннокентию, и его католическим преемникам, и Римской церкви в полной вассальной верности в присутствии Пандульфа. Если нам доведется быть в присутствии господина папы, мы сделаем то же самое; и к этому мы обязываем наших наследников и преемников навеки и т. д. И в знак этого нашего вечного обязательства и пожалования мы желаем и постановляем, чтобы из наших собственных особых доходов с названных королевств, за всю службу и повинность, которые мы должны нести, Римская церковь получала ежегодно тысячу марок стерлингов, не считая динария св. Петра; то есть пятьсот марок на праздник св. Михаила и пятьсот на Пасху и т. д. И ЕСЛИ МЫ ИЛИ КТО-ЛИБО ИЗ НАШИХ ПРЕЕМНИКОВ ОСМЕЛИТСЯ ПОКУШАТЬСЯ НА ЭТО, ПУСТЬ ЛИШИТСЯ ПРАВА НА КОРОЛЕВСТВО и т. д.».

Матвей Парижский сообщает нам, что, вручив это письмо, король положил к ногам Пандульфа, легата папы, некоторую сумму денег, и тот растоптал ее ногой в знак подчинения страны Римской кафедре: «Пандульф растоптал ногой деньги, которые король принес в знак подчинения, при скорби и протестах архиепископа».

§ 50. — Совершив это недостойное подчинение воле папы Иннокентия, король Иоанн вскоре был освобожден от приговора об отлучении новым примасом Лэнгтоном, который тотчас же прибыл в Англию и вступил во владение своей Кентерберийской кафедрой; а немного спустя, когда король отослал Иннокентию большую сумму денег и возобновил свое обещание повиновения, его святейшество поручил своему легату в Англии снять интердикт, что и было сделано в соборе св. Павла 29 июня 1214 года. С тех пор король Иоанн вел себя как послушный вассал своего государя и господина, папы, который, в свою очередь, снисходил до того, чтобы во всех последующих ссорах Иоанна с баронами простирать над униженным монархом щит своего апостольского покровительства.

Жестокие распри, возникшие после подчинения Иоанна папе между ним и баронами Англии, знакомы каждому читателю английской истории. На Латеранском соборе в 1215 году папа Иннокентий метнул громы отлучения в этих непреклонных баронов, а в письме, написанном вскоре после этого к некоторым духовным лицам, он упоминает об этом событии в следующих напыщенных выражениях: «Желаем, чтобы вы знали, что на всеобщем соборе мы отлучили от Церкви и предали анафеме, во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, во имя святых апостолов Петра и Павла и от нашего собственного имени, баронов Англии вместе с их приверженцами и пособниками за то, что они преследуют Иоанна, славного короля Англии, принявшего крест и являющегося вассалом Римской церкви, и стараются лишить его королевства, которое, как известно, принадлежит Римской церкви».

Эти бароны, однако, были менее напуганы духовными громами Иннокентия, чем их слабохарактерный король, и, как хорошо известно, неуклонно шли к своей цели, пока наконец не вырвали у короля ту хартию английских вольностей, которая называется Великой хартией (Magna Charta).

Матвей Парижский, с. 192.

Прежде чем покончить с предметом настоящей главы, напомню читателю, что одно из самых гордых хвастовств папства состоит в том, что оно неизменно. Следовательно, не может быть никакого сомнения в том, что принципы Рима теперь те же, что и во времена Иннокентия и Иоанна, в те темные времена, когда он царил как Деспот мира; и единственная причина, по которой его верховные понтифики не возобновляют теперь своих притязаний на царствование в качестве всемирных монархов, у ног которых лежат все народы, состоит в том, что у них нет силы, чтобы осуществить такие притязания. Если нынешний бессильный и презренный обитатель престола Гильдебранда только обмолвится о мысли когда-либо возобновить подобные претензии, на него будут показывать пальцем с презрением, как на посмешище всего мира. Слава Богу, темные века миновали! У папства все тот же ум и то же сердце, но оно трясется от дряхлости возраста. Мужи силы согнулись, стерегущие дом дрожат (Еккл. 12:3). Власть тиранить ушла! Ушла, и если протестантский мир останется верен, то никогда, никогда не вернется!

Папа Григорий XVI. — 1845 г.

Глава 6. Новые примеры папского деспотизма. Папы Адриан IV, Александр III и Иннокентий III

§ 51. — Непомерные притязания понтификов этого века на верховную власть над миром и на господство над всеми императорами, королями и правительствами непрерывно отстаивались всей чередой пап, от Гильдебранда до Бонифация VIII, умершего в 1303 году, то есть с конца XI века и на протяжении всего XII и XIII веков. Они внушали и применяли на деле ту пагубную и безмерную максиму: «ЧТО ЕПИСКОП РИМА ЕСТЬ ВЕРХОВНЫЙ ВЛАДЫКА ВСЕЛЕННОЙ И ЧТО НИ КНЯЗЬЯ, НИ ЕПИСКОПЫ, НИ СВЕТСКИЕ ПРАВИТЕЛИ, НИ ЦЕРКОВНЫЕ НАЧАЛЬНИКИ НЕ ИМЕЮТ НИКАКОЙ ЗАКОННОЙ ВЛАСТИ В ЦЕРКВИ И В ГОСУДАРСТВЕ, КРОМЕ ТОЙ, КОТОРУЮ ОНИ ПОЛУЧАЮТ ОТ НЕГО».

Мы уже показали в истории папства в Англии, изложенной в двух последних главах, пример того, как двое из самых знаменитых преемников Гильдебранда заявляли о своих правах на эту чудовищную власть и осуществляли ее в делах нашего отечества. Теперь мы перейдем к рассказу о деяниях самых известных из этих духовных тиранов в других частях мира, в полуденную пору их могущества.

После смерти папы Урбана, зачинателя крестовых походов, последовавшей в 1098 году, в истории не было ни одного понтифика сколько-нибудь значительного вплоть до вступления на престол папы Адриана IV, по рождению англичанина, что произошло в 1154 году. Во время его понтификата древняя борьба между папой и империей вспыхнула вновь. Фридрих I, по прозвищу Барбаросса, едва воссев на императорский трон, публично объявил о своем решении отстаивать достоинство и привилегии Римской империи вообще, а особенно сделать ее уважаемой в Италии; и он вовсе не старался скрыть свой замысел сократить непомерную власть и богатство понтификов и духовенства, введя их в более узкие границы.

Адриан увидел опасность, угрожавшую величию Церкви и власти духовенства, и приготовился защищать то и другое с энергией и твердостью. Первый случай испытать свои силы представился при коронации императора в Риме в 1155 году, когда понтифик потребовал, чтобы Фридрих исполнил обязанность конюшего и держал стремя его святейшества. После некоторых возражений Фридрих подчинился и повел белого мула папы, хотя и неохотно: ошибившись и взявшись не за то стремя, он извинился, заметив, что никогда не учился ремеслу конюха. Многие годы этот акт вынужденного унижения язвил гордую душу императора и побуждал его пользоваться каждым случаем, какой только был в его власти, чтобы смирить непомерную власть пап.

§ 52. — Адриан умер в 1159 году, и следующим папой, признаваемым римско-католическими летописцами, был Александр III, хотя у него было двое или трое соперников, которые один за другим оспаривали у него папский престол, пользовались поддержкой императора Фридриха и других и на время сумели изгнать его из Рима. В 1167 году Александр созвал в Риме собор, на котором торжественно низложил императора (которого и ранее, во многих случаях, публично осыпал анафемами и проклятиями), освободил его подданных от присяги верности, принесенной ими ему как законному государю, и поощрял и призывал их восстать против его власти и сбросить его иго. Но вскоре после этого дерзкого поступка император овладел Римом, и надменный понтифик бежал в Беневенто.

Десять лет спустя император, павший духом из-за окружавших его затруднений, был рад весьма смиренно заключить мирный договор с папой Александром в Венеции, а с остальными своими врагами — перемирие. Рассказ Вольтера об этом примирении, подтверждаемый и другими историками, таков: «Когда все пункты были улажены, император отправляется в Венецию. Венецианский дож везет его на своей гондоле к собору св. Марка. Папа ожидает его у врат с тиарой на голове. Император Барбаросса, сняв свой плащ, ведет его к креслу, держа в руке жезл служителя. Папа произносит проповедь на латыни, которой Фридрих не понимает. После проповеди император подходит и целует папе ноги, принимает от него причастие и, выйдя из церкви, ведет папского белого мула по площади св. Марка».

Вольтер, «Анналы Империи», 1177 г. Я не нахожу достаточных оснований для того, что рассказывают некоторые историки: будто в этом случае, пока император целовал ногу надменного понтифика, последний наступил на шею коленопреклоненного монарха, повторяя при этом слова псалмопевца: «На льва и гадюку будешь наступать; молодого льва и дракона топтать будешь.» (Пс. 90:13). Унижение императора было, безусловно, достаточно глубоким и без этого, вероятно, апокрифического добавления. Я не утверждаю, что подобное событие никогда не имело места, но, поскольку в настоящем труде я принял за правило скорее опускать вероятный факт, чем включать сомнительное известие, я предпочел опустить этот эпизод в тексте.

Прилагаемая гравюра точно изображает это событие и площадь св. Марка в Венеции, где оно произошло. (См. гравюру.)

Помимо того что Александр смирял гордость монархов, недостаточно покорных Святому Престолу, он учил, что папы имеют власть как возводить королей на престол, так и низвергать их, и вскоре после подчинения императора Фридриха дал наглядный пример этого, пожаловав в 1179 году титул короля Альфонсу I, герцогу Португалии, который сделал свою провинцию данницей Римской кафедры при папе Луции II.

Барониус, «Анналы», 1179 г.; «Послания Иннокентия III», посл. XLIX.

§ 53. — Но папой, который полнее всех осуществил учение Гильдебранда в обращении с земными государями и мирскими правительствами, был Иннокентий III, которого мы уже видели тиранствующим над королевством Английским и через своего надменного легата, буквально попирая ногами корону своего презренного государя Иоанна. Иннокентий взошел на папский престол в 1198 году и в течение первых шестнадцати лет XIII века продолжал заявлять о своем всемирном владычестве и осуществлять его. На следующий же день после своего посвящения он заставил префекта города Рима и других магистратов принести ему, как законному государю, ту присягу на верность, которую они прежде приносили императору.

Вскоре после этого он принудил несколько городов Тосканы, отдавшихся под его покровительство, поклясться, что они не признают императором никого, кого не признает таковым папа. Это было вызвано тем, что в то время на империю предъявляли разные притязания Оттон, герцог Брауншвейгский, и Филипп, герцог Швабский. Угрожая Филиппу отлучением и интердиктом в случае отказа, он заставил его освободить архиепископа Салернского, заключенного в тюрьму по обвинению в измене. В тот же год он отлучил от Церкви Альфонса, короля Галисии и Леона, за то, что тот отказался расстаться со своей женой Тарсией, дочерью Санчо, короля Португалии, которую Иннокентий объявил состоящей с ним в степени родства, запрещенной Церковью.

Тем же духовным громом он пригрозил и ее отцу, самому Санчо, если тот не поторопится выплатить ежегодную дань, которую его отец, Альфонс, обещал преемникам св. Петра, получив от папы Александра королевский титул.

Послания Иннокентия III, кн. I, посл. 91, 92. Бауэр, т. VI, с. 187.

§ 54. — Вскоре после этого Иннокентий пожаловал королевский титул Пржемыслу, герцогу Богемии, за то, что тот оставил сторону Филиппа, домогавшегося империи, и перешел на сторону Оттона, которого в то время поддерживал папа. На следующий год, в 1201-м, властный понтифик обрушил свои анафемы на Филиппа II, короля Франции, и наложил на его королевство интердикт, пока не вынудил его принять обратно жену Ингеборгу, которую он прогнал, взяв вместо нее Марию, дочь герцога Богемии. В этом случае король Филипп, несомненно, был принужден страхом отлучения и интердикта совершить справедливый поступок; но цель наших рассказов об этих примерах папской власти над земными царями состоит не столько в том, чтобы разбираться в вине или невиновности тех, кто ей подвергся, сколько в том, чтобы показать огромную, непомерно разросшуюся власть пап в этот период.

В следующем году Кало-Иоанн (Калоян), потомок древних болгарских царей, изгнав греков из этой страны, написал папе Иннокентию покорное письмо, умоляя его святейшество прислать ему корону. Папа согласился и отправил в Болгарию своего легата Льва с короной и прочими знаками королевского достоинства. После того как король принес присягу в «вечном повиновении Иннокентию и его законно избранным преемникам», легат торжественно короновал его и при этом, дабы показать полную вассальную зависимость Болгарского королевства от апостольского Престола, сделал вид, будто жалует от имени папы право чеканить монету, которое всегда считалось неотъемлемым правом короны всех королей и императоров.

§ 55. В 1204 году Петр II, король Арагона, нарочно отправился в Рим, чтобы удостоиться чести быть коронованным самим папой. Его приняли с почестями, подобающими его сану, и 11 ноября папа торжественно короновал его, собственной рукой возложив на его голову корону, предварительно взяв с него следующую необычайную присягу: «Я, Петр, король арагонцев, признаю и обещаю всегда быть верным и послушным моему господину, ПАПЕ Иннокентию, его католическим преемникам и Римской Церкви и верно хранить мое королевство в повиновении ему, защищая католическую веру и преследуя еретическую извращенность. Я буду охранять свободу и неприкосновенность церквей и защищать их права. Я буду стараться содействовать миру и справедливости во всех моих владениях. Да поможет мне Бог и эти святые Евангелия Его».

Король, коронованный таким образом, вернулся с папой в церковь св. Петра и, возложив на алтарь этого святого свою корону и скипетр, принял от его святейшества меч, а взамен сделал свое королевство данником апостольского Престола, обязав себя, своих наследников и преемников навсегда ежегодно выплачивать Иннокентию и его преемникам двести пятьдесят золотых монет. Эта грамота была подписана королем и, как мы читаем в «Деяниях Иннокентия», помечена так: у св. Петра, 11 ноября, на восьмом году царствования короля Петра и от Рождества Христова 1204-го.

«Деяния Иннокентия». Бауэр, т. VI, с. 192, 193.

§ 56. — Несколько лет спустя, после смерти Филиппа, соперника Оттона в борьбе за империю, Оттон по приглашению папы Иннокентия был торжественно коронован в Риме заново. Легатам, которых Иннокентий послал в Германию передать Оттону это приглашение, их владыка поручил передать текст присяги, которую император должен был принести, прежде чем отправиться в Рим. Эта присяга и была принесена в Шпейере 22 марта 1208 года. Текст присяги был таков: «Обещаю чтить папу Иннокентия и повиноваться ему так, как чтили его и повиновались ему мои предшественники. Выборы епископов будут свободными, а вакантные кафедры будут замещаться теми, кто избран всей капитулой или ее большинством. Апелляции в Рим будут подаваться свободно и свободно вестись. Обещаю пресечь и отменить укоренившуюся злоупотребительную практику захвата имущества умерших епископов и доходов вакантных кафедр. Обещаю искоренить все ереси, возвратить Римской Церкви все ее владения, будь то дарованные ей моими предшественниками или другими лицами, в особенности Анконскую марку, герцогство Сполето и земли графини Матильды, и нерушимо охранять все права и привилегии, которыми пользуется апостольский Престол в Сицилийском королевстве».

«Деяния и послания Иннокентия», с. 189.

Узнав, что Оттон принес предписанную присягу, Иннокентий велел положить ее копию в архив Римской Церкви как образец присяги, которую должны будут приносить все будущие императоры. Затем он написал Оттону письмо, приглашая его принять корону из его рук и хваля его за сыновнюю покорность и повиновение святому Престолу. Оттон после некоторого промедления принял приглашение и 17 сентября 1209 года был торжественно коронован папой в церкви св. Петра. Так мы видим, что в XIII веке, как и в XII, папство сохраняло свой характер деспота мира.

Глава 7. Вальденсы и альбигойцы

§ 57. — Духовные тираны, которые так властвовали над государями и правительствами земли, не могли примириться с мыслью, что найдутся люди столь дерзкие, чтобы отказаться повиноваться их велениям или усомниться в праве, по которому они притязали не только «господствовать над наследием Божиим» (1 Пет. 5:3), но и подчинить себе своей державной властью весь мир. Поэтому нетрудно понять, откуда та жестокая и неумолимая вражда, с которой папы этого времени преследовали и гнали безобидный и достойный участия народ, который под именем катаров (т. е. пуритан), газаров, павликиан, или публиканов, петробрусиан, лионских бедняков, ломбардцев, альбигойцев, вальденсов, водуа и т. д. оказывал благородное сопротивление узурпированной тирании самозваных преемников св.

Петра и мнимых наместников Христа на земле. Свидетельство Эвервина, ревностного паписта, в письме, написанном им знаменитому Бернару, аббату Клерво, в начале XII века, о учении и нравах этих еретиков чрезвычайно ценно. Вот суть этого письма: «Недавно, — говорит он, — среди нас, близ Кельна, обнаружены некоторые еретики, из которых иные с удовлетворением вернулись в Церковь. Один из них, бывший у них епископом, и его товарищи открыто выступили против нас на собрании духовенства и мирян, в присутствии самого господина архиепископа и многих знатных лиц, обосновывая свою ересь словами Христа и Его апостолов. Но, видя, что они не производят впечатления, они потребовали назначить день, в который они могли бы привести с собой людей, сведущих в их вере, обещая вернуться в Церковь, если их учители не смогут ответить противникам; в противном же случае, говорили они, они скорее умрут, чем отступят от своего убеждения. После этого заявления им было велено покаяться, и на это им дали три дня, но народ, в чрезмерном рвении, схватил их и предал огню! И, что всего удивительнее, они взошли на костер и претерпели мучение не только с терпением, но даже с радостью. По этому поводу, о святой отец, будь я рядом с вами, я хотел бы спросить вас, как могли эти члены Сатаны упорствовать в своей ереси с такой стойкостью и мужеством, какие редко встретишь даже среди самых благочестивых в вере Христовой?» Затем он продолжает: «Их ересь состоит в следующем: они говорят, что Церковь (Христова) находится только у них, потому что они одни следуют путями Христа и подражают апостолам, не ища мирской выгоды, не владея имуществом, следуя примеру Христа, Который Сам был беден и не позволял Своим ученикам ничем владеть. Тогда как вы, говорят они нам, „прибавляете дом к дому и присоединяете поле к полю“ (Ис. 5:8), ища мирского, — да что там, даже ваши монахи и регулярные каноники владеют всем этим. Они изображают себя бедными из стада Христова, не имеющими постоянного пристанища, бегущими из города в город, как овцы среди волков (Мф. 10:16), и терпящими гонения вместе с апостолами и мучениками; притом строгих в образе жизни — воздержных, трудолюбивых, благочестивых и святых, ищущих лишь того, что нужно для телесного существования, и живущих как люди, не от мира сего. „Но вы, — говорят они, — любители мира, живете в мире с миром, потому что вы в нем. Лжеапостолы, искажающие слово Божие и ищущие своего, ввели в заблуждение вас и ваших предков. Мы же и наши отцы, родившись и воспитавшись в апостольском учении, пребывали в благодати Христовой и пребудем в ней до конца. «Посему, по плодам их узнаете их.» (Мф. 7:20), — говорит Христос; а наши плоды — хождение по стопам Христа“. Они утверждают, что АПОСТОЛЬСКОЕ ДОСТОИНСТВО РАЗВРАЩЕНО ТЕМ, ЧТО ЗАНИМАЕТСЯ МИРСКИМИ ДЕЛАМИ, восседая на кафедре св. Петра. Они не признают крещения младенцев, ссылаясь на место Евангелия: „Тот, кто верит и крещен, спасен будет“ (Мк. 16:16). Они не полагаются на заступничество святых, а все соблюдаемое в Церкви, что не установлено самим Христом или Его апостолами, объявляют суеверием. Они не допускают никакого чистилищного огня после смерти, утверждая, что души людей, как только они покидают тела, вступают в покой или в муку; доказывают они это словами Соломона: „В каком месте дерево упадет, к югу или к северу, там оно [и] будет“ (Еккл. 11:3), — и тем самым отвергают всякие молитвы и приношения верных за усопших.

Итак, мы умоляем вас, святой отец, обратить ваши заботу и бдительность на эти многообразные беды и соизволить направить ваше перо против этих диких зверей, обитающих на дорогах; и не считать достаточным отвечать нам, что башня Давидова, куда мы можем бежать в поисках убежища, довольно укреплена оплотами, что тысяча щитов висит на ее стенах, все щиты сильных (Песн. 4:4). Ибо мы желаем, отец, ради нас, простых и медлительных в разумении, чтобы вы благоволили своими трудами собрать все это оружие в одно место, чтобы его легче было найти и чтобы оно было сильнее в борьбе с этими чудовищами. Должен также сообщить вам, что те из них, кто вернулся в нашу Церковь, говорят нам, что у них было великое множество единомышленников, рассеянных почти повсюду и что среди них было много наших клириков и монахов. А те, кого сожгли, в свою защиту говорили нам, что эта ересь таилась со времен мучеников и что она существовала в Греции и других странах». (Цитируется по Джонсу, лекция XL.)

§ 58. — Бернар, хотя и немедленно начал решительную борьбу с этими мятежниками против папы, все же вынужден по правде дать следующее свидетельство об их безупречной жизни и нравах. «Если, — говорит он, — вы спросите их о вере, то нет ничего более христианского; если вы понаблюдаете за их поведением, то нет ничего более безупречного, и то, что они говорят, они подтверждают делами. Вы можете увидеть человека, который в свидетельство своей веры посещает церковь, почитает старших, приносит свой дар, исповедуется, принимает причастие. Что может быть более похоже на христианина? Что до жизни и нравов, он никого не обводит вокруг пальца, никого не обирает, никому не причиняет насилия. Он много постится и не ест хлеба праздности, но трудится своими руками для своего пропитания».

Бернар, «Проповеди на Песнь песней», проповедь LXV: «Si fidem interroges» и т. д. (Если спросишь о вере...). Перрен, кн. VI.

Другие римско-католические писатели дают такое же свидетельство о безупречной жизни и нравственности вальденсов. Так, Клавдий, архиепископ Туринский, пишет: «За исключением их ереси, они, как правило, ведут более чистую жизнь, чем прочие христиане». И еще: «В своей жизни они совершенны, безупречны и непорочны среди людей, всеми силами посвящая себя служению Богу». Это свидетельство тем ценнее, что прелат, написавший его, несмотря на признанные превосходные качества этих еретиков, участвовал в травле и преследовании их до смерти за то, что они не желали ни покоряться нелепостям и нечестию Рима, ни признавать узурпированную власть пап. Суть и сущность их вины названа Кассини, францисканским монахом, который говорит, «что все заблуждения этих вальденсов состояли в том, что они отрицали за Римской Церковью звание СВЯТОЙ МАТЕРИ-ЦЕРКВИ и не хотели повиноваться ее преданиям».

§ 59. — Тюан, знаменитый римско-католический историк, перечисляет их ересь более подробно; он говорит, что им вменялись следующие положения, а именно: «что Римская Церковь, поскольку она отреклась от истинной веры Христовой, есть блудница вавилонская и бесплодное дерево, которое сам Христос проклял и повелел вырвать; что, следовательно, никакого повиновения не следует оказывать папе или епископам, поддерживающим ее заблуждения; что монашеская жизнь есть клоака и темница Церкви, а ее обеты [касающиеся безбрачия] суетны и служат лишь распространению постыдной любви к мальчикам [или нечистоты]; что степени священства суть знаки великого зверя, о котором говорится в Апокалипсисе; что чистилищный огонь, торжественная месса, дни освящения церквей, поклонение святым и умилостивительные жертвы за умерших суть выдумки Сатаны. Помимо этих главных и достоверных пунктов их учения, им приписывались и другие, касающиеся брака, воскресения, состояния души после смерти и пищи».

Тюан, «История», кн. VI, разд. 16, и кн. XXVII.

Главная вина этих еретиков в глазах духовных тиранов Рима, несомненно, состояла в том, что они считали папу антихристом, а отступническую Римскую Церковь — «вавилонской блудницей», и это в глазах пап было непростительным грехом. Поэтому они не жалели усилий, чтобы очернить их характер и истребить с лица земли тех, кто был бесконечно чище в учении и святее в жизни, чем их жестокие и могущественные гонители. И вот, пока Эвервин, Тюан и даже Бернар вынуждены признавать чистоту их жизни и нравов, папы в своих гонительских указах не только стремились побудить всех объединиться для истребления их с лица земли, но и старались очернить их память обвинениями в самых чудовищных преступлениях.

§ 60. — Так, в постановлении, изданном папой Александром III на Третьем Латеранском соборе в 1179 году, он стремится не только подстрекнуть всех к истреблению этих еретиков, но и возводит на них самые ложные и позорные обвинения. Вот отрывок из этого указа, как его приводит епископ Хьюз в своей полемике с г-ном Брекинриджем (с. 189). Выделения мои. «Как говорит блаженный Лев, хотя церковная дисциплина, довольствуясь священническим судом, не требует кровавой расправы, однако ей помогают установления католических государей, дабы люди, опасаясь, что на них может быть наложено телесное наказание, нередко искали спасительного средства. По этой причине, так как в Гаскони, Альби, в окрестностях Тулузы и в других областях проклятое упорство еретиков, называемых по-разному — катарами, или патаренами, или публиканами, или различающихся иными именами, так возобладало, что они ныне уже не творят свое беззаконие втайне, а открыто являют свои заблуждения и вовлекают в свое общение простых и слабых, — мы поэтому предаем проклятию как их самих, так и их защитников и укрывателей и под страхом проклятия запрещаем всем принимать их в свои дома, давать им место на своих землях, оказывать им покровительство или вести с ними какую-либо торговлю. Если же они умрут в своем грехе, пусть не получают христианского погребения ни под предлогом какой-либо дарованной нами привилегии, ни под каким-либо иным предлогом; и пусть за них не приносится никаких даров».

§ 61. — Заметно, что лиц, о которых идет речь в приведенной выше части этого свирепого указа, не обвиняют ни в каком ином преступлении, кроме ереси. В следующем параграфе перечисляются другие объекты папского гнева, которым вменяются различные преступления. «Что до брабантцев, наваррцев, басков, котерелли и триавердини, которые творят над христианами такие жестокости, что не питают никакого уважения ни к церквям, ни к монастырям, не щадят ни вдов, ни дев, ни старых, ни малых, ни пола, ни возраста, но на манер язычников все разрушают и опустошают, — мы подобным же образом постановляем, чтобы те, кто станет защищать их, удерживать их или поощрять в областях, где они совершают эти бесчинства, были публично объявлены в церквах по воскресным и праздничным дням и считались подпавшими под ту же кару и то же наказание, что и вышеупомянутые еретики, и были отлучены от общения с Церковью, пока не отрекутся от этого пагубного сообщничества и ереси. Все же, кто с ними соучаствует в каком-либо преступлении (имеются в виду их вассалы), да знают, что они освобождены от обязательства верности, оммажа и подчинения им, пока те пребывают в столь великом беззаконии».

Вероятно, точное расследование показало бы, что эти обвинения против классов людей, названных в этом отрывке, были ложными; но так это или нет, для нашей нынешней цели мало значит, поскольку они выдвинуты против других людей, а не против тех, о ком сказано прежде. Ясно, что в этом постановлении катары, или пуритане (другое название вальденсов), упомянутые в первом из приведенных отрывков, не обвиняются ни в каком ином проступке, кроме ереси, и тем не менее одни и те же обещания индульгенции даются тем, кто поднимет оружие против тех и против других. Эти обещания изложены в следующих словах: «Мы также, по милосердию Божию и полагаясь на власть блаженных апостолов Петра и Павла, сокращаем на два года наложенную эпитимью тем верным христианам, которые по совету епископов или иных прелатов возьмутся за оружие, чтобы покорить их, сражаясь против них; или, если такие христиане затратят на это дело больше времени, мы предоставляем усмотрению епископов даровать им более продолжительную индульгенцию. Тех же, кто не исполнит увещания епископа в этом смысле, мы отстраняем от причастия телу и крови Господней. Между тем тех, кто в пылу веры возьмется за справедливый труд покорения их, мы принимаем под защиту Церкви, даруя им те же привилегии безопасности имущества и личности, какие даруются тем, кто посещает гроб Господень». (Лаббе, «Священные соборы», т. X, с. 1522, 1523.)

См. полемику Хьюза и Брекинриджа, с. 175, 179. Г-н Хьюз приводит оба вышеприведенных отрывка, чтобы уличить г-на Брекинриджа в двуличии, потому что тот не процитировал второй, тогда как целью г-на Брекинриджа было показать гонения, направленные не против лиц, названных во втором отрывке, а против названных в первом. Затем г-н Хьюз, не проводя никакого различия между двумя классами, хладнокровно осведомляется: «Интересно, не угодили бы люди такого сорта в тюрьму, если бы совершали такие преступления в наши дни и в нашей стране». Так он пытается заклеймить позором тех простых и святых людей, чей безупречный и чистый нрав вынуждены признавать даже римские историки. Хладнокровие, с которым этот папистский епископ, в свободных Соединенных Штатах и в XIX веке, рассуждает об отправке таких людей в тюрьму, выдает злобу св. Доминика или Монфора против всех, кто, подобно бедным гонимым вальденсам или катарам, повинен в преступлении ереси, и показывает, что ему недостает лишь власти, чтобы отправить еретиков Соединенных Штатов в «тюрьму» или в камеры инквизиции.

§ 62. — Едва ли можно сомневаться, что главная вина всех этих разрядов еретиков, как бы ни старались папы очернить их память, «всячески неправедно злословя их», состояла в том, о чем говорит уже цитированный нами римско-католический историк де Ту: «они слишком резко обличали богатство, гордыню и пороки пап и отвращали народ от повиновения им»*. Папе Александру III, автору приведенного выше гонительского эдикта, в 1181 г. наследовал папа Луций III. Двумя годами ранее в Богемии умер Петр Вальдо, которого вместе с его последователями папа Александр предал анафеме. Некоторые полагают, что эти противники римских извращений, хотя и существовали за много веков до него, получили от Вальдо имя вальденсов, которое в последующие века почти вытеснило все прочие названия, под которыми они давно были известны. Благодаря проповеди Вальдо многие отреклись от извращений папства и вследствие этого подверглись мести Рима. В городе Бингене тридцать пять человек были сожжены на одном костре, а в Майнце — восемнадцать. Епископы и Майнца, и Страсбурга дышали только местью и убийством против них; а в Страсбурге, где сам Вальдо, как говорят, едва избежал ареста, восемьдесят человек были преданы огню.

Де Ту, «История своего времени», кн. VI.

§ 63. — Чтобы показать, что за эти ужасные бойни ответственна отступническая Римская церковь, приведем несколько мест из декрета верховного главы этой церкви, папы Луция III, изданного в 1184 г. Этот кровавый эдикт начинается так: «Дабы уничтожить злокозненность различных ересей, недавно возникших в большей части мира, надлежит пробудить власть, врученную Церкви, чтобы при содействии имперской силы были сокрушены и наглость, и дерзость еретиков в их ложных замыслах, и чтобы истина католической простоты, сияя в святой Церкви, явила ее чистой и свободной от мерзости их ложных учений. Посему мы, опираясь на присутствие и силу возлюбленнейшего сына нашего Фридриха, славнейшего императора римлян, всегда приумножающего империю, по общему совету и рассуждению братьев наших, прочих патриархов, архиепископов и многих князей, собравшихся вместе из разных краев мира, выступаем против этих еретиков, получивших разные имена от разных ложных учений, которые они исповедуют, и силою настоящего декрета, властью апостольскою, по смыслу сего послания осуждаем всякую ересь, под каким бы именем она ни была известна. В особенности объявляем подвергнутыми вечной анафеме всех катаров, патаренов и тех, кто называет себя Лионскими бедняками, а также пассагинов, иосифитов и арнольдистов. И поскольку некоторые, „Имеющие вид благочестия, но силы его отрекающиеся“, как говорит апостол, присваивают себе власть проповедовать, тогда как тот же апостол говорит: „И как будут проповедовать, если не будут посланы?“ — то мы подводим под тот же приговор вечной анафемы всех, кто, будучи запрещаем или не посылаем, все же дерзает проповедовать, публично или тайно, не имея власти, полученной от апостольского Престола или от епископов своих епархий. Что до мирянина, который будет уличен, публично или тайно, в каком-либо из вышеназванных преступлений (то есть в проповеди или непозволительных речах о таинствах), то, если он не вернется немедленно в православную веру, отрекшись от своей ереси и дав удовлетворение, мы постановляем предоставить его приговору светского судьи, дабы он понес заслуженное наказание, соразмерное тяжести проступка».

Выдать этих несчастных жертв папской жестокости «приговору светского судьи» означало, как все прекрасно понимали, вынести им смертный приговор, нередко в самой ужасной форме пытки и долгой агонии; ибо светские государи хорошо знали, что и сами подвергнутся мести Церкви, если не исполнят до последней буквы присягу, наложенную на них папой, — «искоренять ереси в землях своей юрисдикции». Вскоре мы увидим примечательный пример папской мести одному из таких светских судей, графу Раймунду Тулузскому, за то, что он пренебрег повелениями папы истребить тысячи своих мирных подданных, обвиненных в преступлении ереси.

§ 64. — Но прежде чем перейти к этому рассказу, будет, пожалуй, полезно привести образец того, как эти светские судьи и государи понимали свой долг перед своей святой матерью, Церковью. Это выдержки из указов императора Фридриха II против еретиков, изданных по случаю его коронации в Риме, в угоду папе, который совершал этот обряд. «Забота об имперском правлении, — говорит его величество, — врученном нам с небес и возглавляемом нами, требует, чтобы мы употребили вещественный меч, данный нам отдельно от священства, против врагов веры и для искоренения еретической извращенности, и по суду и справедливости преследовали этих ехидн и вероломных детей, оскорбляющих Господа и Его Церковь, словно желая вырвать самые внутренности своей матери. Мы не потерпим, чтобы жили эти негодяи, заражающие мир своими соблазнительными учениями и, будучи сами растленными, еще тяжелее заражающие стадо верных».

Во втором эдикте, уподобив их «хищным волкам, гадюкам, змеям» и т. д., император переходит к обвинению еретиков в самой дикой жестокости по отношению к самим себе: «ибо, — говорится в эдикте, — помимо погибели своих бессмертных душ, они подвергают свои тела жестокой смерти, расточительные к своей жизни и не боящиеся гибели, которой они могли бы избежать, признав истинную веру, и — ужасно сказать — оставшиеся в живых не страшатся их примера. Против таких врагов Бога и человека мы не можем сдерживать негодования и не можем отказаться покарать их мечом справедливого мщения, но будем преследовать их тем более рьяно, чем шире, как мы видим, распространяют они преступления своего суеверия, к явному ущербу для христианской веры и для Римской церкви, признанной главою всех церквей».

Тем же эдиктом предписывается производить строгое расследование об этих еретиках; и если после допроса, учиненного прелатами, кто-либо будет найден заблуждающимся хотя бы в одном пункте католической веры, то, в случае упорства в заблуждении, он приговаривается к смерти в огне и должен быть сожжен живым на глазах у всех, причем всем под страхом имперского гнева запрещается ходатайствовать за него. Император этими указами, столь угодными папам, объявляет также бесчестными и ставит вне закона империи всех, кто каким-либо образом примет, будет защищать или поддерживать этих еретиков*.

См. Лимборх, «История инквизиции», т. I, гл. XII, где приведены полностью указы, из которых я цитировал выше.

Из этого образца духа светских властей в ту эпоху папского торжества легко понять, какая участь ждала тех, кого священники выдавали для наказания «приговору светских судей». Устройство, при котором священники выдавали свои жертвы на расправу светским властям под лицемерным предлогом, будто Церковь гнушается пролитием крови («ecclesia abhorret a sanguine»), было, по слову д-ра Джортина, таким устройством, при котором «священник был судьей, а король — палачо컆.

Джортин, «Замечания о церковной истории», т. III, с. 303.

Но в следующей главе мы перейдем к повествованию, которое хорошо показывает, как поступали с теми государями, что медлили исполнить обязанность палача для папы и его приспешников.

Глава 8. Кровавый крестовый поход папы Иннокентия против альбигойцев под предводительством его легата, свирепого аббата Сито, и Симона, графа Монфора

§ 65. — К концу тринадцатого века, вследствие умножения еретиков-вальденсов, или альбигойцев, особенно на юге Франции, легаты папы, Ги и Рейнье, были посланы из Рима с целью искоренить эти ереси и, вооруженные папской властью, в 1198 и в последующие годы предали огню множество этих людей в Невере*. Однако эти усилия имели так мало успеха, что папа Иннокентий III, которого нам уже не раз приходилось называть, счел необходимым прибегнуть к более решительным мерам. Он провозгласил крестовый поход против этого безобидного и беззащитного народа и разослал по всей Европе целую армию священников, чтобы они призывали всех принять участие в этой священной войне против врагов его святейшества папы и Святой Католической церкви.

«История Лангедока», кн. XXI.

Как сообщает ученый архиепископ Ашер, у этих папских посланцев, когда они обходили королевства Европы, был один излюбленный текст. Это Пс. 93:16: «Кто восстанет за меня против злодеев? или кто станет за меня против делателей беззакония?» — и применение, которое они давали в проповедях, было, как правило, столь же однообразным, как и сами тексты. «Вы видите, возлюбленнейшие братья, сколь велико нечестие еретиков и сколько зла они творят в мире. Вы видите также, как нежно и сколькими благочестивыми способами Церковь старается вернуть их. Но на них все это оказывается бесполезным, и они бегут за защитой к светской власти. Посему наша святая мать, Церковь, хотя и с великой неохотой и скорбью, созывает против них христианское войско. Итак, если в вас есть хоть какая-то ревность о вере; если вас трогает хоть какая-то забота о славе Божией; если вы желаете получить плод этой великой индульгенции, — идите и примите знак креста и присоединитесь к войску распятого Спасителя».

§ 66. — Правящим графом Тулузы, той провинции Франции, где эти мятежники против папской власти были особенно многочисленны, был Раймунд VI, человек, у которого либо было слишком много расчетливости, либо слишком много человечности, чтобы добровольно ввязываться в эту войну на уничтожение против своих безобидных подданных. В 1207 г. легат папы Петр де Кастельно потребовал от Раймунда подписать договор с другими соседними государями об участии в истреблении этих еретиков. Но граф никоим образом не хотел покупать ценой отказа от своих прав вступление в свои владения враждебного войска, которое должно было грабить или предавать смерти всех тех его вассалов, кого римское духовенство наметит в жертвы своей жестокости. Поэтому он отказал в согласии; и Кастельно в гневе отлучил его от Церкви, наложил интердикт на его страну и написал папе, чтобы тот утвердил сделанное им*.

«История Лангедока», кн. XXI, гл. 28; «Послания Иннокентия», кн. X, посл. 69. Цитируется Сисмонди в его ценной истории Франции; ему и Джонсу в его «Лекциях по церковной истории» я главным образом обязан фактами о крестовых походах против альбигойцев.

§ 67. — Немногое могло быть более приятным папе Иннокентию, чем то, что теперь произошло. Он, по-видимому, искал случая начать военные действия, хорошо понимая, что его агентов недостаточно, чтобы обычными средствами уничтожить столь грозную фалангу ереси. Чтобы подтвердить приговор об отлучении, провозглашенный его легатом, он написал графу Раймунду собственноручно 29 мая 1207 г., и письмо его начиналось так: «Если бы мы могли открыть ваше сердце, мы нашли бы и указали вам те отвратительные мерзости, которые вы совершили; но оно тверже скалы, и напрасно поражать его мечом спасения: мы не можем проникнуть в него. Чумной человек! Какая гордыня овладела твоим сердцем и какое безумие заставляет тебя отвергать мир с соседями и бросать вызов божественным законам, защищая врагов веры? Если ты не страшишься вечного пламени, то разве не должен ты страшиться временных кар, которых заслужил столькими преступлениями?»†

«Послания Иннокентия III», кн. X, посл. 69.

Устрашенный громами Ватикана, граф Раймунд не видел иного выхода, как подписать мир со своими врагами, что он и сделал, обязавшись истребить еретиков на своих землях. Однако Петр де Кастельно очень скоро решил, что он берется за это дело без должного рвения; поэтому он отправился разыскивать его, в лицо упрекал его в нерадивости, которую называл подлостью, обращался с ним как с клятвопреступником, как с покровителем еретиков и тираном и снова отлучил его от Церкви. Эта бурная сцена, по-видимому, произошла в Сен-Жиле, где граф назначил встречу двум легатам. Раймунд был сильно раздражен и пригрозил заставить Кастельно заплатить жизнью за его дерзость. Они расстались без примирения и в ночь на 14 января 1208 г. остановились на ночлег в небольшой гостинице на берегу Роны, которую намеревались пересечь на следующий день. Один из друзей графа Раймунда либо последовал за ними, либо случайно встретил их там; и утром 15-го, после мессы, этот дворянин затеял с Петром де Кастельно спор о ереси и о наказании за нее. Легат никогда не жалел самых оскорбительных эпитетов для сторонников терпимости, и дворянин, раздраженный его речами не менее, чем ссорой со своим господином, выхватил кинжал, ударил легата в бок и убил его‡.

Петр из Во-де-Серне, гл. VIII, с. 563.

§ 68. — Известие об этом убийстве довело папу до высшей степени ярости. Он тотчас издал буллу, обращенную ко всем графам, баронам и рыцарям четырех провинций южной части Франции, в которой заявил, что это дьявол подстрекнул графа Тулузского против Святого Престола. Он наложил интердикт на все места, которые предоставят убежище убийцам Кастельно; он потребовал, чтобы Раймунд Тулузский был публично предан анафеме во всех церквах, прибавив, что «следуя каноническим установлениям святых отцов, мы не должны хранить верность тем, кто не хранит верности Богу или кто отделен от общения верных: мы освобождаем, властью апостольской, всех, кто считает себя связанным с этим графом какой-либо клятвой подданства или верности; мы разрешаем каждому католику, с сохранением прав его верховного сеньора, преследовать его особу, занимать и удерживать его земли, в особенности с целью истребления ереси»*.

Петр из Во-де-Серне, с. 564.

За этой первой буллой быстро последовали другие, столь же грозные послания, адресованные всем, кто мог помочь в уничтожении графа Тулузского. В частности, папа написал королю Франции Филиппу Августу, призывая его лично вести эту священную войну на истребление еретиков. «Мы призываем вас, — говорил его святейшество, — постараться уничтожить эту нечестивую ересь альбигойцев, и сделать это с большей силой, чем вы действовали бы против самих сарацин: преследуйте их сильной рукой; лишайте их земель и имущества; изгоняйте их и ставьте на их место римских католиков». Тогда же легаты и монахи получили из Рима полномочия провозгласить среди народа крестовый поход, обещая тем, кто примет участие в этой священной войне грабежа и истребления против альбигойцев, высшую меру индульгенции, какую когда-либо давали его предшественники тем, кто трудился над освобождением Святой Земли.

Народ из всех краев Европы поспешил записаться в это новое войско, движимый суеверием и страстью к войнам и приключениям. Крестоносцы тотчас были взяты под защиту Святого Престола, освобождены от уплаты процентов по своим долгам и изъяты из юрисдикции всех судов; а война, которую им предстояло вести почти у собственных дверей, без опасности и без расходов, должна была искупить все пороки и преступления целой жизни.

В восторге эти ослепленные и обманутые смертные принимали предлагаемые им прощения и индульгенции, и тем охотнее, что, далеко не считая предстоящее дело трудным или опасным, они с радостью взялись бы за него ради одного удовольствия его совершить. Война была их страстью, и жалость к побежденным никогда не тревожила их покоя. В этой священной войне они могли без угрызений совести и без удержу со стороны своих начальников грабить все имущество, убивать всех мужчин, надругаться над женщинами и детьми. Никогда прежде не бывало столь популярного крестового похода! Арнольд Амальрик, аббат Сито, вместе со всей своей общиной отличился рвением в проповеди этой войны на уничтожение; и монастыри его ордена, а именно ордена бернардинцев, которых во Франции, Италии и Германии насчитывалось семьсот или восемьсот, сделали крестовый поход против альбигойцев своим особым делом. Именем папы и апостолов св. Петра и св. Павла они обещали всем, кто погибнет в этом священном походе, полное отпущение всех грехов, совершенных со дня рождения до дня смерти.

§ 69. — Раймунд был сражен ужасом и тревогой при этих огромных приготовлениях и вместе со своим племянником Роже, графом Безье, явился к легату Арнольду, предводителю крестовых походов, чтобы, если возможно, отвратить бурю, нависшую над ними. Надменный аббат принял их с крайней дерзостью, заявил, что ничего не может для них сделать и что если они хотят добиться какого-либо смягчения принятых против них мер, то должны обратиться к папе. Граф Безье тотчас понял, что от переговоров ждать нечего и что остается лишь укрепить все главные города и доблестно готовиться к обороне. Его дядя, граф Раймунд, сраженный ужасом, объявил, что готов подчиниться всему; самому стать исполнителем насилий папской партии над собственными подданными; и воевать против своей семьи, лишь бы не вводить крестоносцев в свои владения.

Послы Раймунда к папе были приняты с видимой снисходительностью. От них потребовали, чтобы их государь сделал общее дело с крестоносцами; чтобы он помогал им истреблять еретиков; и чтобы он выдал им семь своих главных замков в залог искренности. На этих условиях папа не только подал графу Раймунду надежду на отпущение, но и обещал ему полное свое благоволение. Все это, однако, было притворством и обманом; папа Иннокентий был далек от того, чтобы в душе простить Раймунда, ибо в тот самый момент, когда он это обещал, он писал духовным лицам, руководившим крестовым походом, следующее: «Мы советуем вам, вслед за апостолом Павлом, применять хитрость в отношении этого графа, ибо в данном случае это следует называть благоразумием. Мы должны нападать порознь на тех, кто отделился от единства: оставьте на время графа Тулузского, проявляя к нему мудрое притворство, чтобы остальные еретики были легче побеждены и чтобы затем мы могли сокрушить его, когда он останется один»*. Таковы были средства, которые этот хитрый и тираничный папа счел уместным применить, чтобы сокрушить тех, кто колебался обагрить свои руки кровью тех, кого ему угодно было заклеймить именем еретиков.

«Послания Иннокентия III», кн. XI, посл. 232.

§ 70. — Весной 1209 года армия крестоносцев начала приходить в движение; поход был ограничен сорока днями. Одни авторы исчисляют ее в триста тысяч человек, другие в пятьсот тысяч, и вся эта огромная масса обрушилась на Лангедок. Когда граф Раймунд узнал, что эти страшные полчища фанатиков собираются выступить и что все они направлены против его владений, его охватил ужас, ибо он отдал себя в их власть и согласился купить отпущение грехов из рук папского легата ценой самых унизительных уступок. Ему было приказано явиться в церковь, чтобы получить отпущение от папского легата. Но прежде чем оно было даровано, его принудили дать торжественную клятву на Corpus Domini (Теле Господнем), то есть на освященной гостии, и на мощах святых, что он будет повиноваться папе и святой Римской церкви, пока жив, что будет преследовать альбигойцев огнем и мечом, пока они не будут совершенно истреблены и приведены к повиновению папе.

Принеся эту клятву у дверей церкви, он получил от легата приказ раздеться донага и смиренно подчиниться епитимье, наложенной на него за смерть монаха Петра Кастельно. Граф Раймунд протестовал против этой унизительной епитимьи, торжественно утверждая, что не был причастен к убийству монаха. Но его протесты были тщетны: огромное войско крестоносцев стояло у его ворот, и ему не оставалось ничего, кроме безусловного подчинения папистским тиранам, державшим его теперь в своих руках. Итак, 18 июня граф, «раздевшись с головы до ног, — говорит Бауэр, — с одной лишь льняной повязкой вокруг бедер ради приличия», был препровожден легатом, который набросил ему на шею священническую епитрахиль и повел за нее в церковь, девять раз обводя вокруг могилы мнимого мученика; и легат совершил над обнаженными плечами униженного государя церковное бичевание пучком розог, который держал в руке.

Наконец легат даровал ему столь дорого купленное отпущение, заставив его предварительно возобновить все клятвы, принесенные относительно истребления еретиков, послушания папе и прочего, и добавить к ним еще одну, в которой он обещал нерушимо охранять все права, привилегии, иммунитеты и вольности Церкви и духовенства.* (См. гравюру.)

История пап, «Жизнь Иннокентия III». Петр из Во-де-Сернэ, «История Лангедока», кн. XXI, с. 162.

Прочитав приведенный рассказ о наказании графа Раймунда за отказ присоединиться к этим папистским кровожадным ищейкам в истреблении еретиков, читатель будет подготовлен к тому, чтобы оценить утверждение, которое порой выдвигают паписты даже в наши дни, а именно: будто Католическая церковь никогда не преследовала (!!), а еретики, принявшие смерть за свои убеждения, пострадали по законам тех стран, где они жили.

После покорности своего дяди виконт Безье Рожер, согласно старой тулузской хронике, обратился к папскому легату и предложил некоторые унизительные уступки, но, встретив гневный отказ, приготовился защищаться как только мог. Он рассчитывал главным образом на оборону двух своих больших городов, Безье и Каркассона, и разделил между ними свои основные силы. Объехав Безье, чтобы удостовериться, что город снабжен всем необходимым для защиты жизни его обитателей, он удалился в Каркассон, город, построенный на скале и отчасти окруженный рекой Од, два предместья которого сами были обнесены стенами и рвами, и там заперся. В середине июля 1209 года крестоносное войско подошло тремя отрядами к стенам Безье.

Им предшествовал местный епископ: побывав у легата и вручив ему список тех из своей паствы, кого он подозревал в ереси и кого желал видеть преданными огню, он вернулся в город, чтобы изобразить пастве грозящие ей опасности, и убеждал ее выдать своих еретиков-сограждан мстителям за веру, дабы не навлечь на себя и своих детей гнев неба и Церкви. «Скажите легату, — ответили горожане, которых он собрал в соборе св. Никазия, — что наш город хорош и крепок, что Господь наш не оставит нас в великой нужде, и что скорее мы будем есть собственных детей, чем совершим ту подлость, которой от нас требуют». Тем не менее не было сердца столь смелого, чтобы не дрогнуть, когда крестоносцы расположились лагерем под их стенами; «и так велико было скопление шатров и палаток, — говорит один из их историков, — что казалось, будто там собрался весь мир; горожане начали сильно изумляться, ибо думали, что их епископ пришел рассказывать им и советовать им одни лишь басни».*

Петр из Во-де-Сернэ, «История альбигойцев», гл. XV, с. 570.

§ 71. — Горожане Безье, хотя и изумленные, не пали духом. Пока враги были еще заняты разбивкой лагеря, они сделали вылазку и напали на них врасплох. Но крестоносцы были еще страшнее своим фанатизмом и дерзостью, чем числом; они отбросили горожан с большими потерями. После этого они вошли в город и оказались его хозяевами прежде, чем успели даже составить план нападения. Рыцари, узнав, что одержали победу без боя, обратились к папскому легату Арнольду Амальрику с вопросом, как им отличать католиков от еретиков; на это он дал такой ответ: «УБИВАЙТЕ ИХ ВСЕХ: ГОСПОДЬ ХОРОШО ЗНАЕТ СВОИХ!» (во французской передаче: «Убивайте всех, Бог узнает своих!»).

Хотя число жителей Безье, по официальным данным, не превышало пятнадцати тысяч человек, приток людей из окрестных областей, особенно женщин и детей, был так велик, что в городе, когда его взяли, находилось не менее шестидесяти тысяч человек, и из этого огромного числа не был оставлен в живых ни один. Перепуганные и беззащитные женщины с младенцами, как и многие мужчины, искали убежища в церквах, но от этих кровожадных папистских ревнителей церкви не давали никакой защиты. Тысячи были убиты в церквах, и кровь умерщвленных жертв, сраженных святыми воинами, залила самые алтари и багровыми потоками текла по улицам. Когда крестоносцы перебили последнее живое существо в Безье и разграбили дома, где нашли что-либо достойное того, чтобы унести, они подожгли город сразу со всех концов и превратили его в огромный погребальный костер.

Не остался стоять ни один дом, не остался в живых ни один человек. Легат папы, возможно, испытывая некоторый стыд за бойню, которую сам приказал устроить, сводит число убитых в своем письме к Иннокентию III к пятнадцати тысячам, тогда как Велли, Мезере и другие историки доводят его до шестидесяти тысяч.*

«Шестьдесят тысяч жителей были преданы мечу». Велли, т. III, с. 441. «Там было убито более шестидесяти тысяч человек». Мезере, т. II, с. 609. Эдгар, с. 226.

§ 72. — Рожер, молодой граф Безье, заперся в другом главном городе своих владений, Каркассоне, который был гораздо лучше укреплен, чем Безье, и защищал его до последней возможности от нападений свирепого аббата Сито, папского легата. Крестоносцы много раз пытались взять город штурмом, но безуспешно; чуда же в свою пользу, которого их научили ожидать, они не видели. Тогда вероломный аббат, заметив признаки уныния, прибегнул к низкой и бесчестной уловке, чтобы заполучить противника в свои руки. Легат втерся в расположение одного из офицеров своего войска, сказав ему, что в его власти оказать Церкви выдающуюся услугу и что, если он возьмется за это дело, то помимо награды на небесах получит щедрое вознаграждение и на земле.

Цель состояла в том, чтобы добиться доступа к графу Безье, назвавшись его родственником и другом и заверив его, что имеет сообщить ему нечто чрезвычайно важное для его интересов; а достигнув этого, уговорить его отправиться вместе с ним к легату для переговоров о мире, под залог того, что его в целости и безопасности проводят обратно в город. Офицер сыграл свою роль так ловко, что граф неосторожно согласился сопровождать его. Во время свидания граф представил легату, что следовало бы проявить немного больше мягкости и умеренности по отношению к его подданным, ибо такой образ действий мог бы наилучшим образом способствовать возвращению альбигойцев в лоно Римской церкви.

Легат ответил, что жители Каркассона могут поступать как им угодно, но что графу теперь незачем более беспокоиться о них, поскольку он сам пленник, пока не будет взят Каркассон, а его подданным лучше бы научиться исполнять свой долг! Граф был немало изумлен таким известием; он заявил, что его предали и что слово нарушено: ведь тот дворянин, по чьим настойчивым просьбам он согласился встретиться с легатом, клятвами и заклятиями обязался проводить его обратно в Каркассон в целости и сохранности. Но ни обращения, ни протесты, ни мольбы не помогли: Рожера сочли еретиком, а Рим уже учил тогда, что с еретиками не следует держать слова; вопреки всем его призывам он был отдан под стражу герцогу Бургундскому, «и, брошенный в тюрьму, вскоре умер, вызвав сильные подозрения, что был отравлен». Папа Иннокентий III в одном из своих посланий сам признает, что этот молодой и храбрый граф Безье умер насильственной смертью.*

Иннокентий III, Послания, кн. X, послание 212.

§ 73. — Не успели жители Каркассона получить известие о заключении графа, как они разразились слезами и были охвачены таким ужасом, что не думали ни о чем, кроме того, как бежать от опасности; но, блокированные со всех сторон, со рвами, заполненными людьми, они лишились в своих глазах всякой человеческой вероятности спасения. Однако распространился слух, что где-то в городе есть подземелье или подземный ход, ведущий к замку Кабаре, на расстояние около трех лье от Каркассона, и что если найти его устье или вход, то Провидение приготовило им путь к спасению. Все жители города, кроме несущих дозор на валах, немедленно приступили к поискам, и успех увенчал их труд.

Вход в пещеру был найден, и с началом ночи они все двинулись по ней в путь, взяв с собой лишь столько пищи, сколько сочли необходимым на несколько дней. «Печально и горестно было видеть, — говорит наш историк, — их переселение и уход, сопровождавшиеся вздохами, слезами и стенаниями при мысли о том, что они покидают свои жилища и все земное достояние и пускаются на неверный исход попытки спастись бегством: родители вели детей, а более крепкие поддерживали дряхлых стариков; а особенно тяжело было слышать горестные жалобы женщин». Тем не менее на следующий день они достигли замка, откуда рассеялись по разным краям: одни направились в Арагон, другие в Каталонию, третьи в Тулузу и в города, принадлежавшие их партии, куда только Бог по Своему промыслу отворял им дверь.

Страшная тишина, царившая в опустевшем городе, на следующий день немало удивила пилигримов. Сначала они заподозрили хитрость, чтобы завлечь их в засаду; но взойдя на стены и войдя в город, они закричали: «Альбигойцы бежали!» Легат издал объявление, что никто не должен захватывать или уносить что-либо из добычи, что все должно быть свезено в большую церковь Каркассона, откуда она была распределена на пользу пилигримов, а вырученное разделено между ними в виде наград по заслугам.

Рамки этого труда не позволяют подробно описать кровавую бойню беззащитных альбигойцев и вероломные хитрости,* которыми они были заманены на погибель кровожадным Симоном де Монфором и монахами, проведшими в течение немногих последующих лет еще два-три столь же разрушительных похода против альбигойцев, пока те не были почти полностью истреблены. Можно упомянуть лишь два-три дополнительных примера их свирепой жестокости и рвения в пользу папства. В 1210 году Монфор добился того, что граф Раймунд VI был отлучен от Церкви вторично, и несчастный государь, сломленный этим неумолимым преследованием и по своему суеверию придавая папским громам большее значение, чем они заслуживали, залился слезами.

Тем временем монахи Сито усердно занимались набором нового войска крестоносцев на севере Франции, и не успел Монфор соединиться с ними, как дал полную волю своей жестокости. Нападая на замки в Лораге и Менербуа, он приказывал вешать на виселицах всех их жителей, попавших ему в руки. Осадив замок Бром и взяв его штурмом на третий день, он отобрал более сотни несчастных жителей и, выколов им глаза и отрезав носы, отправил их под предводительством одноглазого в замок Кабаре, чтобы возвестить гарнизону этой крепости участь, которая его ожидает. Некоторые из этих крепостей он находил покинутыми, и тогда посылал своих солдат уничтожать виноградники и оливковые рощи в окрестностях.

Современный им историк альбигойцев, на которого Сисмонди так часто ссылается в той части своей истории, что относится к альбигойцам, Петр из Во-де-Сернэ (Petrus Vallensis Cernensis, как он назывался по-латыни, или Пьер де Во-Серне, как называли его французы), был монахом-папистом, который сопровождал крестоносцев и был очевидцем жестокостей, которые описывает и о которых рассказывает с таким наслаждением. Говоря о папском легате и бесчеловечных расправах Монфора, после рассказа о некоторых их жестоких хитростях, этот монах-историк выражает свой восторг такими словами: «Как велика была милость Божия! Ибо всякий должен видеть, что пилигримы ничего не могли бы сделать без легата, а легат без пилигримов. В действительности пилигримы имели бы малый успех против столь многочисленных врагов, если бы легат не вел с ними переговоров заранее. Итак, по устроению Божественного милосердия, пока легат благочестивым обманом улещал и опутывал своими сетями врагов веры, собравшихся в Нарбонне, граф Монфор и пилигримы, прибывшие из Франции, смогли пройти в Аженуа, чтобы там сокрушить своих врагов, или, вернее, врагов Христовых. О БЛАГОЧЕСТИВЫЙ ОБМАН ЛЕГАТА! О БЛАГОЧЕСТИЕ, ПОЛНОЕ ЛУКАВСТВА!» (Петр из Во-де-Сернэ, «История альбигойцев», гл. LXXVIII, с. 648.)

§ 74. — Замок Менерб, стоявший на крутой скале, окруженный пропастями, недалеко от Нарбонна, считался сильнейшей крепостью юга Франции. Его владелец Гийар был вассалом виконтов Каркассона и одним из храбрейших рыцарей той провинции. В июне 1210 года крестоносцы появились перед этой крепостью. Ее жители, многие из которых приняли учение альбигойцев, с великой доблестью защищались семь недель; но когда из-за летней жары стала иссякать вода, они пожелали капитулировать, и сам Гийар отправился в лагерь крестоносцев и условился с Монфором об условиях сдачи крепости. Их уже собирались исполнять, когда папский легат, отсутствовавший до тех пор, вернулся в лагерь, и Монфор объявил, что согласованные условия нельзя считать обязательными, пока они не получат его одобрения.

«При этих словах, — говорит Петр из Во-де-Сернэ, — аббат был сильно огорчен. Он желал, в сущности, чтобы все враги Христовы были преданы смерти, но не хотел брать на себя вынесения им приговора, по причине своего сана монаха и священника». Однако он решил, что можно во время переговоров затеять какую-нибудь ссору, воспользоваться ею для расторжения капитуляции и приказать перебить всех жителей мечом. С этой целью он потребовал от Монфора с одной стороны и от Гийара с другой изложить условия, о которых они договорились. Обнаружив, как и ожидал, некоторое расхождение в их заявлениях, Монфор объявил от имени легата, что переговоры прекращены. Владелец Менерба предложил принять капитуляцию в том виде, в каком ее составил Монфор, и одна из статей ее гласила, что сами еретики, если они обратятся, сохранят жизнь и будут вольны покинуть замок.

Когда капитуляцию прочитали на военном совете, «Роберт де Мовуазен, — говорит монах из Во-де-Сернэ, — дворянин, всецело преданный католической вере, воскликнул, что пилигримы никогда на это не согласятся, что не для того, чтобы миловать еретиков, а для того, чтобы предавать их смерти, они приняли крест; но аббат Арнольд ответил: „Успокойтесь, ибо я думаю, что обратятся очень немногие“». В этой кровожадной надежде легат не обманулся. Крестоносцы вступили во владение замком 22 июля; они вошли, распевая Te Deum, и впереди несли распятие и знамена Монфора. Еретиков тем временем собрали, мужчин в одном доме, женщин в другом, и там, стоя на коленях, покорные своей участи, они молитвой готовились к худшему, что могло их постичь.

Аббат из Во-де-Сернэ во исполнение капитуляции начал проповедовать им католическую веру; но они прервали его единодушным криком: «Нам не нужна ваша вера; мы отреклись от Римской церкви; ваш труд напрасен, ибо ни смерть, ни жизнь не заставят нас отречься от убеждений, которые мы приняли». Тогда аббат пошел к собранию женщин, но нашел их столь же решительными и еще более восторженными в своих заявлениях. Монфор также пришел к тем и другим. Он заранее приказал сложить громадный костер из сухих дров. «Обратитесь в католическую веру, — сказал он собравшимся альбигойцам, — или взойдите на этот костер». Никто из них не поколебался. Дрова подожгли, и костер вскоре был охвачен чудовищным пламенем. Тогда еретиков повели к тому месту, где, поручив свои души Богу, за дело которого они принимали мученичество, они добровольно бросились в пламя, числом более ста сорока.*

Петр из Во-де-Сернэ, «История альбигойцев», гл. XXXVII, с. 583. «История Лангедока», кн. XXI, с. 193.

§ 75. — В мае 1211 года Монфор после тяжелой осады сумел взять Лавор. Когда в стене была пробита брешь и крестоносцы по своему обыкновению готовились войти и начать резню, епископы, аббат из Кордье и все священники, облаченные в свои первосвященнические одежды, предаваясь радости при виде начала кровопролития, пели Veni Creator (Приди, Дух Творящий). Рыцари взошли на брешь; сопротивление было невозможно; и единственной заботой Симона де Монфора было не допустить, чтобы крестоносцы тотчас накинулись на жителей, и упросить их скорее брать пленных, дабы священники Бога живого не были лишены обещанных им радостей. «Очень скоро, — говорит их собственный монах-историк, — они вытащили из замка Эмери, сеньора Монреаля, и других рыцарей, числом до восьмидесяти. Благородный граф [Монфор] тотчас приказал повесить их на виселице; но как только повесили Эмери, самого рослого из них, виселица упала, ибо в великой спешке ее плохо вкопали в землю. Граф, видя, что это вызовет большую задержку, приказал перебить остальных; и пилигримы, с величайшей жадностью приняв приказ, очень скоро перебили всех на месте. Владелицу замка, сестру Эмери и отвратительную еретичку, по приказу графа бросили в яму, которую затем засыпали камнями. После этого наши пилигримы собрали бесчисленных еретиков, находившихся в замке, и сожгли их с величайшей радостью».

§ 76. — Сразу после взятия Лавора между Симоном де Монфором и графом Тулузским начались открытые военные действия. Первым владением графа, перед которым предстали крестоносцы, был замок Монжуар; его оставили защитники, и воины Церкви подожгли его, а затем сровняли с землей до основания. Замок Кассер доставил им больше удовлетворения, ибо дал человеческие жертвы для их приношений. Он сдался на условиях капитуляции, и «пилигримы, схватив около шестидесяти еретиков, сожгли их с безмерной радостью». Таков неизменный язык Петра Сернейского, монаха-историка, который был свидетелем и панегиристом этого крестового похода.

«С безмерной радостью» (Cum ingenti gaudio) — таковы слова историка. Петр Сернейский, «История альбигойцев», гл. LII, с. 598. Бернар Ги, «Жизнь Иннокентия III», с. 482. Последний сообщает нам, что в Лаворе было сожжено четыреста еретиков.

Было естественно, что граф Раймунд неохотно потворствовал этим жестоким гонителям своих подданных и друзей или помогал им. Поэтому до самой смерти он оставался предметом папского преследования. Между тем он самым тщательным образом соблюдал все обряды католической религии, так что, находясь под отлучением, подолгу простаивал на коленях в молитве у дверей церквей, куда не смел войти. Отсюда ясно, что его вина состояла не в ереси с его собственной стороны, а лишь в том, что он отказывался участвовать в жестоких избиениях и истреблении своих подданных по велению духовных тиранов римской церкви.

§ 77. — «Крестовые походы против альбигойцев представляют собой один из тех случаев, по которым можно всего полнее и вернее определить права, присваиваемые римской церковью по отношению к еретикам. Это было ее исключительное и обдуманное деяние. Римская церковь существовала тогда, согласно ее собственным принципам, почти двенадцать веков. Она заявляла, что наделена чудесными силами и руководствуется наставлениями непогрешимого Духа Божия. Все светские власти подчинились ее господству и были готовы исполнять ее приказы. Поэтому, если и есть какая-то эпоха, в которой следует искать ее подлинные и несомненные принципы, то это эпоха безоблачного владычества Иннокентия III. И противникам всякой реформации невозможно желать ничего большего, чем возвращения этого золотого века Церкви. Если бы они сказали, что цивилизация и философия достигли тогда лишь малых успехов и потому жестокости, совершенные против еретиков, следует приписать невежеству и варварству того времени, мы ответили бы, что все эти жестокости были внушены, поощрены и одобрены самим Римом и что непогрешимой церкви не нужен свет философии, чтобы наставить ее в ее обязанностях по отношению к еретикам. Беспристрастному исследователю показалось бы довольно странным, что при духовном просвещении, которое Церковь несла народам, возникли ереси и что, имея на своей стороне все силы неба и земли, Церковь не решилась выйти против них на поле разума и доказательств. Но несомненно, что ереси возникли и что римская церковь сочла себя призванной показать тому веку и всем последующим, сколь велика власть, которой облекло ее небо для подавления и искоренения ересей. Догмат, на котором основывались все эти действия, таков: Церковь обладает правом искоренять ересь и применять для этого все средства, какие она сочтет необходимыми. Именно на этом догмате Иннокентий III и его легаты проповедовали крестовый поход против еретиков и обещали участникам его полное отпущение всех грехов; именно на этом догмате они отлучали светские власти, которые покровительствовали или считались покровительствующими еретикам, и отдавали их владения тем, кто помогал в этой духовной войне.

«Этот догмат неоднократно провозглашался поместными соборами и был наконец утвержден вселенским собором, Четвертым Латеранским. Он был принят молчаливым, более того, сердечным и торжествующим согласием всей вселенской церкви и получил также одобрение светских властей, которые получали от Церкви добычу, взятую у низложенных и преследуемых государей. Поэтому мы не можем представить себе, чего еще недоставало бы, чтобы этот догмат стал членом веры, и считаем себя вправе утверждать, что римская церковь притязает, как на право божественного происхождения, на искоренение ереси и для этой цели, если сочтет нужным, на истребление самих еретиков. И этот принцип, который явно провозглашался и осуществлялся в эпоху этих крестовых походов, никогда не был отвергнут ни одним подлинным или официальным актом этой церкви; напротив, за шестьсот лет, прошедших после тех событий, Церковь неизменно, насколько позволяли обстоятельства, провозглашала те же начала и совершала или внушала те же деяния. Как только войны против альбигойцев закончились, инквизиция была приведена в полное и постоянное действие и всегда поддерживалась римской церковью всеми силами повсюду, где только могла утвердиться. Светские власти, убедившись на опыте, что некоторые притязания Церкви вредят им больше, чем приносят пользы, отказали ей в праве низлагать государей и освобождать подданных от присяги на верность; но сама Церковь никогда не отреклась от этого притязания в общей и явной форме и еще долго после Реформации в Германии продолжала его осуществлять. И, несмотря на заявления современных католиков, история не знает ни одного случая, когда бы какая-либо часть этого вероисповедания выступила с протестом против преследования еретиков римской церковью».

§ 78. — «Другое право, которое Римский Престол, несомненно, присваивал и осуществлял на протяжении всей своей истории, есть право отменять присяги. История («История итальянских республик» Сисмонди) приводит примеры этого как признанной, неоспариваемой и повседневной практики почти при каждом понтификате. Одного примера из множества других довольно для иллюстрации. В папском правлении были некоторые преобразования, которых требовали виднейшие люди Церкви, но которых они никогда не могли добиться от самих пап. Поэтому кардиналы, отправляясь избирать нового папу, имели обыкновение связывать себя торжественнейшими клятвами, что кто бы из них ни был избран, он даст эти преобразования. И неизменно, как только папа бывал избран, он освобождал себя от этой клятвы на том основании, что она противоречит интересам Церкви. Власть освобождать от обязательства присяги была также распространена в ходе этих крестовых походов, в особенности на освобождение подданных еретических государей от присяги на верность, и она была особо одобрена Латеранским собором. Однако эта практика стала в наше время столь ненавистной, что это право с негодованием отвергается большинством защитников римско-католической церкви. Каковы бы ни были мнения многих частных лиц или обществ внутри римской церкви, мы сомневаемся в их праве делать такие заявления как членов церкви, которая запрещает право частного суждения там, где Церковь вынесла решение».

Приведенные ниже замечания и цитаты из изящного и точного историка средних веков достаточно решают этот вопрос раз и навсегда. «Но самым важным и вредоносным видом диспенсаций, — говорит г-н Галлам (с. 293), — было освобождение от соблюдения обещательных клятв. В декреталиях изложены два принципа: клятва, невыгодная для Церкви, не обязывает; а клятва, вынужденная силой, обязывает слабо и может быть отменена церковной властью. Первое из этих правил давало папам неограниченную возможность нарушать всякое слово и всякие договоры, которые мешали их интересам или страстям, и этой возможностью они пользовались постоянно; второе было столь же удобно для государей, которым надоело соблюдать обязательства перед своими подданными или соседями. Они с дурным видом выступали против освобождения их народов от верности властью, к которой сами без колебаний обращались, чтобы подкрепить собственные клятвопреступления».

См. талантливый вводный очерк к той части «Истории Франции» Сисмонди, которая касается преследования вальденсов, изданной в 1826 г.

Присяга, принесенная вопреки интересам Церкви, не обязывает. Декреталии, кн. II, 24, гл. 27, и Шестая книга, кн. I, тит. 11, гл. 1. От присяги, вынужденной страхом, Церковь обычно освобождает, и нарушители ее не наказываются как смертные грешники. Та же книга и тот же титул, гл. 15.

Возьмем один пример из многих. Пиччинино, знаменитый кондотьер XV века, обещал не нападать на Франческо Сфорца, который в то время воевал против папы. Евгений IV (тот самый превосходный человек, который отменил компактаты с гуситами, освободив давших им клятву, и который позднее заставил короля Венгрии нарушить договор с Мурадом II) освобождает его от этого обещания на том прямом основании, что договор, невыгодный для Церкви, не должен соблюдаться. (Сисмонди, т. IX, с. 196.) Церковь в ту эпоху была равнозначна папским владениям в Италии.

В согласии с этим всеобъемлющим принципом церковной пользы Урбан VI сделал следующее торжественное и общее заявление против соблюдения верности еретикам: «Принимая во внимание, что подобные союзы, соглашения, лиги и договоры, заключенные с такими еретиками или раскольниками после того, как они стали таковыми, являются дерзкими, недозволенными и по самому праву ничтожными (даже если они, быть может, были начаты или заключены до их впадения в раскол или ересь), хотя бы они были подкреплены присягой или данным словом либо апостольским подтверждением или какой-либо иной силой, после того как они стали таковыми, как сказано выше». (Раймер, т. VII, с. 352.)

§ 79. — Некоторые римские писатели не постеснялись возвести на характер альбигойцев самую беспочвенную клевету; но, как справедливо замечено: «Ни одна лживая повесть не может быть составлена столь искусно, чтобы не заключать в себе собственного опровержения. Это очевидно относится и к рассказам, сфабрикованным об альбигойцах. Но предположим, что альбигойцы были всем тем, чем изображают их католические писатели; на каком основании римская церковь могла вести против них войну на истребление? Государи тех стран не искали ее помощи ни для подавления мятежей своих подданных, ни даже для упорядочения их веры. Вмешательство было не только лишено их полномочия, но и совершенно против их согласия, и они сопротивлялись ему в войне, продолжавшейся двадцать лет. Если же сослаться на власть короля Франции как сюзерена, то в этом качестве он не имел права вмешиваться во внутренние дела своих вассалов; и он на деле не принимал участия в этих событиях, разве что под конец борьбы вступил в нее и собрал плоды победы. Итак, с какой бы стороны мы ни подошли, мы приходим к одному и тому же выводу: Церковь ПРИТЯЗАЕТ НА БОЖЕСТВЕННОЕ ПРАВО ИСКОРЕНЯТЬ ЕРЕСЬ И ИСТРЕБЛЯТЬ ЕРЕТИКОВ С СОГЛАСИЯ ИЛИ БЕЗ СОГЛАСИЯ ГОСУДАРЕЙ, В ВЛАДЕНИЯХ КОТОРЫХ ОНИ МОГУТ БЫТЬ НАЙДЕНЫ».

См. введение к Сисмонди, указанное выше.

Глава 9. Учреждение нищенствующих орденов. Святой Доминик и святой Франциск

§ 80. — Мы уже пытались проследить происхождение и развитие монашества вплоть до эпохи утверждения папского верховенства. Мы видели также, как в последующие века различные монашеские ордена отступали от первоначальной строгости дисциплины и простоты нравов, пока монастыри не стали являть миру самые постыдные зрелища распутства, корыстолюбия, обмана и почти всякого рода порока. Римско-католические писатели признают, что даже в лучших монастырях едва заметны были следы религии, а неумеренная жажда богатства, корень зол, «злая мачеха монахов» (malam monachorum novercam), царила безраздельно. Если бы мы захотели осквернить нашу страницу отвратительными подробностями монашеской развращенности и распутства, нетрудно было бы собрать свидетельства самих римских авторов, доказывающие, что, несмотря на обеты бедности и целомудрия, главной целью огромной массы монахов средних веков было не только накопление безмерных богатств, но и удовлетворение беззаконных страстей либо с такими же порочными монахинями, либо с другими жертвами их соблазнительных уловок.

См. выше, кн. II, гл. IV, с. 87–92.

«Едва ли даже в лучших монастырях замечались следы установленного благочестия: корень зол, злая мачеха монахов — стремление к собственности». (Барониус, «Анналы», под 942 г.)

§ 81. — В противоположность порочной жизни этих монахов тем ярче сияли первоначальная простота, целомудренное, терпеливое и скромное поведение учителей вальденсов, этих еретиков, столь жестоко преследуемых и оскорбляемых. Некоторые из этих отступников от папства в ту пору утверждали, что добровольная бедность есть главное и существенное свойство слуги Христова, обязывали своих учителей подражать простоте апостолов, упрекали Церковь в непомерном богатстве и в пороках и развращенности духовенства, проистекавших отсюда, как из своего естественного источника; и этой похвалой бедности и презрением к богатству они снискали высокую степень уважения и приобрели огромное влияние на умы толпы.

Вероятно, крайние взгляды на добровольную бедность, которых держались некоторые из вальденсов, возникли из их отвращения и омерзения при виде противоречия между заявлениями и поступками монахов. Как бы то ни было, некоторые из самых проницательных пап, опасаясь действия контраста между порочной жизнью гладких, ленивых и откормленных монахов и святой жизнью бедных, смиренных и гонимых еретиков, вскоре увидели необходимость учредить орден людей, которые строгостью нравов, презрением к богатству, внешней серьезностью и святостью поведения и правил могли бы походить на учителей, стяжавших такую славу еретическим сектам, и которые стояли бы настолько выше соблазнов мирской выгоды и удовольствия, что их не удалось бы увлечь ни обещаниями, ни угрозами королей и государей от исполнения долга перед Церковью или от неизменного подчинения римским понтификам.

§ 82. — Иннокентий III в начале XIII века был первым из пап, который увидел необходимость учредить такой орден; и потому он оказывал тем монашеским обществам, которые исповедовали бедность, самые отличительные знаки своего покровительства и благосклонности. Их поощряли и поддерживали также последующие понтифики, когда опыт показал их широкую общественную пользу. Но когда стало всем известно, что они занимают столь особое место в уважении и под защитой правителей Церкви, число их выросло до такой огромной и неповоротливой толпы и они так неудержимо расплодились во всех европейских провинциях, что стали бременем не только для народа, но и для самой Церкви. Это неудобство, однако, устранил папа Григорий X на всеобщем соборе, созванном им в Лионе в 1272 г. Здесь были упразднены все религиозные ордена, возникшие после собора, бывшего в Риме в 1215 г. при понтификате Иннокентия III, и «безмерное множество нищенствующих», как называл их Григорий, было сокращено и ограничено четырьмя следующими обществами, или наименованиями: а именно доминиканцами, францисканцами, кармелитами и отшельниками святого Августина.

«Назойливая алчность сильных мира сего вынудила умножение орденов, да и самонадеянная дерзость некоторых породила неудержимое множество различных орденов, особенно нищенствующих... Поэтому нищенствующие ордена, измышленные после упомянутого собора... мы подвергаем вечному запрету». (Второй Лионский собор, 1274 г., канон 23, в «Соборах» Жана Гардуэна, т. VII, с. 715. Мосгейм, т. III, с. 188.)

§ 83. — Из этих нищенствующих орденов доминиканцы и францисканцы, основанные около 1207 г., были далеко самыми значительными и многочисленными; они названы так по именам своих основателей, Доминика и Франциска, жизнь которых, как ее рассказывают их ученики и почитатели, мы сейчас кратко очертим. Первый из этих святых прославился (или, вернее, обесславился) в истории тем, что был изобретателем, или по крайней мере первым великим инквизитором, того ужасного трибунала, который называется Святой инквизицией. Как говорит д-р Саути, будучи занят против альбигойцев, святой Доминик (как он значится в римском календаре) изобрел инквизицию, чтобы ускорить действие своих проповедей.

Его изобретение было охотно одобрено в Риме, а сам он назначен великим инквизитором. Мучительный перечень его преступлений можно не приводить; достаточно сказать, что за один день по его приказу и на его глазах восемьдесят человек были обезглавлены, а четыреста сожжены живыми. Святой Доминик — единственный святой, в котором нельзя обнаружить ни единого пятнышка добра. Налагать лишения и боль было удовольствием его неестественного сердца, а жестокость была в нем аппетитом и страстью. Ни одно человеческое существо никогда не бывало причиной столь великих бедствий. Те немногие черты характера, которые можно собрать из лживых томов его биографов, все самых мрачных красок.

Если его ученики сохранили мало личных сведений об их учителе, то они с избытком вознаградили это перечнем его чудес. Пусть читатель наберется терпения и прочтет несколько таких рассказов, взятых не у протестантских и потому подозрительных авторов, а у самих доминиканских историков, причем каждый из них одобрен инквизицией.

См. талантливую статью об инквизиции, принадлежащую перу недавно скончавшегося поэта-лауреата Англии Роберта Саути, доктора права, в «Ежеквартальном обозрении» (Quarterly Review) за декабрь 1811 г.

§ 84. — Среди огромного множества их нелепых и баснословных историй ученики Доминика рассказывают, что мать их учителя видела во сне, будто родила собаку, державшую во рту горящий факел, которым она зажгла мир. Землетрясения и метеоры возвестили земле и воздуху его рождение, и два или три необычайных солнца и луны были вывешены на небе для иллюминации. Дева Мария приняла его на руки, когда он появился на свет. Будучи грудным младенцем, он неукоснительно соблюдал постные дни и вставал с постели, чтобы лечь на землю в виде покаяния. (!) Его зрелость была столь же знаменательна, как и младенчество. Он чудесным образом кормил множества людей и с большим успехом совершил чудо в Кане.

Однажды, когда он встретил толпу пилигримов из разных стран, проклятие, наложенное в Вавилоне, было для него приостановлено, и все смогли говорить на одном языке. (!) Путешествуя с одним спутником, он вошел в монастырь в уединенном месте, чтобы провести ночь; он проснулся к заутрене и, услышав вместо молитв вопли и стенания, вышел и обнаружил, что находится среди братии бесов. Доминик наказал их на месте жестокой проповедью и вернулся на покой. Наутро монастырь исчез, и он со своим товарищем оказались в пустыне. (!!) Однажды у него была упорная битва с плотью: ссора происходила в лесу; найдя необходимым призвать помощь, он разделся и повелел муравьям и осам прийти ему на подмогу; даже против этих союзников борьба продолжалась три часа, пока душа не одержала победу.

Он бывал раскален божественной любовью докрасна; иногда пылал, как солнце, иногда горел, как печь; порой она выбеливала его одежды и наполняла их сиянием, подобным сиянию Христа при Преображении. Однажды она вырастила у него шесть крыльев, как у серафима, а однажды рвение его благочестия заставило его потеть кровью. (!!!)

§ 85. — Доминиканцы были великими поборниками Девы, и, по словам их писателей, святой Доминик был ее особым любимцем. Относительно розария (четок), который у них был в особенности излюбленным орудием поклонения их великой покровительнице, они рассказывают много чудесных историй, из которых следующие служат образцами. (О розарии, гербе инквизиции и т. д. см. гравюру.)

(1.) Дворец из бусин в раю. — Рыцарь, которому Доминик вручил розарий, достиг такого совершенства благочестия, что глаза его открылись, и он увидел, как ангел берет каждую бусину, едва она выпадала из его пальцев, и относит Царице Небесной, которая тотчас увеличивала ее и из всей нити построила дворец на горе в раю!

(2.) Проповедующая голова. — Девица по имени Александра, побужденная проповедью Доминика, пользовалась розарием, но сердце ее слишком влеклось к делам этого мира. Двое молодых людей, соперничавших из-за нее, сразились, и оба пали в поединке; их родственники в отместку отсекли ей голову и бросили ее в колодец. Дьявол тотчас схватил ее душу, на которую, по-видимому, имел ясное право; но ради розария Дева вмешалась, вырвала душу из его рук и позволила ей оставаться в голове на дне колодца, пока не представится случай исповедаться и получить отпущение. Спустя несколько дней это было открыто Доминику; он пошел к колодцу и велел Александре именем Бога выйти: окровавленная голова повиновалась, села на край колодца, исповедала свои грехи, получила отпущение, приняла облатку и продолжала назидать народ два дня, после чего душа отошла, чтобы провести две недели в чистилище на пути в рай.

(3.) Поднятая рука Девы. — Когда Доминик вошел в Тулузу после одной из бесед с Девой, все колокола города зазвонили, приветствуя его, хотя ни одна человеческая рука их не касалась! Но еретики [альбигойцы] не обратили на это внимания и не вняли его горячим увещаниям отречься от своих заблуждений и пользоваться розарием. В наказание за их упорство страшная буря с громом и молнией зажгла все небо; земля дрожала, и вой испуганных животных смешался с криками и стонами оробевшей толпы. Они толпой бросились в церковь, где проповедовал Доминик, как в убежище. «Граждане Тулузы, — сказал он, — я вижу перед собой сто пятьдесят ангелов, посланных Христом и Его матерью, чтобы наказать вас! Эта буря есть глас десницы Божией». В церкви был образ Девы, и она, пока он говорил, подняла руку в грозящем движении. «Слушайте меня! — продолжал он. — Эта рука не опустится, пока вы не умилостивите ее чтением розария». Тут поднялись новые вопли: бесы выли от мучений, которые это им причиняло. Перепуганные тулузцы молились и бичевали себя и перебирали четки с таким успехом, что буря наконец утихла. Доминик, довольный их раскаянием, подал знак, и рука образа опустилась!

(4.) Монахи и монахини-доминиканцы, укрывшиеся под покровом Девы. — Во время одного из своих посещений неба Доминик был приведен перед престол Христа, где увидел множество монашествующих обоего пола, но ни одного из своего ордена. Это так огорчило его, что он стал громко сетовать и спрашивать, почему они не видны в блаженстве. Тогда Христос, положив руку на плечо Девы, сказал: «Я вверил ваш орден [доминиканцев] попечению моей матери»; и она, приподняв свою мантию, открыла несметное множество доминиканцев, монахов и монахинь, укрывшихся под ней!

(5.) Любовь Девы к святому Доминику. — Следующая из этих глупых легенд почти слишком нечестива, чтобы ее повторять. Доминиканцы, инквизиторы, сообщают нам, что «Дева явилась Доминику в пещере близ Тулузы; что она называла его своим сыном и своим мужем; что она заключила его в объятия и обнажила перед ним свои груди, чтобы он пил их нектар! Она сказала ему, что, будь она смертной, она не могла бы жить без него, столь чрезмерна ее любовь; что даже теперь, бессмертная, она умерла бы за него, если бы Всемогущий не поддерживал ее, как Он поддерживал ее при распятии! При другом посещении она обручилась с ним, и святые, и сам Искупитель сошли на землю, чтобы присутствовать при брачной церемонии!

Невозможно переписывать эти гнусные кощунства без содрогания перед виной тех, кто их выдумал; а когда вспоминаешь, что это те самые люди, которые преследовали и мучили до смерти многие тысячи ради совести, кажется, что человеческая порочность уже не может зайти дальше. «Благословен, — восклицает д-р Саути, — день рождения Мартина Лютера! Он должен был бы стать праздником, уступающим только Рождеству Христову».*

* Пусть читатель не думает (как утверждают романисты обо всем, что они предпочли бы скрыть), будто это протестантские подделки. Эти чудеса изложены именно так, как сказано выше (за исключением заглавий), в молитвеннике доминиканского ордена римских католиков.

СКАПУЛИР, РОЗАРИЙ И ЧЕТКИ

Скапулир — это облачение, носимое на плечах; Дева Мария, как говорят, дала его отшельнику Симону Стоку, которому она явилась, заверив его, что это «знамение спасения, защита в опасности и завет мира» и что она «никогда не допустит, чтобы были прокляты те, кто будет носить ее облачение». Он входит в состав одеяния нескольких монашеских орденов и носится поверх рясы. В одном римско-католическом сочинении, изданном не далее как в 1838 году, приводится изречение отца Альфонса, что дьявол «потерял больше душ из-за этого святого одеяния, чем из-за какого-либо другого средства». Это сочинение называется «Краткое описание братства Пресвятой Девы Марии Кармельской, обычно именуемого Скапулиром». Розарий и четки употребляются для счета молитв: десять молитв Деве, которым соответствуют малые бусины, на каждую одну молитву Богу, которой соответствует большая бусина.

ФАКСИМИЛЕ ОСВЯЩЕННОЙ ОБЛАТКИ

Это изображение облатки, оттиснутой так, как показано выше, которую римские священники берутся превращать в Бога и поднимают над своими головами для поклонения обманутой толпы.

ЗНАМЕНА ИНКВИЗИЦИИ

Знамя инквизиции в Испании. Это был деревянный крест, весь в сучках, с мечом и оливковой ветвью, как изображено на гравюре.

Знамя инквизиции в Гоа. На нем изображен св. Доминик с собакой, несущей факел возле земного шара, потому что незадолго до его рождения его матери приснилось, будто она видит собаку, освещающую мир факелом. В правой руке у него оливковая ветвь, как знак мира, который он заключит с теми, кто объявит себя добрыми католиками, а в левой меч, означающий войну, которую он ведет с еретиками; с девизом «Misericordia et Justitia» («Милосердие и Справедливость»).

§ 86. — Основатель другого из этих знаменитых нищенствующих орденов был сыном богатого купца из Ассизи в Италии. По словам ценного и более недавнего труда уже упомянутого способного и ученого автора, имя Франческо он получил за свое близкое знакомство с французским языком, что было тогда редким достижением для итальянца; и Геракл не более известен в классических баснях, чем стал он в римской мифологии под именем святого Франциска. В юности, несомненно, им владело исступленное благочестие; но ткань его жизнеописания так прочно переплетена с ложью, что невозможно решить, стал ли он в зрелые годы безумцем или обманщиком, и был ли он в конце концов сообщником своих соратников или их жертвой. Заразив нескольких родственных душ своим первоначальным пылом, он получил согласие папы на основание ордена Меньших братьев (Friars Minorite) — так в своем смирении он их назвал; они лучше известны под именем францисканцев, по имени их основателя, в честь которого они дали себе и скромное прозвание Серафического ордена, поместив его в своих кощунственных баснях выше серафимов, на тот престол, с которого пал Люцифер!

§ 87. — Прежде уже делались попытки привлечь на службу папской церкви некоторые из тех пламенных умов, чьему соединенному противодействию не хватило бы всей ее силы, чтобы устоять; но эти попытки имели мало успеха, и замыслы такого рода не поощрялись, как скорее вредные, чем обещающие, пока не явился Франциск. Его полная преданность папе, его пылкое поклонение Деве Марии как великой богине римской веры, необычность, а быть может, и сама чрезмерность устава, который он предложил, снискали благосклонный прием его предложениям. Уединение для религиозного созерцания было целью прежних монашеских орденов; его последователи должны были выходить на улицы и дороги, чтобы увещевать народ.

Монахов справедливо упрекали в роскоши, и они стали вызывать зависть своим богатством; братья же были связаны строжайшим правилом жизни: они ходили босыми и отказывались не только каждый для себя, но и все вместе от всякого имущества, уповая на ежедневное подаяние ради ежедневного хлеба. Ему возражали, что никакое сообщество, основанное на таком начале, не может существовать без чуда; он сослался на лилии из Писания как на авторитет, а на птиц как на пример; и чудесный рост ордена вскоре был признан полным доказательством богодухновенности его основателя. Менее чем через десять лет одни только делегаты на его Генеральную капитулу насчитывали свыше пяти тысяч; а при подсчете, проведенном в начале XVIII века, когда Реформация должна была сократить их число по меньшей мере на треть, оказалось, что даже тогда было 28 000 францисканских монахинь в 900 женских монастырях и 115 000 францисканских монахов в 7000 обителях; не считая очень многих женских монастырей, которые, находясь в непосредственном ведении ординария, а не ордена, в отчеты не включались.

§ 88. — Чудеса, приписываемые святому Франциску, были не менее чудовищны, чем те, что рассказывают о главе соперничающего ордена. «В самом диком романе, — говорит д-р Саути, — нет ничего более нелепого, чем легенды о св. Доминике; и все же даже их превзошла еще более гнусная наглость францисканцев. Они выставляли своего основателя еще при жизни как совершенный образец нашего Господа и Спасителя; и, чтобы подтвердить это сходство, они показывали его с раной в боку и с четырьмя гвоздями в руках и ногах, вбитыми туда, как они утверждали, самим Христом, который будто бы зримо явился для того, чтобы сделать подобие между ними полным! Согласился ли он на это злодейство или находился в таком нравственном и телесном слабоумии, что стал игрушкой или жертвой окружавших его; было ли оно совершено с попустительства папского двора или только в уверенности, что этот двор одобрит его, когда оно свершится, хотя и не сочтет благоразумным давать согласие до события, — все это вопросы, которые ныне невозможно разрешить. Однако это ужасное самозванство было одобрено той церковью, которая называет себя непогрешимой; для вечного его поминовения был назначен день в римском календаре;* и был составлен большой том под названием „Книга соответствий между жизнью блаженного и серафического отца Франциска и нашего Господа“!

* День, назначенный римской церковью для поминовения этого отвратительного обмана, — 17 сентября. См. календарь в «Саду души» (Garden of the Soul), изданном с одобрения епископа Хьюза, Нью-Йорк, 1844. В любом католическом календаре то же самое. См. «Истинное благочестие», «Руководство св. Иосифа» и т. д. Против 17 сентября стоят слова: «Святые стигматы (по-латыни: раны) св. Франциска».

Завидуя этим соответствиям, доминиканцы последовали за соперниками по пути кощунства. ... Они объявили, что пять ран были запечатлены и на св. Доминике; но что в своем совершенном смирении он молил и добился того, чтобы этот знак Божественной благодати не стал достоянием гласности, пока он жив».†

† См. Саути, «Книга о Церкви», гл. XI, пятое издание, Лондон, 1841.

§ 89. — Два ордена, Доминика и Франциска, хотя и были заняты одним и тем же делом: выслеживанием и преследованием врагов папской церкви и оба заявляли равное усердие в службе папе, вскоре начали весьма сердечно ненавидеть друг друга и принимать позу яростной вражды и соперничества. И все же на какое-то время они обрели чрезвычайное влияние среди народа, порожденное отчасти их воодушевлением, отчасти видимостью святости и благочестия, но главным образом безоглядной верой, с которой принимались их чудовищные басни. Множество людей не желало принимать таинства из каких-либо иных рук, кроме рук нищенствующих монахов; в их церкви они толпились для совершения своих молений при жизни и крайне хотели также полагать там свои останки после смерти; все это вызывало тяжкие жалобы со стороны обычных священников, которым было поручено попечение о душах и которые почитали себя духовными руководителями народа.

Влияние и доверие к нищенствующим не ограничивались и этим; ибо в истории последующих веков мы видим, что их использовали не только в духовных делах, но и в светских и политических делах величайшей важности: в улаживании распрей между государями, заключении мирных договоров, составлении союзов, председательствовании в кабинетных советах, управлении дворами, взимании налогов и в других занятиях, не только далеких от монашеского звания и призвания, но и вовсе несовместимых с ним. В течение трех столетий эти два братства правили, почти всеобщей и безраздельной властью, и государством, и церковью, занимали самые видные должности, церковные и гражданские, учили в университетах и церквах с авторитетом, перед которым умолкало всякое возражение, и с неимоверным пылом и равным успехом отстаивали мнимое величие и прерогативы римских понтификов против королей, князей, епископов и еретиков. (Мосгейм, XIII в., ч. 2. Уоддингтон, гл. XIX.)

Глава 10. Четвертый Латеранский собор постановляет истребление еретиков, пресуществление и ушную исповедь

§ 90. — В 1215 году в Риме, при понтификате Иннокентия III, состоялся двенадцатый вселенский собор, четвертый Латеранский. По многим причинам: из-за личности председательствовавшего папы, числа присутствовавших духовных лиц, учений, которые были тогда впервые превращены в догматы веры, тиранического и кровожадного характера его постановлений об истреблении еретиков и т. д., — этот собор можно считать одним из самых памятных в истории романизма. Число церковных сановников, присутствовавших на нем, кроме папы, составляло семьдесят митрополитов, четыреста епископов и восемьсот двенадцать аббатов, приоров и т. д., не считая нескольких князей, императорских послов и т. д.

Одним из самых примечательных деяний этого собора, или, вернее, папы Иннокентия, который был полновластным распорядителем всего, что на нем совершалось, и о котором мы упоминаем первым из-за его связи с уже рассказанным, было пожалование владений Раймунда VI, несчастного графа Тулузского, послушному сыну папы, графу Монфору, кровожадному палачу альбигойцев, в награду за услугу, которую он оказал римской церкви, перебив бесчисленные множества еретиков и мятежников против Святого Престола. Гонимый Раймунд отправился в Рим, чтобы по возможности отвратить это новое бедствие, и обещал дать любое удовлетворение, какого потребуют папа и собор. Но все его усилия оказались тщетны. «Его владения, — говорит Бауэр, — были присуждены графу Монфору в награду за его рвение в истреблении невинных альбигойцев, и Монфор с тех пор принял титул графа Тулузского и продолжал преследовать бедных альбигойцев огнем и мечом, хотя так и не смог полностью их подавить. Так папа и собор не только с согласия, но и при содействии государей присвоили себе безраздельную власть как в светских, так и в духовных делах».*

* «Жизнеописания пап», в жизнеописании Иннокентия III.

Об отлучении английских баронов на этом соборе и о высокомерном послании папы Иннокентия по их поводу уже рассказано в одной из предыдущих глав. (См. выше, с. 292.)

§ 91. — Но Четвертый Латеранский собор более всего известен своим знаменитым (или позорным) постановлением об искоренении еретиков, о громах, которые должны были метаться в государей, и о наказании, которому они подлежали, если откажутся участвовать в этом благочестивом, но кровавом деле. Ниже приводится буквальный перевод важнейшей части этого постановления, сделанный с латинского подлинника, как он помещен в «Сумме соборов» Каранцы, известного романистского автора. Третья глава начинается так: «МЫ ОТЛУЧАЕМ И ПРЕДАЕМ АНАФЕМЕ ВСЯКУЮ ЕРЕСЬ, ВОЗВЫШАЮЩУЮСЯ ПРОТИВ ЭТОЙ СВЯТОЙ, ПРАВОСЛАВНОЙ, КАФОЛИЧЕСКОЙ ВЕРЫ, КОТОРУЮ МЫ ИЗЛОЖИЛИ ВЫШЕ, осуждая всех еретиков, под какими бы именами они ни были известны. И, будучи осуждены, да будут они оставлены светской власти или ее приставам, дабы быть наказанными надлежащим взысканием. И да будут светские власти предупреждены и побуждены, а в случае нужды принуждены церковным прещением, в каких бы должностях они ни находились, чтобы, как они желают, чтобы их считали и принимали за верных, они публично ДАЛИ ПРИСЯГУ В ЗАЩИТУ ВЕРЫ, ЧТО БУДУТ СТАРАТЬСЯ ВСЕМ СЕРДЦЕМ ИСТРЕБИТЬ ВСЕМИ СИЛАМИ ИЗ ЗЕМЕЛЬ, ПОДВЛАСТНЫХ ИХ ЮРИСДИКЦИИ, ВСЕХ ЕРЕТИКОВ, ОБЪЯВЛЕННЫХ ЦЕРКОВЬЮ; „Дает присягу в защиту веры, что из земель своей юрисдикции будет добросовестно, по мере сил, стараться истребить всех подданных еретиков, объявленных Церковью“; так что всякий, кто отныне будет принят на какую-либо власть, духовную или светскую, будет обязан подтвердить эту главу своей присягой». ...

«Но если светский владетель, получив требование и предупреждение от Церкви, пренебрежет очистить свою землю от этой еретической скверны, пусть будет он митрополитом и епископами той же провинции связан узами отлучения; и если он презрит удовлетворить требование в течение года, пусть об этом будет сообщено папе, чтобы тот объявил его вассалов отныне свободными от верности (или подданства) ему и отдал его страну на захват католикам, которые, по отлучении еретиков, смогут владеть ею без всякого прекословия и сохранять ее в чистоте веры, с сохранением права верховного сеньора, лишь бы он сам не чинил в этом никакого препятствия и не ставил никакой помехи; при этом тот же закон остается в силе относительно тех, у кого нет верховных сеньоров».* ...

«А католики, которые, приняв знак креста, препояшутся для истребления еретиков, будут пользоваться той индульгенцией и ограждены тем святым преимуществом, которые даны отправляющимся на помощь святой земле». ... «И мы постановляем подвергать отлучению верующих в еретиков и укрывателей, защитников и покровителей еретиков, твердо повелевая, что если кто-либо из таких лиц будет отмечен отлучением и откажется удовлетворить требование в течение года, то да будет он, в силу самого закона (ipso jure), объявлен бесчестным».

* Поскольку это важнейшая часть постановления, а у романистов в обычае отрицать точность переводов, мы прилагаем подлинник приведенного выше замечательного места (в нашем переводе с латыни): «Если светский владетель, получив требование и предупреждение от Церкви, пренебрежет очистить свою землю от еретической скверны, да будет он митрополитами и прочими епископами связан узами отлучения; и если он презрит удовлетворить требование в течение года, да будет об этом возвещено Верховному Понтифику, и тогда пусть тот объявит вассалов свободными от верности ему и отдаст землю католикам для занятия, чтобы они, по истреблении еретиков, владели ею без всякого прекословия, с сохранением права верховного сеньора, лишь бы он сам не чинил в этом никакого препятствия, при сохранении тем не менее того же закона относительно тех, у кого нет верховных сеньоров».

Я не делаю замечаний к этому возмутительному постановлению папы Иннокентия и двенадцатого вселенского собора, соединившихся воедино (высшей законодательной власти в римской церкви), да в них и нет нужды. История гонимого Раймунда, затравленного, отлученного, преданного анафеме и в конце концов низложенного не по какой иной причине, как оттого, что он не проявил достаточного усердия в исполнении повелений папы «истребить всеми силами всех еретиков из земель, подвластных его юрисдикции», вместе с историей перебитых альбигойцев, есть красноречивая проповедь на этот текст.

§ 92. — На этом же вселенском соборе двадцать первым каноном практика ушной исповеди была впервые властно предписана верующим обоего пола не реже одного раза в год. Им было также приказано под суровыми наказаниями на случай небрежения причащаться на Пасху, если только им не будет дано особое разрешение, освобождающее от этой обязанности. Таинство обычно принималось сразу после исповеди. Флери, римский историк, говорит: «это первый канон, насколько мне известно, который налагает всеобщую обязанность таинственной исповеди»; и из этого признания каждому легко вычислить время этого нового папистского нововведения.*

* Из следующего отрывка из римско-католического катехизиса Батлера видно, что этот закон, принятый лишь в 1215 году, сделан одной из «шести заповедей Церкви» и поставлен на один уровень с «десятью заповедями Божиими». Урок XX. О предписаниях Церкви. — Вопрос. Есть ли другие заповеди, кроме десяти заповедей Божиих? Ответ. Есть заповеди, или предписания, Церкви, которых главным образом шесть. Вопрос. Назовите шесть заповедей Церкви. Ответ. 1. Слушать мессу по воскресеньям и во все праздничные дни, обязательные для посещения. 2. Поститься и воздерживаться в назначенные дни. 3. Исповедовать свои грехи не реже одного раза в год. 4. ДОСТОЙНО ПРИЧАЩАТЬСЯ ПРЕСВЯТОЙ ЕВХАРИСТИИ НА ПАСХУ ИЛИ В НАЗНАЧЕННОЕ ВРЕМЯ. 5. Вносить свою долю на содержание наших пастырей. 6. Не совершать бракосочетаний в запрещенные времена, не вступать в брак с лицами в запрещенных степенях родства или иным образом запрещенными Церковью и не вступать в брак тайно.

Ужасные беспорядки, соблазны, прелюбодеяния и мерзости всякого рода, порожденные этой практикой ушной исповеди, особенно в Испании и других папистских странах, известны всем, кто знаком с историей папства за шесть столетий, прошедших со времени Четвертого Латеранского собора. Подробности отдельных случаев на эту тему едва ли пригодны для глаз публики, хотя можно было бы легко привести их множество, взятых не только из свидетельств протестантов, но и из признаний самих папистов, а также из многочисленных, хотя и безуспешных законов, принятых, чтобы обуздать практику совращения женщин священниками на исповеди. И это не должно вызывать удивления.

Зло присуще самой системе. Пусть любой человек со здравым смыслом рассмотрит перечень предметов и вопросы для испытания совести в любой папистской книге благочестия, а более всего (если он знает латынь) наставления молодым священникам у Денса и в других основных трудах для изучения папистского богословия;† затем пусть он вспомнит, что те, к кому обращены эти скотские расспросы, нередко молоды, красивы и привлекательны, а спрашивающие — мужчины, часто молодые и полные сил, пылающие огнем страсти, а иные почти доведенные до исступления обетом безбрачия, который они были бы рады сбросить, — и тогда он перестанет удивляться, что исповедальня так часто обращалась в школу распутства, соблазна и прелюбодеяния.

† Следующие выдержки из «Нравственного богословия Петра Денса, составленного для употребления в римских семинариях и студентами богословия» переписаны из Мехельнского издания, напечатанного не далее как в 1838 году. Я не смею ворошить накипь этой клоаки нечистот, переводя хотя бы один абзац с латыни. Пусть ученый читатель помнит, что на исповеди священник обязан расспрашивать и перекрестно допрашивать кающихся женщин во всех возможных видах о грехах, описанных в следующих выдержках:

О противоестественном способе. — «Пятый вид противоестественной разнузданности совершается тогда, когда соитие мужчины происходит в естественном сосуде женщины, но неподобающим образом, например стоя, или когда мужчина лежит внизу, или познает женщину сзади, как сходятся лошади, хотя бы и в женском сосуде. Эти способы могут составлять смертный грех в зависимости от опасности потери семени, поскольку семя мужчины, как правило, не может надлежащим образом излиться вплоть до женской матки. И хотя, быть может, супруги и говорят, что тщательно предотвращают эту опасность, эти нескромные способы тем не менее не должны быть оправданы от тяжкого простительного греха, разве что по причине бессилия, например, из-за искривленности жены, невозможно соблюсти естественное положение и способ, который состоит в том, что женщина лежит под мужчиной». (Т. IV, № 295.)

Способ или положение меняется так, чтобы соблюдался надлежащий сосуд для соития, природой установ-...

§ 93. — Одного-единственного факта достаточно, чтобы показать, сколь чудовищно в папских странах распространено это преступление — непристойное обращение с женщинами на исповеди. Около 1560 года папа Пий IV издал буллу, предписывавшую инквизиции расследовать распространенность этого преступления. Булла начиналась так: «Поскольку некоторые духовные лица в королевствах Испании, в городах и епархиях ее, имеющие попечение о душах или исполняющие таковое попечение за других, либо иным образом назначенные выслушивать исповеди кающихся, дошли до таких гнусных злодеяний, что оскверняют таинство покаяния в самый миг принятия исповедей и не страшатся наносить ущерб самому этому таинству и Тому, Кто его установил, Господу Богу и Спасителю нашему Иисусу Христу, соблазняя и побуждая или пытаясь соблазнить и побудить женщин к непотребным деяниям в то самое время, когда те совершали свои исповеди», и т. д., и т. д.

Когда эта булла была обнародована в Испании, инквизиция издала эдикт, требовавший, чтобы все женщины, подвергшиеся такому поруганию от священников на исповедальне, и все, кто знал о подобных поступках, в течение тридцати дней сообщили об этом священному трибуналу; на тех же, кто пренебрежет этим предписанием или презрит его, налагались весьма тяжкие кары. Когда этот эдикт был впервые обнародован, в одном лишь городе Севилье к дворцу инквизитора явилось столько женщин, желавших раскрыть поведение своих бесчестных духовников, что для записи их показаний против этих священников было назначено двадцать нотариусов и столько же инквизиторов. Но и их оказалось недостаточно, чтобы принять показания такого множества свидетельниц, а инквизиторы были, так сказать, погребены под тяжестью этих дел, поэтому для приема обвинений было дано еще тридцать дней; и когда этого срока вновь не хватило для намеченной цели, такой же срок был предоставлен не только в третий, но и в четвертый раз.

Девицы и матроны всякого звания и положения теснились у дверей инквизиции. Стыдливость, стыд и желание скрыть дело от мужей заставляли многих приходить под вуалью. Но множество показаний и позор, который это открытие навлекло на ушную исповедь и на папское духовенство, побудили инквизицию прекратить расследования и предать показания забвению.* Так, из боязни опозорить отступническую церковь и ее порочное, развращенное священство, эти мерзкие преступления были замяты, а их гнусным виновникам было позволено, с руками, оскверненными грязью нечестивой похоти, по-прежнему служить у алтаря и пользоваться, по словам папы Урбана, «высоким достоинством, не дарованным ни одному из ангелов, — творить Бога, Творца всего сущего».

Хорошо еще для этих священников, что они не совершили ничего худшего, чем осквернение исповедальни своей грязной похотью; будь они повинны в преступлении, куда более ужасном, по мнению папистов, — в отрицании того, что кусок хлеба, освященный руками, подобными их рукам, есть вечный Бог, Господь Христос с «телом, душой и божеством Его», — они не прошли бы сквозь руки этих святых инквизиторов так легко. За это последнее преступление сотни еретиков в течение немногих лет были сожжены заживо папскими палачами в Смитфилде, а костры, зажженные кровавой Марией, едва успели угаснуть в Англии, когда в Испании происходило то, о чем я только что рассказал. Таковы папская нравственность и папское правосудие.

Способ, или положение, изменяется так, что сохраняется надлежащий, природой предназначенный для соития сосуд; например, если соитие совершается с обратной, неестественной стороны, сбоку, стоя, сидя, или если муж находится внизу. Такой способ есть смертный грех, если из него возникает опасность осквернения (поллюции) в отношении другого супруга, или когда есть опасность потери семени, что нередко случается, когда акт совершается стоя, сидя или при положении мужа внизу; если же эта опасность отсутствует и достаточно предотвращена, то по общему мнению это не смертный грех, но относится к более тяжким из грехов простительных, ибо есть извращение природного порядка; и вообще исповедникам надлежит строго порицать такой способ соития без причины; если же по справедливой причине супруги меняют естественное положение и названная опасность исключена, греха нет.

Что до похотливых прикосновений, которые супруги совершают по отношению к телу друг друга, то они суть смертный грех, если совершаются с осквернением другого или с опасностью такового. Если опасности осквернения нет и они направлены к соитию, то они либо необходимы для него, и тогда не греховны, либо не необходимы для него, и тогда они — грех простительный, ибо предполагается, что допускаются ради одного лишь наслаждения. Если же такие прикосновения, при исключении опасности осквернения, не относятся к соитию, авторы не столь согласны: большинство учит, что если они столь постыдны, что даже ввиду соития не оправдываются от тяжкого греха, то они — смертный грех; если же это прикосновения обычные и на них долго не задерживаются, то весьма многие учат, что они лишь простительный грех, потому что это наслаждение ищется не за пределами брака.

Вопрос. Может ли жена возбуждать себя прикосновениями до семяизвержения, если муж, уже излив семя, но прежде чем его излила жена, отстранился от супружеского соития? Ответ. Весьма многие отвечают отрицательно, поскольку, когда муж отстранился, акт завершен, и потому семяизвержение женщины было бы грехом осквернения; другие же отвечают утвердительно, поскольку это возбуждение относится к восполнению и совершенству супружеского акта; однако исключают случай, когда есть опасность, что семя будет излито наружу. О скотоложстве. — К этому преступлению сводится плотское сношение с демоном, принявшим тело; это злодеяние отягчается обстоятельством, направленным против религии, поскольку включает общение с демоном; поэтому это тяжкий и тягчайший грех против природы; следует также учитывать облик тела, человеческого или звериного, в котором является демон, а также изображение лица девственницы, монахини и т. п.

Однако по большей части следует предполагать, что подобное происходит лишь по силе воображения, которым люди обманываются. В Денсовом сочинении (т. IV, № 287) священнику, который допрашивает девушку (puella), дается следующее наставление: «Благоразумный исповедник избежит всякого нарекания следующим способом: когда девушка исповедуется, что она впала в блуд, пусть исповедник спросит, объяснила ли она при первом разе, когда совершила подобный грех, обстоятельство потери девственности. Если она ответит определенно, да или нет, затруднение отпадает; и если это уже были первые разы, она тотчас ответит, что это уже были первые разы, и потому ей следует лишь сказать, чтобы она раскаялась в этом обстоятельстве и исповедала его; если же она умолчит, пусть будет наставлена, что это обстоятельство вернее выразить однажды, и потому, если она никогда этого не делала, пусть теперь скорбит об этом и обвинит себя».

Первую и последнюю из этих цитат см. в «Конспекте» этого папского богословия, изданном преподобным д-ром Бергом из Филадельфии. Остальные, и еще столько же подобных, что хватило бы на целый том, можно найти в четвертом и шестом томах латинского труда Денса. Я считаю труд д-ра Берга, представляющий собой перевод достаточной части богословия Денса, чтобы показать истинную природу папства, произведением огромной ценности. Грязные выдержки из этого папского богослова на тему данной сноски доктор благоразумно оставил на языке оригинала, по-латыни.

Гонсальв, с. 185; Льоренте, с. 355; Лимборх, с. 111; Эдгар, с. 529; Да Коста, т. I, с. 117.

§ 94. — На этом же соборе нелепая догма о пресуществлении* была впервые предписана как догмат веры папой Иннокентием, который сам дал этому учению то название, под которым оно с тех пор известно. Со времен Иннокентия сколько святых мужей и жен окончило жизнь в пламени мученичества за то, что отказались согласиться с этим оскорблением здравого смысла, впервые утвержденным как догмат веры в 1215 году. Читателю, знакомому с днями кровавой королевы Марии Английской, нет нужды напоминать, что вера в эту догму тогда повсеместно служила у папских гонителей вопросом-проверкой, при отрицании которого мучеников той эпохи отправляли на костер.

Историческую справку о происхождении этого учения см. выше, кн. IV, гл. 2, с. 192–206.

По словам ученого архиепископа Тиллотсона, это учение о пресуществлении «было в Римской церкви великой сжигающей статьей; и, сколь бы нелепой и неразумной она ни была, из-за ее отрицания было убито, пожалуй, больше христиан, чем из-за всех прочих статей их религии». Какой протестант не присоединится к благочестивому восклицанию этого превосходного прелата и сильного противника папства: «О благословенный Спаситель! Ты, лучший друг и величайший любитель рода человеческого, кто может представить, что Ты когда-либо желал, чтобы люди убивали друг друга за то, что не в силах верить вопреки своим чувствам? за нежелание думать, будто Ты сделал одну из самых ужасных и варварских вещей, какие только можно вообразить, главной обязанностью и первейшей тайной Твоей религии? за то, что не льстят гордыне и самонадеянности священника, который говорит, что может сотворить Бога, и не потакают глупости и тупости народа, которого заставили поверить, будто он может Его съесть?»†

Тиллотсон, «О пресуществлении», с. 277.

§ 95. — Поклонение гостии, или облатке, было естественным следствием чудовищной доктрины пресуществления, утвержденной на этом Латеранском соборе. Соответственно мы видим, что эта идолослужительская практика вскоре была привита к папскому нововведению. Из римского канонического права мы узнаем, что папа Гонорий, преемник Иннокентия III, вскоре после собора велел, чтобы священники в определенный момент богослужения мессы поднимали освященную облатку, а народ в тот же миг падал ниц перед нею в поклонении. (См. фронтиспис.)

Примерно через пятьдесят лет после собора, то есть в 1264 году, папа Урбан IV учредил тот знаменитый праздник, до сих пор отмечаемый в папских странах с такой пышностью и великолепием, который называется праздником Corpus Christi, или Тела Христова. В этот праздник облатку-идола носят по улицам в процессии среди веселья, ликования и иллюминации, и при ее приближении все падают на колени и поклоняются ей, пока она не пройдет. Причина учреждения этого праздника, называвшегося также праздником святого таинства, была следующей. Некая фанатичная женщина по имени Юлиана заявила, что всякий раз, когда она обращалась в молитве к Богу или к святым, она видела полную луну с небольшим изъяном, или изломом; что, долго стараясь найти значение этого странного явления, она получила внутреннее извещение от духа, что луна означает Церковь, а изъян, или излом, — отсутствие ежегодного праздника в честь святого таинства.

Немногие обратили внимание на это мнимое видение, обстоятельства которого были крайне двусмысленны и нелепы, или поверили ему, и оно ничем бы не кончилось, если бы его не поддержал Роберт, епископ Льежский, который в 1246 году издал приказ о совершении этого праздника во всей его провинции, хотя знал, что предложение, основанное лишь на праздном сновидении, встретит противодействие. После смерти Юлианы одна из ее подруг и сотоварищей по имени Ева с необычайным рвением взялась за ее дело и обладала достаточным влиянием на Урбана IV, чтобы побудить его в 1264 году обнародовать торжественный эдикт, которым этот праздник налагался на все христианские церкви без исключения.

Диестемий, приор бенедиктинских монахов, рассказывает о чуде как об одной из причин учреждения этого бессмысленного, идолопоклоннического праздника. Он сообщает, что некий священник сомневался в действительном присутствии Христа в таинстве, и из освященной облатки истекла кровь в чашу, или потир, а также на корпорале, то есть льняной плат, на который кладут гостию и потир. Корпорале, все в крови, как оно было, принесли Урбану, и приор уверяет нас, что папа убедился в чуде и после этого постановил ежегодно отмечать торжество Corpus Christi.*

Диестемий, «Комментарий» к 1496 году, цит. по: Бауэр, т. VI, с. 296.

§ 96. — Во всех римско-католических странах облатке-идолу воздаются особые почести, когда ее несут по улицам, в праздник Corpus Christi или по иному случаю. В Испании, когда священник несет освященную облатку умирающему, его сопровождает человек с небольшим колокольчиком. При звуке колокольчика все, кто его слышит, обязаны опуститься на колени и оставаться в этом положении, пока звон не умолкнет.

«Его звук действует на испанцев как волшебство. Посреди веселой, шумной компании слово „Sa Majestad“ („Его Величество“ — так они называют гостию) повергает всех на колени, пока звон не замрет вдали. Вы за обедом? Вы должны встать из-за стола; в постели? Вы должны хотя бы сесть. Но самое нелепое следствие этого обычая можно наблюдать в театрах. Когда гостия приближается к какому-нибудь военному караулу, бьет барабан, солдаты выстраиваются и, как только показывается священник, преклоняют правое колено и переворачивают ружья, ставя острие штыка на землю. Поскольку офицерский караул всегда стоит у дверей испанского театра, я часто втайне посмеивался над действием этого сигнала на актеров и публику. „Dios, Dios“ („Бог, Бог“) раздается из всех концов зала, и каждый в тот же миг падает на колени. Напыщенные речи актеров или треск кастаньет в фанданго смолкают на несколько минут, пока звук колокольчика становится все слабее и слабее, после чего представление возобновляется, и благочестивые лицедеи снова оказываются на ногах, стараясь наверстать потерянное из-за помехи время».*

Добладо, «Письма из Испании», с. 13.

В такой миг горе человеку в любой папской стране, который откажется преклонить колено или хотя бы снять шляпу в честь идола. Профессор С. Ф. Б. Морс, в сочинении, опубликованном несколько лет назад, был очевидцем празднования Corpus Christi в Риме и говорит: «Я был чужим в Риме и поправлялся после слабости, оставшейся от легкой лихорадки; я шел подышать воздухом и размяться на Корсо в день празднования Corpus Domini. Из домов по обе стороны улицы свисали богатые ковры и расшитые золотом дамасты, а ко мне медленно приближалась длинная процессия, обряженная во всю языческую атрибутику этой самозваной церкви. В одной из частей процессии высокий балдахин (baldichino), который несли люди, был поднят над идолом — гостией, перед которой, когда она проходила, все обнажали головы и все преклоняли колени, кроме меня. Не зная обычаев язычества, я повернулся к процессии спиной и, стоя в толпе у самых стен домов (как мне казалось, никем не замеченный), записывал в свою записную книжку порядок шествия. Меня внезапно вывел из этого занятия и ошеломил удар по голове ружьем со штыком, который держал солдат; удар сбил мою шляпу далеко в толпу. Когда я оправился от потрясения, солдат с выражением демона на лице, изрыгая поток итальянских проклятий, среди которых il diavolo (дьявол) занимал видное место, стоял, приставив штык к моей груди. Я не мог оказать сопротивления; я мог только спросить его, почему он меня ударил, и получить в ответ новый залп непонятных проклятий, высказав которые, он вернулся на свое место в почетном карауле, рядом с совершающим службу кардиналом».† Таково обхождение с теми, кто отказывается преклонять колено перед идолами, в папских странах, и таково было бы обхождение с ними здесь, если бы папство получило широкое распространение и силу в Соединенных Штатах.‡ (См. гравюру.)

Профессор С. Ф. Б. Морс, «Иностранный заговор против свобод Соединенных Штатов», проф. Университета Нью-Йорка, с. 172.

В Цинциннати паписты уже стали достаточно дерзки, чтобы оскорблять американских граждан и сбивать с них шляпы, если те не воздают должного почтения папским процессиям, которые уже начинают делать «Королеву Запада» похожей на некоторые папские города Европы. Передо мной письмо достопочтенного Александра Дункана, в то время сенатора штата Огайо, от 10 января 1835 года, в котором он рассказывает об оскорблении, нанесенном ему на улицах этого города за то, что он не снял шляпы в знак почтения к иностранному папскому епископу во время процессии по случаю освящения римской часовни. Когда процессия приблизилась к тому месту, где он стоял, от него потребовали немедленно обнажить голову.

Сенатор ответил, что он находится на общественной улице и, как бы он ни уважал обряды римско-католической религии, воздавать такие почести кому бы то ни было несовместимо с его достоинством американского гражданина. Едва он это произнес, как его мгновенно окружили несколько папистов, силой сорвали с его головы шляпу, разорвали на нем одежду, оскорбили его и избили. Несколько других американцев, у которых достало смелости остаться со шляпами на головах в присутствии этого папского епископа и его идолопоклоннической процессии, подверглись тому же оскорблению и тому же варварству, что и д-р Дункан. (См. письмо сенатора Дункана в «Цинциннати джорнал» от 23 января 1835 г.)

Глава 11. Борьба пап с императором Фридрихом II. Гвельфы и гибеллины

§ 97. — Папа Иннокентий III прожил лишь несколько месяцев после Латеранского собора. Он умер 16 июля 1216 года, и ему наследовал Гонорий III. Во время его понтификата остров Мэн, небольшой остров между Англией и Ирландией, ныне владение Великобритании, а тогда независимое королевство, был уступлен своим королем Реджинальдом папе Гонорию как лен Римской церкви, и грамота о даре была вручена Пандульфу, тому самому легату папы, который принял покорность короля Иоанна. Легат тотчас возвратил остров Реджинальду как дар апостольской кафедры, обязав его и его наследников платить папе ежегодную дань в знак вассальной зависимости. Вероятно, это было сделано в согласии с притязанием пап, что все острова принадлежат св. Петру, хотя одним из побуждений этого мелкого государя, сделавшегося вассалом папы, могло быть желание обрести этим сильного покровителя против посягательств короля Англии или других соседних государей.

§ 98. — В 1220 году император Фридрих II, сделав несколько уступок требованиям папы Гонория, был торжественно коронован им в Риме; по этому случаю, чтобы угодить Его Святейшеству, он издал кровожадные законы против еретиков, которые приводились в одной из предыдущих глав. Находясь в Риме, император также по просьбе папы дал торжественный обет лично отправиться в новый крестовый поход в Святую землю и принял крест из рук кардинала Уголино; однако за медлительность в исполнении этого обета он навлек на себя гнев Гонория и еще более гнев папы Григория IX, который наследовал Гонорию в 1227 году. Более того, почти сразу после своего посвящения Григорий написал императору грозное письмо, угрожая ему громами Церкви, если тот немедленно не выступит в поход в Святую землю. Успех Фридриха в Палестине. Папа Григорий IX ведет войну против империи в его отсутствие.

Несмотря на эти угрозы, император, однако, откладывал отплытие под разными предлогами и отправился в путь только в 1228 году, когда разгневанный понтифик Григорий IX отлучил его от Церкви за промедление. С небольшой свитой он последовал за войсками, которые с тревожным нетерпением ждали его прибытия в Палестину. Но едва он высадился в этом оспариваемом королевстве, как вместо энергичного ведения войны обратил все помыслы к миру и, не советуясь с прочими князьями и вождями крестового похода, заключил в 1229 году мирный договор, а вернее, десятилетнее перемирие с Мелик-Камилем, султаном Египта. Главным условием этого договора было то, что Фридрих вступит во владение городом и королевством Иерусалимским; это условие было немедленно исполнено, и император, торжественно войдя в город в сопровождении многочисленной свиты, собственноручно возложил на себя корону. Устроив таким образом дела в Палестине, он без промедления возвратился в Италию, чтобы унять раздоры и смуты, которые мстительный и честолюбивый понтифик возбудил там в его отсутствие. Так что на деле, вопреки всем упрекам, которыми осыпали императора папа и его приспешники, этот поход был несравненно успешнее всех прежних походов против неверных в Святой земле.

§ 99. — Мнимый наместник Христа, забыв или, вернее, не желая понимать, что царство его Учителя не от мира сего, воспользовался отсутствием императора и начал войну против него в Апулии, употребляя все усилия, чтобы вооружить против него все европейские державы. Узнав об этих вероломных и насильственных действиях, Фридрих в 1229 году вернулся в Европу, разбил папское войско, вновь овладел местами, потерянными им в Сицилии и в Италии, и в следующем году заключил мир с понтификом, от которого получил публичное и торжественное отпущение. Однако этот мир продолжался недолго, да и императору было невозможно терпеть наглые выходки и властный нрав Григория.

Поэтому он порвал всякие отношения с этим упрямым понтификом, притеснял ломбардские города, состоявшие в союзе с Римской кафедрой, захватил остров Сардинию, который Григорий считал частью своего духовного достояния, и возвел его в королевство для своего сына Энция. Эти и другие поступки, не менее раздражавшие корыстолюбие и честолюбие Григория, навлекли в 1239 году громы Ватикана вновь на голову императора. Фридрих был публично отлучен со всей суровостью, какую только могла придумать мстительная ярость, а разгневанный понтифик обвинил его в гнуснейших преступлениях и нечестивейших хулах и разослал копию этого ужасного обвинения ко всем дворам Европы.

Император же, со своей стороны, защищал свое оскорбленное доброе имя торжественными письменными заявлениями, а победоносным оружием отомстил своим противникам, удержал свои позиции и поставил понтифика в крайне тяжелое положение. Чтобы выпутаться из этих затруднений, последний в 1240 году созвал в Риме вселенский собор с намерением низложить Фридриха единодушным голосованием кардиналов и прелатов, которые должны были составить это собрание. Но император расстроил этот дерзкий замысел: в 1241 году он разбил генуэзский флот, на борту которого находилась большая часть этих прелатов, и захватил этих преподобных отцов со всеми их сокровищами, после чего все они были брошены в строгое заключение.

Так были сорваны замыслы Григория, а вскоре после этого умер и сам этот беспокойный и властный понтифик. Ему наследовал Целестин IV, который, впрочем, занимал папский престол всего восемнадцать дней и был унесен смертью, уступив место Иннокентию IV, избранному на опустевшую кафедру в 1243 году.

§ 100. — Когда на престол вступил Иннокентий, всегда выказывавший большую дружбу к Фридриху, друзья императора поздравили его с избранием человека, который, по их мнению, должен был оказаться столь благосклонным к его интересам. Но Фридрих, будучи проницательнее окружающих, мудро ответил: «Я вижу мало поводов для радости. Кардинал был мне другом, но папа будет мне врагом». Иннокентий вскоре доказал справедливость этого предположения. Он честолюбиво пытался добиться мира для Италии, но, не получив от Фридриха своих непомерных требований и опасаясь за собственную безопасность, бежал во Францию, созвал вселенский собор и низложил императора. «Объявляю, — сказал он, — Фридриха II уличенным и осужденным в святотатстве и ереси, отлученным и лишенным престола; и повелеваю князьям-избирателям избрать другого императора, оставляя за собой распоряжение королевством Сицилийским». Фридрих находился в Турине, когда получил известие о своем низложении, и повел себя так, что это походило на проявление слабости. Он потребовал шкатулку, в которой хранились знаки императорской власти; открыв ее и взяв корону в руки, он воскликнул: «Иннокентий еще не лишил меня тебя: ты по-прежнему моя! И прежде чем я расстанусь с тобой, прольется много крови».

Матвей Парижский, «Большая история». — Рассел, т. I, с. 195.

§ 101. — Собор, на котором был низложен император, состоялся в Лионе, во Франции, в 1245 году и считается тринадцатым вселенским собором. Приговор папы Иннокентия, говорит Бауэр, «лишил его империи, всех прочих королевств, достоинств и владений и освободил его подданных от присяги, запретив им под страхом отлучения оказывать ему какую бы то ни было помощь». Рассказывают также, что на этом соборе папа Иннокентий пожаловал кардиналам красную шляпу — отличие, которое с тех пор всегда почиталось особым знаком этого церковного сана, уступающего в ранге лишь сану верховного понтифика. Фридрих не только отказался подчиниться папскому постановлению о низложении, но и карал как мятежников тех, кто стал бы считаться с интердиктом, наложенным на его королевство, и вследствие этого отказывался бы совершать погребальные и иные церковные службы. В этой борьбе сторонников императора называли гибеллинами, а тех, кто держал сторону папы, — гвельфами. Фридрих не дожил до конца этой борьбы; он умер в 1250 году, как принято думать, от лихорадки, хотя некоторые предполагали, что он пострадал от тайно подмешанной ему дозы яда.

См. «Жизнеописания пап», в жизнеописании Иннокентия IV.

Иннокентий IV находился во Франции, когда услышал о его смерти, и, вернувшись оттуда в начале весны 1251 года, написал во все города, повелевая праздновать избавление Церкви; он дал безудержное выражение своей радости и вступил в Милан и главные города Ломбардии с всей пышностью триумфа. Он полагал, что итальянские республиканцы сражались только за него и что отныне они будут повиноваться одному ему; вскоре он слишком ясно дал им это почувствовать. Он обошелся с миланцами высокомерно и пригрозил им отлучением за то, что они не почтили какую-то церковную неприкосновенность. Это был момент, когда республика, подобно воину, отдыхающему после битвы, начала ощущать свои раны.

Она принесла огромные жертвы ради партии гвельфов: опустошила казну, получила патриотические дары от каждого гражданина, у которого было что-либо лишнее, заложила свои доходы и обременила себя долгами до пределов своего кредита. Неблагодарность папы в минуту всеобщих страданий глубоко оскорбила миланцев, и влияние гибеллинов в городе, где до тех пор с ними обращались как с врагами, следует вести от этого времени. Иннокентий вскоре обнаружил, что, хотя самый грозный его противник и умер, осталось еще много приверженцев партии, признававшей его своим главой; и после некоторых дальнейших столкновений с гибеллинами, продолжавшими упорно сопротивляться властной тирании папы, он умер примерно через четыре года после Фридриха, в 1254 году.

Сисмонди, «Итальянские республики», гл. IV.

§ 102. — Ближайшими преемниками Иннокентия IV были Александр, Урбан и Климент, все трое четвертые по счету носители этих имен. Александр вступил на престол в 1254 году, Урбан в 1261-м, Климент в 1265-м. Понтификаты двух последних отмечены главным образом ожесточенной борьбой между гвельфами, партией папы, и гибеллинами, приверженцами семьи покойного императора Фридриха, особенно в королевстве обеих Сицилий. К моменту вступления Урбана IV на престол в 1261 году Манфред, сын императора Фридриха и (со времени смерти отца) глава партии гибеллинов, прочно утвердился на троне Обеих Сицилий. Папа с великой тревогой наблюдал рост его могущества и вместе с тем возрастающее влияние его партии. Манфреда боялись даже в Риме и в соседних провинциях, он господствовал в Тоскане и делал ежедневные успехи в Ломбардии, и казалось, что он вот-вот превратит весь полуостров в единую монархию; одолеть его папа уже не мог надеяться оружием своих немецких или итальянских друзей.

Громы отлучения и даже суровый приговор о низложении уже были испробованы против непокорного Манфреда, но со времени успешного сопротивления его отца Фридриха страх, внушаемый этим духовным оружием, явно начал ослабевать. Поэтому папа счел необходимым прибегнуть к помощи более веских средств, нежели те, что выковывал духовный деспотизм и перед которыми так часто трепетала суеверная толпа. Урбан обратился к храброму и могущественному Карлу, графу Анжуйскому, брату французского короля и по праву жены владетелю графства Прованс, и предложил его честолюбию блестящую награду — корону Обеих Сицилий — при условии, что он покорит мятежного гибеллина Манфреда.

§ 103. — Карл уже отличился на войне; подобно своему брату, он был ревностным папистом и еще более фанатичным и ожесточенным в отношении врагов Церкви, против которых без удержу давал волю своему суровому и безжалостному нраву. Его религиозное рвение, однако, не мешало его политике; его интерес полагал пределы его покорности Церкви; он умел обходиться с теми, кого хотел привлечь на свою сторону, и при необходимости мог льстить общественным страстям, сдерживать гнев и сохранять в речах умеренность, которой не было в его сердце. Корыстолюбие казалось его господствующей страстью, но оно было лишь средством служить его честолюбию, не знавшему границ. Он принял предложение папы. Его жена Беатриса, жаждавшая титула королевы, который носили ее три сестры, заложила все свои драгоценности, чтобы помочь набрать армию в 30 000 человек, которую она сама повела через Ломбардию. Граф опередил ее. Отправившись морем в Рим с тысячью рыцарей, он вступил в этот город 24 мая 1265 года.

Новый папа, как и его предшественник, француз, по имени Климент IV, сменивший Урбана, был не менее благосклонен к Карлу Анжуйскому. Он добился его избрания сенатором Рима и через четырех самых выдающихся своих кардиналов даровал ему инвеституру на королевство Сицилийское.

Однако хитрый и честолюбивый папа позаботился обременить этот дар условиями, которые на деле превращали графа Анжуйского, в случае его успеха, в данника и вассала Святого Престола. Среди прочих статей была одна, по которой Карл обязывался принести папе присягу на верность и воздать почести Клименту и его преемникам на папском престоле; по другой, духовенство королевства освобождалось от всякой подсудности светским судам как по уголовным, так и по гражданским делам; по третьей, король должен был ежегодно выплачивать папе восемь тысяч унций золота и подносить его святейшеству прекрасного и доброго белого коня-палафрея («unum palafraenum pulchrum et bonum»); а по четвертой, король обязывался постоянно держать наготове для войны тысячу всадников с оружием и снаряжением, чтобы папа мог использовать их в священной войне или для защиты Церкви. Когда Карл согласился на эти статьи договора, в которых, как видно, папа хорошо позаботился о своих собственных интересах, он был провозглашен в Риме королем Сицилии 29 мая 1265 года и торжественно коронован вместе с женой Беатрисой 16 января следующего года.

§ 104. — Победа, которую Карл вскоре одержал над Манфредом, и гибель последнего на поле битвы восстановили в Италии преобладание партии гвельфов, приверженцев папы. Тело Манфреда по приказу папских легатов было запрещено хоронить в освященной земле, поскольку он умер под приговором об отлучении, и поэтому его бросили в ров. Карл правил Сицилией жестоко и сурово и как завоеватель угнетал сицилийцев невыносимыми поборами. Один из актов тирании этого послушного вассала папы заслуживает упоминания как образец его мстительности и жестокости. Это было около конца 1267 года, когда юный Конрадин, внук Фридриха и племянник Манфреда, всего шестнадцати лет от роду, откликаясь на приглашение, тайно посланное ему многими сицилийскими баронами приехать и вступить во владение своим отцовским и наследственным королевством, прибыл в Верону с десятью тысячами всадников, чтобы потребовать наследство, которого папы лишили его семью.

Все гибеллины и храбрые полководцы, отличившиеся на службе его деду и дяде, поспешили присоединиться к нему и помочь ему своими мечами и советами. Конрадин вступил в королевство своих отцов и встретил Карла Анжуйского на равнине Тальякоццо 23 августа 1268 года. Завязался отчаянный бой; победа долго оставалась неясной. Конрадин, вынужденный наконец бежать, был схвачен в сорока пяти милях от Тальякоццо, когда собирался сесть на корабль, отплывающий на Сицилию. Его привели к Карлу, который, не пожалев его юности, не оценив его мужества, не уважив его законного права, вырвал у нечестивых судей, перед которыми подверг его насмешке суда, смертный приговор; и этот интересный и несчастный юный принц был обезглавлен на рыночной площади в Неаполе 26 октября 1268 года. Так, посредством этой цепи захватов, притеснений и жестокостей, предпринятых по приказу пап, вновь было установлено преобладание папской партии по всей Италии и Сицилии.

См. Сисмонди, «Итальянские республики», гл. IV.

§ 105. — Жители Сицилии, всегда отличавшиеся ревностной приверженностью римской вере, с нетерпением сносили чужеземное иго, наложенное на них по влиянию папы. Угнетаемые победоносной французской солдатчиной, которую Карл Анжуйский привел с собой на остров, они вздыхали о возвращении мягкого правления своего древнего рода государей и замыслили изгнать угнетателей и возвести на престол дона Педро, короля Арагона, зятя Манфреда и мужа Констанции, дочери Манфреда, а следовательно, внучки Фридриха II. Но, говорит Сисмонди: «Сицилии суждено было освободиться внезапным народным взрывом, который произошел в Палермо 30 марта 1282 года. Его вызвал один французский солдат, грубо оскорбивший молодую невесту, шедшую в церковь в Монреале со своим нареченным мужем, чтобы принять брачное благословение. Негодование ее родных и друзей с быстротой молнии передалось всему населению Палермо. В этот миг церковные колокола звонили к вечерне; народ ответил криком: „К оружию — смерть французам!“ Французов яростно атаковали со всех сторон, и за несколько часов было истреблено более 4000 человек этого ненавистного народа. Так Сицилийская вечерня положила конец тирании Карла Анжуйского и гвельфов, отделила королевство Сицилийское от Неаполитанского и передала корону первого дону Педро Арагонскому, которого считали наследником дома Гогенштауфенов».

§ 106. — Понтификат Григория X, наследовавшего Клименту IV в 1271 году, отмечен главным образом четырнадцатым вселенским собором, состоявшимся в Лионе в 1274 году; двумя главными предметами обсуждения на нем были: (1) помощь христианам в Палестине и сохранение завоеваний прежних крестоносцев и (2) воссоединение греческой и латинской церквей, которые давно были отчуждены друг от друга. На собор прибыли послы от греческого императора из Константинополя, были согласованы и приняты статьи согласия и единения между греческой и латинской церквами, а на четвертом заседании собора папа произнес хвалебное слово императору Михаилу Палеологу и его сыну Андронику как главным виновникам и устроителям этого союза.

Во время заседаний собора папа и кардиналы убедили архиепископов, епископов и аббатов выделить десятую часть своих доходов на помощь христианам в Палестине на срок в шесть лет. Но самым памятным деянием этого собора был закон о порядке избрания нового папы, по которому кардиналы должны были запираться вместе в конклаве на время выборов. Двери надлежало тщательно стеречь и охранять, чтобы не допускать никакого недозволенного входа и выхода, и осматривать все, что вносилось внутрь, дабы это не могло повлиять на выборы. Если выборы не заканчивались в три дня, кардиналам полагалось на обед только одно блюдо; а если они затягивались еще на две недели, то после этого их следовало ограничить одним хлебом, вином и водой; для законного избрания требовалось большинство в две трети голосов кардиналов. Этот знаменитый закон, хотя и с некоторыми изменениями, сохраняет силу и поныне.

§ 107. — Некоторое время назад папа послал Генриху, епископу Льежскому, письмо с упреком и предостережением относительно его порочной жизни. Вот выдержка из этого письма. «Мы с великой скорбью слышим, — говорит папа, — что ты предался невоздержанию и симонии и являешься отцом многих детей, одни из которых родились до, а другие после твоего возведения в епископский сан. Ты взял в наложницы аббатису ордена св. Бенедикта и хвастал на публичном пиршестве тем, что имел четырнадцать детей за двадцать два месяца. (!) Некоторым из своих детей ты раздавал бенефиции и даже доверял им, несмотря на малолетство, попечение о душах. Других ты выгодно выдавал замуж за счет своей епископской кафедры. В одном из твоих домов, называемом Парком, ты держишь монахиню и, навещая ее, оставляешь всех своих слуг у ворот. Когда умерла аббатиса одного монастыря в твоей епархии, ты отменил каноническое избрание другой и назначил на ее место дочь графа, сын которого женат на одной из твоих дочерей; и говорят, что новая аббатиса родила от тебя ребенка».

Можно было бы подумать, что этих обвинений достаточно, чтобы митроносный преступник заслуживал немедленного низложения, но папа лишь призвал его вести иную жизнь и предупредил, что, если тот не исправит своего поведения, ему придется возбудить дело против него. Однако, поскольку тот упорно продолжал свой путь открытого и бесстыдного порока, папа принудил его во время заседаний собора отказаться от епископства. Этот печально известный образчик церковной распущенности был в конце концов убит каким-то дворянином, чью родственницу он обесчестил, и (как сообщает историк) оставил после смерти не менее шестидесяти пяти внебрачных детей! Хотя нельзя отрицать, что в данном случае чудовищно порочный человек, позоривший епископское звание, был в конце концов низложен за свои преступления, это все же печальный и яркий пример нравов римского духовенства того века: епископ мог сохранять сан, ведя столь открытую и позорную распутную жизнь, достаточно долго для того, чтобы позволить себе то бесстыдное хвастовство на публичном пиршестве, о котором говорится в приведенном письме папы.

«Акты соборов», т. XI, с. 922; «Большая бельгийская хроника»; Бауэр, т. VI, с. 295.

§ 108. — Григорий X, хотя и был характером гораздо мягче Гильдебранда или Иннокентия III, все же не колеблясь, когда представлялся случай, действовал согласно ненавистному правилу этих двух пап — что римский папа есть владыка мира и обладает властью над всеми земными князьями и властителями. Так, например, в 1271 году, когда на империю претендовал Альфонс Кастильский, чьим притязаниям папа был противником, он написал немецким князьям властное письмо, повелевая им без промедления избрать императора и заверяя их, что, если они немедленно не исполнят его желание, он избавит их от этого труда, выбрав им императора сам. Эта угроза подействовала, и был избран Рудольф Габсбургский.

См. письма папы к Альфонсу в «Анналах» Райнальда, продолжателя Барониуса, под 1274 г. Так как к великому труду Барониуса и Райнальда уже не раз обращались и еще часто будут обращаться, и так как он пользуется у романистов великим весом и авторитетом, я хочу заметить здесь, что кардинал Барониус родился в 1538 году, был сделан кардиналом папой Климентом VIII в 1596 году, который назначил его также библиотекарем Апостольского Престола. После смерти Климента в 1605 году он был близок к избранию папой, так как получил тридцать голосов кардиналов. Он приступил к своим «Анналам» в тридцатилетнем возрасте и, собрав и обработав материалы, издал первый том в 1588 году, а двенадцатый, завершающийся 1198 годом, был издан в год его смерти, 1607-й. Барониус оставил материалы еще для трех томов, которые были использованы Райнальдом при продолжении труда с 1198 по 1534 год.

«Он предписал князьям-избирателям Германии позаботиться об избрании римского короля, как то надлежало им по древнему и признанному обычаю, в срок, назначенный им для этого папой Григорием; в противном случае он сам, с согласия кардиналов, намеревался позаботиться о бедственном положении Римской империи». (Урстизий, «Германская история», т. II, с. 93.)

§ 109. — Папа Григорий умер в 1276 году, и после Иннокентия V, Адриана V и Иоанна XXI, чьи царствования вместе составили немногим более года, ему наследовал знаменитый кардинал Иоанн Каэтан, избранный папой в ноябре 1277 года и принявший имя Николая III. Именно при этом папе, как уже упоминалось в главе о светской власти пап (см. с. 178), была разорвана последняя нить зависимости пап от империи в вопросе их светского суверенитета. Обстоятельства были таковы. Канцлер империи распорядился, чтобы в городах Болонье, Равенне, Урбино и т. д., принадлежавших церковным владениям, была принесена присяга его императорскому господину Рудольфу. Папа, полагая, что настало время покончить с этой номинальной зависимостью от империи, выступил с протестом, и Рудольф тотчас уступил его желаниям.

Тогда папа переслал ему копии всех грамот (как мнимых, так и подлинных) прежних императоров и приложил к ним новую форму дарения, которую хотел получить от Рудольфа. Император, зная, что своим собственным возвышением он обязан главным образом папе Григорию, одному из предшественников Николая, и что ему нужна мощная поддержка папы против его собственных врагов, немедленно исполнил его просьбу и выдал документ, подтверждающий все прежние пожалования, определяющий границы папской территории и навсегда освобождающий папу и его преемников от всякой зависимости их владений от империи.

Райнальд, «Анналы», под 1279 г. Также «Древние мутинские анналы» (в «Писателях по истории Италии» Муратори), под 1277 годом: «Рудольф, король римлян, даровал город Болонью и графство Романью папе Николаю III, и таким образом Римская церковь стала владычицей этих городов и земель».

§ 110. — Николай III, столь усилив власть римских понтификов и поставив их светский суверенитет на более прочную основу, чем когда-либо прежде, умер в 1281 году, и ему наследовал Мартин IV, папа, лишь немногим из своих предшественников уступавший в высокомерии и честолюбии. Свидетельством тому может служить отлучение им в 1281 году императора Константинополя Михаила Палеолога за мнимую ересь и раскол и за нарушение мира, заключенного между латинской и греческой церквами на Лионском соборе несколько лет назад; а также отлучение им в следующем году дона Педро, короля Арагона, королевство которого он вдобавок подверг интердикту за его противодействие Карлу Анжуйскому, которому, как мы видели, папы Урбан и Климент помогли захватить верховную власть над Сицилией.

Но страх перед этими духовными громами за последние годы постепенно ослабевал, и дон Педро мало считался с приговором папы. Поэтому Мартин 22 марта 1283 года издал свою папскую буллу, низлагающую его с арагонского престола, освобождающую его подданных от присяги и запрещающую им под страхом отлучения повиноваться ему или давать ему титул короля, а его королевство отдающую любому государю, который захватит его; но король Арагона придавал всему этому так мало значения, что, как нам сообщают, в насмешку над приговором папы он любил называть себя: «Дон Педро, арагонский дворянин, отец двух королей и повелитель моря».

Дело в том, что долгий период успешных папских узурпаций и тирании быстро близился к концу. Мрак и тьма, так долго нависавшие над миром, во многих местах начинали рассеиваться перед брезжущим светом растущего просвещения и возвращающегося здравого смысла. Чудовищные и тиранические учения Григория VII и Иннокентия III почти отжили свой век. Императоры и короли уже почти перестали трепетать перед кивком духовного тирана Рима; они больше не молили смиренно, подобно Генриху Германскому или Иоанну Английскому, о чести поцеловать ему ногу, не падали ниц у ног его легата и не принимали из его рук свои короны, чтобы носить их как его вассалы и данники. Период папских узурпаций, начатый Гильдебрандом, быстро подходил к концу, и через девять лет после смерти папы Мартина, последовавшей в 1285 году, на папский престол взошел последний из пап, по-настоящему принадлежащих к этому периоду.

§ 111. — Гонорий IV, Николай IV и Целестин V последовательно занимали престол св. Петра в течение этих девяти лет. О двух первых достаточно сказать, что в своих усилиях поддержать папскую власть они шли по стопам своих предшественников. Последний из названных был почтенным стариком безупречной нравственности, многие годы жившим отшельником. Обстоятельства его избрания были столь же необычны, сколь редким было само избрание святого человека. После смерти папы Николая кардиналы, разделенные на две враждебные партии, более двух лет тщетно пытались договориться о преемнике. Тогда один из них, упомянув об этом отшельнике, спросил: «Почему бы нам не положить конец нашим раздорам и не избрать его?» И во внезапном порыве воодушевления это предложение было принято единогласно; старого отшельника, вопреки его желанию, уговорили покинуть свое уединение, и он принял имя Целестина V.

Но видеть на престоле св. Петра человека, пользующегося хотя бы репутацией святости, было делом необыкновенным, и суровость его нравов служила безмолвным укором испорченности римского двора, а особенно роскоши кардиналов, и делала его крайне неугодным развращенному и распущенному духовенству. Эта неприязнь еще усилилась всем ходом его управления, показавшим, что его больше заботили преобразование и чистота Церкви, нежели умножение ее богатств и распространение ее власти, и его почти все стали считать недостойным понтификата. Поэтому несколько кардиналов, и в особенности Бенедикт Каэтани, его преемник, советовали ему отречься от папства, которое он принял с такой неохотой, и они имели удовольствие видеть, что совет их был исполнен с величайшей легкостью.

Добрый старец сложил с себя сан на четвертом месяце после избрания, а умер в 1296 году в замке Фумоне, где его деспотичный и подозрительный преемник держал его в заточении, чтобы друзья своими просьбами не склонили его к попытке вернуть отвергнутые им почести.

Виллани, кн. VII, гл. 86, цит. по: Бауэр, т. VI, с. 323.

§ 112. — Кардинал Бенедикт Каэтани, уговорив таким образом безобидного старика отречься, сам, как и рассчитывал, был возведен на папский престол в декабре 1294 года и принял имя Бонифация VIII. Усилия Бонифация осуществить деспотизм Гильдебранда были доведены почти до неистовства. Но эти безумные попытки отстали от века: было уже на полвека поздно, и его безрассудные вспышки честолюбия и страсти напоминали лишь судорожные движения умирающего. Они были, в сущности, предсмертными корчами папской тирании и деспотизма. Самая известная его борьба, единственная, о которой мы расскажем, была с Филиппом Красивым, королем Франции, из-за сборов, которые этот государь взимал с огромных доходов духовенства, чтобы помочь покрыть государственные расходы.

Надеясь положить конец этим поборам, папа издал буллу, известную по ее первым словам «Clericis laicos», в которой он безусловно запрещал духовенству всякого королевства платить своему правительству какую бы то ни было дань без его особого разрешения, под любым предлогом добровольного пожертвования, дара или займа. Хотя Франция не была названа особо, король понял, что имеется в виду он, и отомстил запретом вывозить деньги из королевства. Это вызвало гневные протесты Бонифация; но галликанская церковь так верно держалась короны и обнаружила, по правде сказать, такую готовность позволить обобрать себя, что он не смог настаивать даже на самых разумных положениях своей буллы и в конце концов допустил, что французское духовенство может помогать своему государю добровольными взносами, но не в виде налога. В течение немногих лет после этих событий папа и король Франции казались примиренными.

§ 113. — Однако в первый год XIV века разразилась страшная буря, вот по какому поводу. Некий епископ Памье был послан папой в качестве нунция и имел наглость пригрозить королю низложением, если тот не исполнит требований его святейшества, в чьих руках, как он утверждал, сосредоточена вся власть, как духовная, так и светская. За такое поведение Филипп, считая его своим подданным, счел нужным взять его под стражу, намереваясь начать против него уголовное дело. Бонифаций, вне себя от гнева на это нарушение церковных и легатских привилегий, издал несколько булл, адресованных королю и духовенству Франции: первого он обвинял в разных проступках, из которых иные вовсе не касались Церкви, а второму приказывал явиться на собор, который он созвал в Риме.

В одном из этих документов он ясно и кратко заявляет, что король подчинен ему как в светских, так и в духовных делах. Филипп ответил коротким письмом в самых грубых выражениях и велел публично сжечь папские буллы в Париже. Решившись, однако, показать истинную силу своего сопротивления, он созвал представителей трех сословий своего королевства. Это собрание обычно считают первым собранием Генеральных штатов (1303 г.). Дворянство и общины твердо отвергли светскую власть папы и изложили свои взгляды в письмах, адресованных коллегии кардиналов. Духовенство пыталось держаться середины и неохотно вступало в обязательство не подчиняться вызову папы, хотя и не колеблясь прямо отрицало его светскую юрисдикцию.

Райнальди, «Анналы», под 1300 г.

§ 114. — Бонифаций открыл свой собор в Риме, и, несмотря на безусловное запрещение короля, многие французские прелаты сочли себя обязанными присутствовать. На этом собрании Бонифаций обнародовал свое знаменитое постановление, называемое «Unam Sanctam». Это один из самых замечательных документов, когда-либо изданных папами. Оно утверждает, что Церковь есть одно тело и имеет одну главу (папу). В ее распоряжении два меча, духовный и светский. Но я предоставлю самому декрету говорить за себя.

Оба меча находятся во власти Церкви, то есть меч духовный и меч материальный. Первый должен быть обнажен ради Церкви, второй — самой Церковью; первый — рукою священника, второй — рукою королей и воинов, но по воле и изволению священника. Подобает, чтобы меч был под мечом и власть светская подчинялась власти духовной. Далее, мы ЗАЯВЛЯЕМ, ГОВОРИМ, ОПРЕДЕЛЯЕМ И ПРОВОЗГЛАШАЕМ, ЧТО ВСЯКОЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ СУЩЕСТВО ДОЛЖНО БЫТЬ ПОДЧИНЕНО РИМСКОМУ ПОНТИФИКУ, КАК НЕПРЕМЕННАЯ СТАТЬЯ ВЕРЫ. («Экстравагантные декреталии», кн. I, титул 8, гл. 1.)

Другая булла, изданная папой в то же время, повелевает всем лицам, какого бы ранга они ни были, являться, когда их лично вызывают, на аудиенцию, или апостольский трибунал, в Риме: «ибо такова наша воля, правящих миром по Божественному попущению».

§ 115. — Так как Филипп пренебрегал папскими буллами и презирал их, Бонифаций издал против него буллу об отлучении и предложил корону Франции императору Альбрехту I. Этот государь, однако, не проявил рвения в исполнении щедрых обещаний Бонифация, который уже готов был издать буллу, освобождающую подданных Филиппа от присяги на верность и объявляющую о лишении его престола, как вдруг совершенно неожиданное обстоятельство прервало все его замыслы. На собрании штатов в Париже король Филипп выдвинул против папы яростные обвинения: он отрицал законность его избрания, приписывал ему различные ереси и наконец апеллировал ко вселенскому собору и законному главе Церкви.

Не дожидаясь, однако, осуществления этого плана вселенского собора, Филипп достиг успеха в смелом и необычном предприятии. Ногаре, министр, принимавший деятельное участие во всех действиях против Бонифация, был тайно послан в Италию и, соединившись с некоторыми членами семейства Колонна, объявленными вне закона как гибеллины и злобно преследуемыми папой, арестовал его в Ананьи, городе близ Рима, куда тот отправился без охраны. Можно было бы подумать, что это насильственное действие не могло представить короля в выгодном свете; однако оно случайно привело к благоприятному исходу его спора. Бонифаций вскоре был освобожден жителями Ананьи, но ярость вызвала у него горячку, которая закончилась его смертью.

Основание этого обвинения, выдвинутого против Бонифация также могущественным римским родом Колонна, состояло в том, что отречение папы Целестина было недействительным и незаконным и было вынуждено Бонифацием.

§ 116. — «Заметный упадок папства, — говорит Галлам, — следует отсчитывать от понтификата Бонифация VIII, который натянул его власть выше, чем кто-либо из его предшественников. Есть чары, которые творит непрерывная удача: они пленяют рассудок людей и убеждают их вопреки доводам разума и аналогии, будто насильственная власть бессмертна и непреодолима. Чары рассеиваются при первой же перемене успеха. Заточенный, оскорбленный, а в конце концов лишенный жизни насилием Филиппа, государя отлученного, зашедшего во всем до крайности в презрении и поношении папской юрисдикции, Бонифаций имел все права ожидать отмщения от наследников той же духовной власти. Когда Бенедикт XI, преемник Бонифация, быть может, научившись мудрости на судьбе своего предшественника, отменил его буллы и допустил Филиппа Красивого к общению, не настаивая ни на каких уступках, он поступил, пожалуй, благоразумно, но нанес роковой удар светской власти Рима».

Галлам, «Европа в Средние века», гл. VII.

Смертью Бонифация мы завершаем настоящий отдел нашей «Истории романизма». Прощаясь с веками, в течение которых папство царствовало как Деспот мира, мы не должны полагать, будто папы после Бонифация VIII когда-либо отвергли или будто Римская церковь в то время или в какой-либо позднейший период формально отреклась от учения, которым папы XII и XIII веков оправдывали свои узурпации. Отнюдь нет. Память святого Григория VII для папистов благоуханна по-прежнему. Папство неизменно и неизменяемо. Поэтому не следует думать, что преемники Бонифация отказались от права низлагать королей и править народами жезлом железным только потому, что период, когда папство было Деспотом мира, принято считать закончившимся на этом понтифике. Просто благодаря успешному сопротивлению Филиппа Французского этому надменному и властному папе притязание на всемирное владычество над всей землей получило такой отпор, что последующих понтификов отвратило от попыток претворять учение Григория VII в жизнь с той же смелостью и в том же объеме, как это делали сам Гильдебранд или его преемники и подражатели XII и XIII веков.

В последующие периоды мы найдем свидетельства того, что это учение отнюдь не было оставлено, как в случае папы Пия V и Елизаветы Английской и других; но мы увидим также, что в будущие времена власть понтификов так заметно уменьшилась, что для исполнения их проклятий против земных государей к духовным громам Ватикана понадобились еще нож убийцы или факел поджигателя.

Завершая наше повествование об этом в высшей степени памятном периоде истории романизма, простирающемся от Григория VII до Бонифация VIII, об этих более чем двух веках, в течение которых папство восседало на троне земли и царствовало как Деспот мира, мы не можем сделать лучше, чем позаимствовать слова красноречивого Галлама: «Прошло уже пять веков, и в течение каждого из них власть Римской кафедры последовательно падала. Медленно и безмолвно отступая от своих притязаний на светскую власть, понтифики едва защищают свою обветшавшую цитадель от революционных потрясений новых времен, от алчности правительств и растущей неприязни к церковному влиянию. Но если, дразнимые таким неучтивым и грозным новаторством, они порой забудут ту осторожную политику, которую предписала им необходимость; если они попытаются (бесполезное средство!) возродить учреждения, которые уже не могут действовать, или начала, которые давно угасли, их оборонительные усилия не будут неестественными и не должны вызывать ни негодования, ни тревоги. Спокойное, всестороннее изучение церковной истории, не по таким обрывкам и осколкам, какие навязывают нам обычные приверженцы нашей эфемерной литературы, есть, пожалуй, лучшее противоядие от чрезмерных опасений. Те, кто знает, чем Рим был некогда, лучше всех могут оценить, чем он является теперь; те, кто видел громовую стрелу в руках Григориев и Иннокентиев, едва ли испугаются ВЫЛАЗОК ДРЯХЛОСТИ, БЕССИЛЬНОГО ДРОТИКА ПРИАМА СРЕДИ ТРЕЩАЩИХ РАЗВАЛИН ТРОИ!»

Галлам, «История Средних веков», с. 304.

Глава 12. Чистилище, индульгенции и римские юбилеи

§ 117. — Установление Бонифацием VIII римского юбилея, периодического празднования, во время которого индульгенции даровались всем, кто в юбилейный год посетит церкви св. Петра и св. Павла в Риме, дает нам удобный случай проследить происхождение индульгенций, то есть власти, на которую притязают папы: за определенные денежные или иные соображения отпускать временные наказания, связанные с грехом в этой жизни, и сокращать или вовсе отменять срок страданий в пламени воображаемого чистилища, куда, как считается, должны попадать души усопших после смерти. Часть веры романистов состоит в том, что вместо этих наказаний в так называемом таинстве покаяния установлено удовлетворение и что папа имеет власть отпускать это удовлетворение.

Такой акт отпущения называется индульгенцией; она бывает частичной или полной, смотря по тому, дается ли она на определенный срок или является полной (пленарной), и условия раскаяния и возмещения строго к ней присоединяются. Через это учение папы фактически получили огромную власть над человеческой совестью, даже при умеренном пользовании своей силой, потому что это была власть, выходившая за пределы видимого мира. Но когда они, как говорит декан Уоддингтон, «преступно приступили к злоупотреблению ею, и когда по мере развития этого злоупотребления людей научили верить, что полное отпущение всех наказаний за грех можно получить от человеческого существа, и получить не усердной молитвой и глубоким, искренним сокрушением, а военной службой, или паломничеством, или даже золотом, — тогда зло зашло так далеко, что историк в сомнении, записано ли где-нибудь что-либо более изумительное, нежели нечестие духовенства, кроме разве легковерия простонародья».

Уоддингтон, «Церковная история», с. 529.

§ 118. — Что эта мнимая власть даровать индульгенции была неизвестна древним, ясно из сочинений самих римских авторов. Так, в труде Альфонса «Против ересей», под рубрикой «Индульгенции», он делает следующее признание: «Среди всех предметов, о которых мы рассуждаем в этом сочинении, нет ни одного, о котором Писание говорило бы менее явно и о котором менее говорили бы древние писатели». Мы вполне соглашаемся с истинностью этого замечания, по той простой причине, что не может быть количества меньшего, чем совсем ничего; но мы не можем согласиться со следующим за ним замечанием: «Тем не менее индульгенции не должны из-за этого презираться, поскольку их употребление, по-видимому, было принято в Церкви поздно».

Далее Альфонс делает замечание, истинность которого нельзя оспаривать применительно к учениям его собственной Церкви: «Есть много такого, что неизвестно древним писателям, но известно людям позднейшего века („posterioribus“)». Столь ясно высказав истину, он продолжает спрашивать: «Что же удивительного, если с индульгенциями случилось так, что у древних о них нет никакого упоминания?» «Хотя, — добавляет он, — в пользу индульгенций И МОЖЕТ НЕДОСТАВАТЬ СВИДЕТЕЛЬСТВА СВЯЩЕННОГО ПИСАНИЯ, однако тот, кто презирает их, по справедливости почитается еретиком» и т. д. Пусть читатель хорошенько отметит это место, ибо оно без прикрас заявляет, в чем состоит учение папства в отличие от великого протестантского принципа: «Библия, и только Библия». Ввиду важности этого отрывка его подлинник приведен в примечании.

«Среди всех предметов, о которых мы рассуждаем в этом сочинении, нет ни одного, о котором священные писания говорили бы менее явно и о котором менее говорили бы древние писатели... Однако по этому поводу индульгенции не должны быть осуждены, потому что их употребление в Церкви, по-видимому, было принято поздно: ибо многое известно людям позднейшим, чего те древние писатели совершенно не знали... Что же удивительного, если с индульгенциями случилось так, что у древних о них нет никакого упоминания?.. Хотя для одобрения индульгенций явное свидетельство Священного Писания и отсутствует, однако тот, кто презирает их, по справедливости почитается еретиком» и т. д. (Альфонс де Кастро, «Против ересей», кн. 8, «Индульгенция», цит. по Криплгейтским лекциям.)

Подобное свидетельство о новизне папских индульгенций дает Полидор Вергилий, другой известный римский автор. Сказав, что Бонифаций VIII первым ввел юбилей и даровал индульгенции, «отпущение наказаний» («poenarum remissionem»), тем, кто посетит пороги апостолов, он добавляет слова, достойные особого внимания: «И тогда обычай прощений, которые они называют индульгенциями, начал становиться известным, и по какой причине или по какой власти они были введены и на что они годны, это немало затрудняет наших нынешних богословов объяснить».

«И таким образом, обычай прощений, которые называют индульгенциями, уже тогда начал входить в широкое употребление; по какой причине или по какой власти они были введены и сколько они, по-видимому, стоят, об этом наши новейшие богословы немало трудятся». (Полидор Вергилий, «Об изобретателях вещей», кн. 8, гл. 1.)

«Если бы мы могли иметь какую-нибудь достоверность относительно происхождения индульгенций, — говорит кардинал Каэтан, — это очень помогло бы нам в исследовании истины о чистилище; но у нас нет в письменном виде никакого свидетельства ни Священного Писания, ни древних учителей, греческих или латинских, которое дало бы нам о нем хотя бы малейшее знание».

«Если бы можно было иметь достоверность о происхождении индульгенций, это принесло бы помощь в исследовании истины» и т. д. (Каэтан, «Об индульгенциях», «Opuscula», т. 1, трактат 15, гл. 1.)

§ 119. — Истина в том, что римские индульгенции, какие даровались во времена Бонифация VIII и в эпоху крестовых походов, получали всю свою мнимую значительность от вымысла о чистилище. Сравнительно ничтожные епитимьи, налагавшиеся в этой жизни и отпускаемые индульгенциями, считались вещью малого значения. Именно мнимая власть пап отпускать сотни или тысячи лет мучений в чистилище или, как в случае человека, который умрет сразу после получения полной индульгенции, отсылать душу прямо на небо, минуя эти очистительные, но мучительные огни, — именно это придавало индульгенциям всю их важность и позволяло тем, кто столь кощунственно присваивал себе эту власть над невидимым миром, приобретать огромное влияние над невежественными и суеверными людьми и не только умножать свою власть, но и обогащать свои сундуки за счет обманутой и объятой ужасом толпы.

Так как поток не может подняться выше своего источника, изобретение индульгенций должно быть позднее изобретения чистилища; а поскольку последнее не может похвалиться более древним происхождением, чем век Григория, около конца VI века, или, в самом раннем случае, время Августина, умершего в 430 году, то, разумеется, учение об индульгенциях еще более позднего происхождения.

Габриэль Биль в лекции 57 о каноне мессы говорит: «Мы должны признать, что до времени блаженного Григория (596 г.) употребление индульгенций было очень малым или совсем неизвестным, ныне же их употребление умножается». (Г. Биль, лекция 57.)

§ 120. — Августин, по словам ученого Эдгара, по-видимому, был первым христианским писателем, который возымел мысль об очищении души, пока тело лежит в гробу. Африканский святой, хотя в некоторых случаях и обнаруживал рассудительность и благочестие, во многих других случаях выказывал явное и безусловное непостоянство. Его мнения о наказании в чистилище обнаруживают множество примеров непоследовательности и несогласия с самим собой. Во многих местах он высказывается против какого-либо промежуточного состояния после смерти между небом и адом. Он решительно отвергает «мысль о третьем месте как неизвестную христианам и чуждую Откровению». Он признает лишь два обиталища: одно вечной славы, другое бесконечного страдания. Человек, утверждает он, «предстанет в последний день мира таким, каким он был в последний день своей жизни, и будет судим в том состоянии, в каком умер».

См. Эдгар, «Изменения в папстве», гл. XVI, в разных местах.

«В чем кого застанет последний день его, в том и застигнет его последний день мира; ибо каким кто умирает в этот день, таким и будет судим в тот день». (Августин, «К Гесихию», 2, 743.)

Но, несмотря на этот недвусмысленный язык, Августин в других случаях полон сомнений и затруднений. Предмет этот, признает он, и справедливо, таков, что он никогда не мог ясно его понять. Он допускает спасение некоторых через огонь, о котором говорит апостол. Этот огонь он, однако, иногда толкует как означающий временную скорбь до смерти, а иногда как всеобщее пламя после воскресения. Он обычно распространяет это испытание на всех людей без всякого исключения; и в немногих случаях он предполагает, что этот огонь может применяться как временное очищение к некоторым в промежутке между смертью и всеобщим судом. Это толкование, однако, он предлагает как простое гипотетическое умозрение. Он не может сказать, происходит ли временное наказание «здесь или будет впоследствии, или же здесь, чтобы не быть впоследствии». Эта мысль, признает он, есть предположение, не имеющее никаких доказательств и «не подкрепленное никаким каноническим авторитетом». Он не стал бы, однако, «опровергать это предположение, ибо оно, быть может, и есть истина».

Сомнения Августина с полной очевидностью показывают новизну чистилищной химеры. Его предположительные высказывания и трудность, с которой он приходит к решению, служат несомненным доказательством того, что в его время этот догмат не был предметом веры. Святой никогда не сделал бы признанное учение Церкви предметом колебаний и исследования. Он не стал бы изображать общепринятое мнение лишенным канонического авторитета, а тем более не признавал бы небо и ад и в то же время ясным, недвусмысленным языком не отвергал бы третье, промежуточное место. Следовательно, в начале V века чистилище не было положением богословия. Августин, по-видимому, стал связующим звеном между отрицанием и принятием этой теории. Вымысел после его времени, в силу обстоятельств, медленно и лишь спустя несколько веков был принят в романизм.

«Будет ли это только там, или и здесь, и там, или же здесь для того, чтобы не было там, — я не опровергаю, ибо, быть может, это верно». (Августин, «О граде Божием», XXI, 26, с. 649.) «В них не устанавливается как бы никакого канонического авторитета». (Августин, Did., т. 6, с. 131, 132.)

Однако нововведение, несмотря на авторитет Августина и варварство века, продвигалось медленно. Смутное и неопределенное представление о временном наказании и искуплении после смерти беспорядочно блуждало в умах людей. Суеверие, сродное человеческой душе, особенно когда она лишена религиозных и книжных познаний, продолжало понемногу и медленно пополняться новыми приращениями. В этом сыром, неусвоенном виде, непрерывно разрастаясь, представление дошло до понтификата Григория в конце VI века.

§ 121. — Григорий, подобно Августину, высказывался на эту тему с поразительной нерешительностью. Римский понтифик и африканский святой, рассуждая о простительной слабости и посмертном искуплении, писали колеблясь и непоследовательно. В своих толкованиях на книгу Иова Григорий отвергает промежуточное состояние умилостивления. «Милосердие, — говорит понтифик, — если однажды вина повлекла к наказанию, уже не вернет затем к прощению. Дух, святой или злой, принимает душу, выходящую в час смерти из тела, и удерживает ее навеки без всякой перемены». Сегодня это едва ли сошло бы за папистскую ортодоксию. В наши дни в Ватикане это сочли бы немногим лучше протестантизма. Его Святейшество, однако, отважно позволяет себе расходиться с самим собой. Толкователь и автор «Диалогов» — не один и тот же человек или, по крайней мере, не исповедуют одной и той же веры. Наместник Бога в своих «Диалогах» «учит верить в чистилищный огонь, существующий до всеобщего суда, за маловажные грехи».

«Если вина однажды влечет к наказанию, милосердие уже не возвратит к прощению». (Григорий, «Толкования на книгу Иова», VIII, 10.) «Если в час человеческой кончины святой или злой дух примет душу, выходящую из темницы плоти, он удержит ее при себе навеки, без всякой перемены». (Григорий, «Толкования на книгу Иова», VIII, 8.)

«О некоторых легких винах следует верить, что до суда существует очистительный огонь». (Григорий, «Диалоги», IV, 39.)

Григория многие авторы изображали как первооткрывателя, а вернее, как творца чистилища. Отто, ученый историк XII века и человек обширных сведений, считал баснословные «Диалоги» этого понтифика основанием чистилищного вымысла. Брюи в новое время, соглашаясь с Отто, представляет Григория человеком, открывшим это промежуточное состояние для грешников, чьи грехи простительны. Сам понтифик, кажется, признает новизну этой системы. «Многое, — говорит он, — в эти последние времена стало ясным, что прежде было скрыто». Это заявление находится в той самой беседе, которая возвещает о существовании чистилища; его он причисляет к светлым открытиям, отличавшим его век. Это соображение, пожалуй, объясняет непоследовательность понтифика. Иерарх, как уже было показано, и отвергал чистилищное учение, и защищал его. Нововведение, которое Августин упоминал с сомнением, а Григорий рекомендовал непоследовательно, продолжало, благодаря этим людям, пользовавшимся в свое время высоким авторитетом, распространяться и привлекать внимание и веру людей.

«Григорий сделал открытие его (чистилища) в своих прекрасных „Диалогах“». (Брюи, т. 1, с. 378. Отто, «Анналы», 1146.)

«В эти последние времена душам становится ясно столь многое, что прежде было скрыто». (Григорий, «Диалоги», IV, 40.)

Развитие этого вымысла, однако, было медленным. Его движение к совершенству оказалось столь же неторопливым, сколь поздним было его появление в христианском мире. Вера в него не получила всеобщего утверждения в христианском содружестве еще много веков после смерти Григория. Собор в Ахене (Экс-ла-Шапель) в 836 г. принял решение, прямо противоположное посмертному удовлетворению или прощению. Этот собор говорит о «трех способах наказания за грехи людей». Из них два относятся к этой жизни и один — к жизни после смерти. «Грехи, — сказано в постановлении собрания, — наказываются в этом мире покаянием или сокрушением самого грешника и исправлением или наказанием от Бога. Третий способ, после смерти, страшен и ужасен, когда судия скажет: идите от Меня, проклятые, в огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его».

Отцы этого собора ничего не знали о чистилище и не оставили места для его очищения. В 998 г. нововведение получило утверждение в Клюни. Одилон, которого Фульбер называет «архангелом», а Барониус «светлейшей звездой века», открыл обширный торг молитвами и мессами в пользу душ, удерживаемых в чистилище. Фульберов архангел, по-видимому, превзошел на этом поприще всех своих предшественников. Немногие в разных местах уже начали продавать в розницу ходатайства за чистилищных узников. Но Одилон повел дело в гораздо больших размерах, установив в 993 г. праздник Всех усопших; к этому его побудил вой бесов Этны, вызванный действенностью молитв святых монахов Одилона, которые вырывали из рук бесов души мучимых в чистилищных огнях.

«Грехи смертных наказываются тремя способами: двумя — в этой жизни, третьим же — в жизни будущей. Третий же весьма устрашающ и ужасен; он совершится не в этом, а в будущем веке, на праведнейшем суде Божием, когда праведный судия скажет: идите от Меня, проклятые, в огонь вечный». (Лабб., т. 6, с. 844. Крэбб, т. 2, с. 711.)

§ 122. — Самые ужасные описания мук, претерпеваемых в этих воображаемых областях, основанные на снах, видениях или сверхъестественных откровениях, давались фанатичными или корыстными священниками и монахами. Они были рассчитаны на то, чтобы будить страх у суеверных и побуждать их не оставлять неиспользованным ни одного средства, которое могло бы сократить срок их собственных страданий или, при лучшей участи, позволило бы им вовсе избежать необходимости посетить чистилище на пути в рай. Одного примера таких описаний будет достаточно, чтобы дать представление об общем характере их всех.

Беллармин и другие рассказывают, что некий Дрихтельм во время посещения духовного мира шел в сопровождении ангела в сияющих одеждах и вместе со своим проводником направлялся к востоку, туда, где восходит солнце. Наконец путники пришли в долину огромных размеров. Левая ее сторона была покрыта раскаленными печами, а правая — ледяным холодом, градом и снегом. Вся долина была наполнена человеческими душами, которые как будто носила во все стороны буря. Несчастные духи, не вынося в одной части сильного жара, бросались в леденящий холод, который снова гнал их в палящее, неугасимое пламя. Бесчисленное множество уродливых душ таким образом кружилось и мучилось без передышки в крайностях попеременного жара и холода. По словам ангела-вожатого, который вел Дрихтельма, это место наказания для тех, кто откладывает исповедь и исправление до часа смерти. Все они, однако, в последний день будут допущены на небо, а многие благодаря милостыням, бдениям, молитвам и особенно мессе будут освобождены еще до всеобщего суда.

Беллармин, т. 1, с. 7. Фабер, т. 2, с. 449. Эдгар, с. 456.

§ 123. — Имея такой ужасный материал для воздействия на страхи суеверной толпы, которая в темные века всегда была готова проглотить грубейшие нелепости монашеского обмана и хранила безусловную веру в почти беспредельную власть своих духовных вождей, было нетрудно основать на вымысле о чистилище учение об индульгенциях: сначала возбудить страх толпы, рисуя живыми красками мучения чистилища, а затем, играя на этих страхах и внушая мысль о неограниченной власти папы и духовенства над этими ужасными областями, заложить основание для утверждения второго. «Пока не было страха перед чистилищем, — говорит один римско-католический автор, — никто не искал индульгенций, ибо вся оценка индульгенции зависит от чистилища. Если вы отрицаете чистилище, к чему тогда индульгенции? Индульгенции начались после того, как людей напугали МУКАМИ ЧИСТИЛИЩА».

Здесь много силы в следующем язвительном, но справедливом упреке архиепископа Тиллотсона по поводу папистских вымыслов о чистилище и индульгенциях: «Мы не наживаем денег, — говорит этот ученый прелат, — на заблуждениях народа и не набиваем людям головы страхом перед местами мучений, чтобы заставить их опорожнять свои кошельки в напрасной надежде быть оттуда избавленными. Мы не делаем, подобно им, вид, будто в Церкви имеется могучий банк и сокровищница заслуг, которые они продают за наличные деньги, выдавая людям переводные векселя от папы на чистилище, тогда как сами, выдающие их, не имеют оснований верить, что они будут действительны или будут приняты на том свете». (Тиллотсон, т. III, проповедь 30, с. 320.)

«Пока о чистилище не было никакой заботы, никто не искал индульгенций, ибо от него зависит вся оценка индульгенций. Если отнять чистилище, к чему будут нужны индульгенции? Итак, индульгенции появились после того, как некоторое время трепетали перед муками чистилища». (Иоанн Рочестерский, «Утверждение, опровергающее лютеран», цит. по Крипли.)

Подобное мнение высказывает Наварр, пенитенциарий папы, который спрашивает: «В чем причина того, что у древних об индульгенциях упоминается так редко, а у новейших они в таком употреблении? Иоанн Рочестерский, по сану епископа и кардинала человек святейший и достопочтенный, объяснил нам причину, сказав, что явная вера в чистилище или в индульгенции не была столь необходима в первоначальной Церкви, как теперь; и еще: пока о чистилище не заботились и никто не справлялся об индульгенциях, потому что от него зависят их свойство и ценность».

«Почему же у древних упоминание об индульгенциях так редко, а у новейших так часто?» и т. д. (Наварр, «Комментарий об Иоиле и об индульгенциях», с. 445.)

Практика пожалования индульгенций, отпускающих за определенное денежное или иное возмещение часть или всю тяжесть мук чистилища, постепенно привилась к вере в этот вымысел, но на протяжении нескольких веков после изобретения чистилища употреблялась мало. Папа Урбан II, зачинатель крестовых походов в XI веке, по-видимому, был первым, кто стал широко пользоваться этими индульгенциями как наградой тем, кто вступал в славное предприятие завоевания Святой земли, хотя кардинал Барониус признает, что Григорий VII на несколько лет раньше даровал полное прощение всех грехов тем, кто будет сражаться против его знаменитого врага, несчастного Генриха IV.

То же применение этой воображаемой власти папы и духовенства было сделано столетием или двумя позже для возбуждения свирепой и фанатичной толпы против гонимых альбигойцев юга Франции. Полное отпущение грехов и немедленное принятие на небо в случае гибели в походе щедро обещались всем, кто примет участие в благочестивом деле истребления огнем и мечом еретиков-вальденсов; и некоторые, кто по полу или возрасту не мог участвовать в этой священной войне, бросали камень в воздух с возгласом, что он направлен «против нечестивого Раймунда и еретиков», чтобы и им причиталась доля в этих папских индульгенциях.

«Мы даруем полное прощение грехов и обещаем в воздаянии праведных приумножение вечного спасения». (Лабб., т. 14, с. 64. Бери, т. 3, с. 13. Дюпен, т. 2, с. 335. Эдгар, с. 218.)

§ 124. — По словам Мосгейма, в XII веке римские понтифики сочли нужным ограничить власть епископов, которые незадолго до того вели доходную торговлю индульгенциями, и почти целиком присвоили себе этот прибыльный промысел. Вследствие этой новой меры римский двор стал общим складом индульгенций, и понтифики, когда нужды Церкви, пустота их сундуков или демон алчности побуждали их искать новых поступлений, объявляли не только всеобщее, но и полное, или, как они говорили, пленарное отпущение всех временных мучений и наказаний, которые Церковь привязала к определенным проступкам. Они шли еще дальше: они не только отпускали наказания, назначенные виновным гражданскими и церковными законами, но и дерзко присваивали власть, принадлежащую одному Богу, и нечестиво притязали на то, чтобы упразднить даже кары, которые в будущем состоянии приберегаются для делающих беззаконие.

Такие действия очень нуждались в благовидной защите, но это было невозможно. Поэтому, чтобы оправдать эти постыдные меры понтификов, было придумано чудовищное и нелепое учение о сверхдолжных заслугах, которое св. Фома в XIII веке видоизменил и приукрасил и которое содержало, среди прочих, следующие мерзости: «Что действительно существует огромное сокровище заслуг, составленное из благочестивых дел и добродетельных поступков, совершенных святыми сверх того, что было необходимо для их собственного спасения, и потому могущих быть применены на пользу других; что хранителем и распорядителем этого драгоценного сокровища является римский понтифик; и что, следовательно, он уполномочен назначать тем, кому сочтет нужным, часть этого неисчерпаемого источника заслуг, соответствующую размеру их вины и достаточную, чтобы избавить их от наказания, причитающегося за их преступления».

«Это в высшей степени печальное свидетельство власти суеверия, — добавляет Мосгейм, — что учение, столь нелепое по своей природе и столь пагубное по своим последствиям, все еще сохраняется и защищается в Римской церкви».

В доказательство того, что это учение о сверхдолжных заслугах не оставлено за почти истекшее со смерти Мосгейма столетие и что папа по-прежнему притязает на обладание ключом к этому преизобильному запасу заслуг, состоящему не только из заслуг Христа, но и Девы Марии и всех святых, приводим следующую выдержку из юбилейной буллы папы Льва, изданной из Ватикана в Риме в 1824 г.: «Мы решили, силою власти, данной нам с небес, полностью открыть то священное сокровище, составленное из заслуг, страданий и добродетелей Христа, Господа нашего, и Его девственной Матери, и всех святых, которое виновник спасения человеческого вверил нашему распоряжению. Вам, следовательно, досточтимые братья, патриархи, примасы, архиепископы, епископы, надлежит ясно разъяснить силу индульгенций: в чем их действенность в отпущении не только канонического покаяния, но и временного наказания, причитающегося божественной справедливости за прошлый грех; и какая помощь подается из этой небесной сокровищницы, из заслуг Христа и Его святых, тем, кто отошел истинно раскаявшимся в любви Божией, но прежде, чем должным образом удовлетворил плодами, достойными покаяния, за грехи деяния и упущения, и ныне очищается в огне чистилища».

§ 125. — Изобретательности папы Бонифация VIII было суждено придумать средство, посредством которого эта прибыльная торговля индульгенциями могла приносить за один год сумму денег, равную, пожалуй, совокупному прежнему доходу целого столетия. Этим средством было учреждение в 1300 г. знаменитого юбилея, который до сих пор отмечается в Риме через определенные промежутки времени и продолжает оставаться доходным источником обогащения папских сундуков, хотя доход от него в свете XIX века, разумеется, далеко уступает огромным суммам, вытянутым из страха невежественных и суеверных людей в сравнительно темную и мрачную пору его первоначального установления.

Такие юбилеи с полной индульгенцией иногда даруются в меньших размерах по особой милости Его Святейшества папы. Так, например, несколько лет назад полная индульгенция в форме юбилея была прислана папой Пием VII д-ру Мойлану, епископу Корка; она была дарована 14 мая 1809 г. и опубликована в Корке в 1813 г., как видно из следующих выдержек из пастырского послания доктора:

«Возлюбленные братья! Одушевленные горячайшим желанием содействовать вашему вечному благу, мы решили по завершении нашей соборной часовни учредить в ней миссию благочестивых упражнений и наставлений на месяц, чтобы побудить наших братьев посещать ее и пользоваться этими действенными средствами освящения. Мы обратились к Святому Престолу с просьбой о торжественной полной индульгенции в форме юбилея, и святой отец весьма милостиво соизволил даровать ее буллой следующего содержания:

„Пий VII, Божьим промыслом папа, дарует каждому и всякому из верных Христовых, кто, присутствовав не менее восьми раз на святом упражнении миссии (в новом соборе Корка), исповедует свои грехи с истинным сокрушением и приступит к святому причастию, посетит названную соборную часовню и там некоторое время будет возносить Богу благочестивые и горячие молитвы о распространении святой католической веры и по нашему намерению, полную индульгенцию, применимую к душам в чистилище в порядке заступничества, и в этой форме юбилея“.

Таково, возлюбленные братья, великое, неоценимое благодеяние, предлагаемое нам наместником Иисуса Христа. Пусть через него грешники станут праведными, а праведные — еще более оправданными. Се, сокровища благодати Божией открыты теперь для вас! Служители Иисуса Христа, облеченные Его властью и одушевленные Его Духом, ждут вас со святым нетерпением, готовые облегчить вас от того тяжкого бремени греха, под которым вы так долго изнемогали. Будь ваши грехи красны, как багряное, по благодати разрешения и применения этой полной индульгенции ваши души станут белыми, как снег, и т. д.

Посему, возлюбленные, дабы вы все знали, что, согласно булле Его Святейшества, необходимо для получения пользы этой полной индульгенции, дарованной в форме юбилея, примите к сведению следующее.

Во-первых, он начнется в новой соборной часовне в первое воскресенье Адвента, то есть 28 ноября сего года, и продлится до праздника св. Иоанна Евангелиста, 27 декабря. Во-вторых, чтобы получить эту полную индульгенцию, необходимо быть истинно кающимся, сделать хорошую исповедь и т. д. согласно вышеназванной булле и по намерению нашего святого отца папы, прочесть пять раз „Отче наш“, пять раз „Радуйся, Мария“ и Символ веры по вышеуказанному намерению и исполнить вышеуказанные обязательства. В-третьих, все священники, одобренные нами для принятия исповеди, могут в течение вышеназванного времени разрешать всех тех, кто предстанет на исповеди с должным расположением, чтобы получить эту полную индульгенцию, от всех грехов и церковных наказаний, оставленных за Святым Престолом или за нами, наложив на разрешаемых спасительную епитимью.

Мы повелеваем прочесть это пастырское послание и наставление во всех часовнях епархии, в городе и в деревне, на каждой мессе, в воскресенье 14-го, 21-го и 28-го числа сего ноября и в воскресенье 5 декабря будущего месяца. Дано в Корке, 2 ноября 1813 г.». («Письма „Amicus Hibernicus“», преподобный П. Роу, Дублин, 1816.)

Бонифаций, несомненно, был изобретателем юбилея, несмотря на смутный и баснословный рассказ кардинала Каетана о престарелом савойце ста семи лет, который по прибытии в Рим будто бы утверждал, что в конце предыдущего столетия он приезжал в этот город по подобному случаю вместе со своим отцом, а теперь, в крайней старости, отправился в Рим вследствие слов отца, сказанных ему при прежнем посещении: «если он доживет до конца следующего столетия и тогда придет в Рим, то получит полную индульгенцию, или полное отпущение всех своих грехов». Было бы совершенно неважно, если бы этот рассказ был правдив, так как он лишь отодвинул бы происхождение этого папского изобретения на столетие или два назад; тем не менее достойно замечания, что если бы юбилей отмечался раньше, то, несомненно, осталась бы историческая запись об этом факте, и его достоверность не зависела бы от мнимых воспоминаний безвестного старика.

Сочинение, из которого взят этот рассказ, называется «Рассказ о столетнем, или юбилейном, годе» Джеймса Каетана, кардинала Сан-Джорджо. Ложный и баснословный характер рассказа убедительно разоблачил г-н Шэ в его «Письмах о юбилеях», т. I, с. 53.

§ 126. — Пышность и великолепие этого юбилея Бонифация, несметные толпы, наводнявшие город, и огромное количество сокровищ, оставленных паломниками, — те темы, на которых современные и последующие писатели с восторгом и восхищением любят задерживаться. Одни рассказывают, что в первый день юбилея папа предстал перед народом, чтобы дать ему благословение, в великолепных понтификальных облачениях, а на второй день — в императорской мантии, с двумя мечами, которые несли перед ним, в знак его верховной светской и духовной власти. Виллани, флорентийский историк-современник, находившийся тогда в Риме, дает забавный рассказ о бесчисленных толпах, посещавших этот город, чтобы воспользоваться этими индульгенциями и тем избежать мук чистилища, так что весь город имел вид огромной толпы, и трудно было протиснуться и пройти из одной части города в другую сквозь это множество.

Виллани, кн. VIII, гл. 36. Бауэр, т. VI, с. 356.

Кардинал Каетан сообщает, что пожертвования, сделанные у гробниц святых Петра и Павла одной лишь медной монетой, а значит, главным образом более бедными паломниками, составили пятьдесят тысяч золотых флоринов, и тем самым предоставляет читателям вообразить почти неисчислимые суммы, внесенные более богатыми золотом и серебром; а другой писатель описывает, как «пара священников, стоя у алтаря св. Павла день и ночь, держала в руках небольшие грабли, „rastellas“, и сгребала „rastellantes“ бесконечное количество денег».

Цит. по: Райнальд, «Анналы», под 1300 г.

«Папа получил от них бесчисленное множество денег, ибо день и ночь два клирика стояли у алтаря св. Павла, держа в руках грабли и сгребая несметные деньги». (Муратори.)

§ 127. — В 1343 г. папа Климент VI, не желая упускать столь благоприятной возможности обогатить свои сундуки, сократил срок юбилея с одного раза до двух раз в столетие и издал свою буллу о новом праздновании в 1350 г. «Булла эта была повсюду обнародована, и паломники стекались в Рим такими толпами со всех концов тогдашнего известного мира, что можно было подумать, — говорит Петрарка, присутствовавший при этом, — будто чума, почти обезлюдившая мир, не только не уменьшила его население, но даже не проредила его». Другой очевидец сообщает, что в Страстное воскресенье, когда показывали знаменитый плат Вероники, толпа была так велика, что многие были задавлены на месте.

Маттео Виллани, продолживший ценную историю своего брата Джованни Виллани и находившийся в это время в Риме, говорит, что определить число паломников, постоянно пребывавших в этом городе от начала юбилейного года до его конца, невозможно, но, по подсчету римлян, оно ежедневно составляло от миллиона до тысячи двухсот тысяч с Рождества 1349 г. до Пасхи, которая в 1350 г. пришлась на 28 марта, и восемьсот тысяч от Пасхи до Вознесения и Пятидесятницы; что, несмотря на жару того лета и страдную пору жатвы, не было ни одного дня меньше двухсот тысяч и что стечение народа в конце года равнялось тому, что было в его начале. Мейер пишет, что «из такого огромного множества людей обоего пола, всех возрастов и положений едва ли один из десяти имел счастье вернуться домой, а остальные умерли либо от тягот столь долгого пути, либо от недостатка необходимого». Впоследствии срок папского юбилея был изменен на двадцать пять лет, и так остается до сих пор. Последний был в 1825 г., а следующий, разумеется, состоится в 1850 г.

Виллани, кн. I, гл. 56.

Бауэр, т. VI, с. 471.

Книга 6. Папство на шатком троне

От смерти Бонифация VIII, 1303 г., до открытия Тридентского собора, 1545 г.

Глава 1. Пребывание пап в Авиньоне и Великий западный раскол

§ 1. — Прослеживая до сих пор историю романизма, мы видели, что его развитие шло неизменно вперед. Постепенно возникая в различных ранних формах заблуждения, папство в зародыше развивалось у нас на глазах, пока утверждение папского верховенства не скрепило эти заблуждения в единую систему, а новообретенная власть мнимого преемника св. Петра не сделала их обязательными для всех. От папства при его рождении в 606 году мы проследили путь этой антихристианской силы, которая, возрастая в гордости и могуществе, соединила в 756 году светское владычество с духовным верховенством. С той эпохи мы видели, как она шаг за шагом неуклонно продвигалась вперед гигантскими шагами, пока наконец, попирая гордыню могущественнейших монархов и идя вперед через моря крови — крови мучеников Иисуса, — мы не увидели, как мнимые преемники смиренного апостола Петра притязают на всемирную власть над народами земли и осуществляют ее; как они в течение более чем двух столетий — от Гильдебранда до Бонифация — успешно дерзали метать свои отлучения в головы императоров и королей, облекать целые народы в траур и вретище таинственной и грозной силой своих интердиктов и требовать для себя от всех живущих на земле такого же безграничного повиновения и покорности, какие подобают одному лишь Всемогущему Богу, наместниками которого они себя провозгласили.

В века всеобщего упадка и мрака мы видели, как они творили все это вопреки глубочайшему нравственному растлению и распущенности своих нравов и полному несходству с Тем, Кто был кроток и смирен сердцем и Кто сказал: «Мое царство не от этого мира» (Ин. 18:36).

Теперь мы проследили шествие папства до его высшей точки, и отныне нам предстоит наблюдать его попятное движение: не в гордыне, но в силе; не в желании, но в способности осуществлять те тиранические и кровавые принципы, от которых оно никогда не отказывалось и сохранение которых мы еще увидим во множестве свидетельств в последующие века.

Начиная с эпохи папы Бонифация и короля Филиппа, мы увидим, как эта могучая власть, столь долго царившая над миром как деспот, то под повторными ударами какого-нибудь мощного монарха, возмущенного ее тиранией и гордыней, то под ударами какого-нибудь смелого и неустрашимого реформатора — Уиклифа, Гуса, Иеронима, Лютера, — которые сильной и крепкой рукой метили в самые ее основания, шатается на колеблющемся престоле и трепещет за самое свое существование; и все же в усилиях, которые можно сравнить с предсмертными судорогами умирающего исполина, стремится сокрушить всех своих противников и еще дольше удерживать народы земли в рабских цепях.

§ 2. — До начала XIV века развитие папства было подобно росту юного Геракла, у которого хватало сил еще в колыбели душить своих врагов: от рождения к отрочеству, от юности к зрелости, от зрелости к исполинской мощи. Попытка Бонифация владеть властью, какой владел Григорий, была подобна тому, как если бы Геракл облекся в отравленную тунику кентавра. С того часа исполинская сила папства была парализована; мощь римского Геракла ушла, и монархи и народы уже не трепетали при виде его палицы. «Правление Бонифация, — говорит один недавний историк, — было роковым для папской власти; он преувеличил ее притязания в тот самый миг, когда мир начал открывать слабость ее оснований; пытаясь распространить ее влияние дальше, чем кто-либо из его предшественников, он исчерпал источники своей силы; и никто из его преемников, как бы ни был он пылок, не отважился возобновить притязания, вызвавшие столько войн, пролившие столько крови и низложившие столько королей. Смерть Бонифация знаменует важную эпоху в истории папства: с этого времени мы увидим, как оно собирает свои силы и бережет свои ресурсы; сражаясь лишь в обороне, оно уже не вызывает вражды королей и не ищет поводов для ссоры с императорами. Буллы, повергавшие в ужас христианский мир, должны почить как литературные курьезы в архивах замка св. Ангела, и хотя притязания на всемирное верховенство не будут отвергнуты, никаких усилий для их осуществления предпринято не будет. То там, то здесь найдутся понтифики, возобновляющие притязания Григория, Иннокентия и Бонифация, но их попытки окажутся беспорядочными и недолгими, подобными последним вспышкам, яростным, но редким, что вырываются из пепла пожарища»*.

* См. «Руководство по древней и новой истории» У. К. Тейлора, доктора права Тринити-колледжа в Дублине, с. 447.

§ 3. — Помимо нравственного влияния торжества Филиппа над Бонифацием, королевской власти над папской, могущество папского престола было сильно подорвано на протяжении XIV века переносом папского двора из Италии во Францию, из Рима в Авиньон, а еще более — яростной распрей, известной как Великий западный раскол, которая разразилась в конце семидесятилетнего «плена в Вавилоне» (так в насмешку называли пребывание пап в Авиньоне) между соперничавшими папами, которых избирали, соответственно, французская и итальянская партии, в Авиньоне и в Риме. После недолгого правления папы Бенедикта, преемника Бонифация VIII, король Франции Филипп своей ловкостью и искусством добился избрания на опустевший престол одного из своих подданных, принявшего имя Климента V; тот поселился во Франции и все девять лет своего правления провел на родине, ни разу не посетив Рима, древней обители папского величия и могущества.

Папа Климент на протяжении всего своего понтификата, из благодарности ли к своему царственному покровителю или из страха разделить судьбу Бонифация, был послушным орудием короля Филиппа. По просьбе или по приказу короля он отменил буллу «Unam Sanctam» и другие постановления папы Бонифация, направленные против Франции, назначил нескольких французских кардиналов и на соборе, созванном в Вьенне в 1309 году, осудил и упразднил орден рыцарей-тамплиеров по самым нелепым и неправдоподобным обвинениям.*

* О природе этих обвинений и доказательствах несправедливого осуждения тамплиеров см. Сисмонди, «Итальянские республики», гл. XIX; Бауэр, «Жизнь Климента V» и т. д.

§ 4. — Авиньонскими папами, сменившими Климента, были: Иоанн XXII, избранный в 1316 году, правление которого отмечено его яростной, хотя и безуспешной борьбой с императором Людовиком Баварским из-за того, что этот монарх взял на себя управление империей, не испросив позволения папы; Бенедикт XII, избранный в 1334 году, который положил конец ссоре с Людовиком и предпринял несколько достойных похвалы усилий исправить обиды Церкви и пресечь ужасающие злоупотребления монашеских орденов; Климент VI, избранный в 1342 году, человек непомерного тщеславия и честолюбия, который возобновил ссору с Людовиком Баварским и, подобно Бонифацию VIII, попытался пустить в ход оружие Гильдебранда, обрушив на императора свои проклятия, которые, однако, были встречены этим государем с насмешкой и презрением; Иннокентий VI, избранный в 1352 году, правивший десять лет с относительной умеренностью; Урбан V, избранный в 1362 году, который в 1367 году вернулся в древний ватиканский дворец в Риме, но, вероятно, по уговорам французских кардиналов в 1370 году возвратился в Авиньон, где вскоре и умер; и Григорий XI, который, отчасти вследствие торжественного посольства от римского народа, отчасти вследствие мнимых откровений одной жалкой фанатички, впоследствии канонизированной как святая Екатерина Сиенская,† перенес свой двор в Рим в 1374 году и умер там в 1378 году.

† Эта папистская святая Екатерина то ли воображала, то ли делала вид, будто однажды была удостоена видения, в котором ей явился Спаситель в сопровождении Святой Матери и многочисленного сонма святых и в их присутствии торжественно обручился с нею, возложив на ее палец золотое кольцо, украшенное четырьмя жемчужинами и одним алмазом. Когда видение исчезло, кольцо осталось, ощутимое и осязаемое для нее самой, хотя невидимое для всякого другого глаза. И это была не единственная милость, которой она хвалилась от Господа Иисуса: она высасывала кровь из раны в Его боку; она приняла Его сердце в обмен на свое; она носила на своем теле знаки Его ран, хотя и эти знаки были неразличимы для всякого взгляда, кроме ее собственного. (Флери, кн. XCVII, § 40. Спонд, «Анналы», 1376 г.)

§ 5. — Место смерти папы имело тогда для Церкви более длительное значение, чем место его жизни, ибо на избрание преемника почти неизбежно влияли местные обстоятельства, при которых оно могло состояться. Не могло быть никакой гарантии, что папская резиденция останется в Риме, пока корона вновь не окажется на голове итальянца. В Авиньоне французские кардиналы, более многочисленные, непременно избрали бы французского папу; но случай, который вынудил бы конклав собраться в итальянском городе, мог бы, под действием внешних влияний, привести к избранию итальянца.

К моменту смерти Григория XI кардиналов было двадцать три, из них шестеро находились в Авиньоне и один был легатом в Тоскане. Остальные шестнадцать, справив погребальные обряды над усопшим и назначив нескольких должностных лиц, чтобы оградить свои совещания от насилия, приготовились вступить в конклав. Но едва были совершены обряды погребения, как главные магистраты Рима представили им заявление такого содержания: «От имени римского сената и народа они позволяют себе заметить, что Римская церковь семьдесят лет терпела плачевный плен из-за перенесения Святого Престола в Авиньон; что верующих более не влекут в Рим ни благочестие, чему препятствует поругание церквей, ни выгода, ибо папа, источник покровительства и милостей, позорно покинул свою церковь, так что существует опасность, как бы этот несчастный город не обратился в обширную и страшную пустыню и не оказался отверженным миром, духовной владычицей которого он все еще был, как некогда был и светской. Наконец, что единственным средством против этих бедствий является совершенно необходимое избрание римлянина или хотя бы итальянца папой, тем более что есть все признаки того, что народ, если его справедливое ожидание будет обмануто, прибегнет к принуждению».

§ 6. — Кардиналы ответили, что, как только они окажутся в конклаве, они торжественно обсудят эти предметы и направят свой выбор по внушению Святого Духа. Они отвергли мысль, будто на них может повлиять какая-либо угроза со стороны народа, и объявили (по одному из сообщений) прямое предупреждение: если их принудят избирать при таких обстоятельствах, то избранный окажется не папой, а самозванцем. После этого они тотчас вошли в конклав. Тем временем чернь, уже обнаружившая признаки нетерпения и вряд ли удовлетворенная ответом кардиналов, собралась огромными толпами вокруг места заседания и все время совещаний конклава оставалась в шумном сборище, так что прения священной коллегии непрерывно прерывались громким единодушным криком: «Romano lo volemo lo Papa — Romano lo volemo — o almanco Italiano!» — «Мы хотим папой римлянина — римлянина или, по меньшей мере, самое меньшее итальянца!» Это были не те обстоятельства, при которых можно медлить и раздумывать.

Если в коллегии и прежде существовала какая-то склонность к выбору итальянца, теперь она обратилась в необходимость; и уже на следующий день после удаления в конклав кардиналы пришли к согласию относительно выборов. Однако они старательно обошли четырех итальянцев из своей собственной среды и, обратив взоры за пределы конклава, избрали неаполитанца по имени Бартоломео Приньяно, архиепископа Бари.

Об избрании не объявили тотчас, вероятно из опасения народного недовольства тем, что римлянин не был избран; и вскоре, когда нетерпение народа возросло еще более, епископ Марселя подошел к окну и сказал: «Идите в собор св. Петра, и вы узнаете решение». Тогда некоторые из слышавших, поняв, что избран кардинал церкви св. Петра, ворвались во дворец этого прелата и разграбили его, ибо таков был в то время неизменно соблюдавшийся обычай при избрании папы. Между тем остальные кардиналы в великом смятении и страхе бежали из конклава, без достоинства, без свиты и даже без своих обычных облачений, и искали спасения кто в собственных дворцах, кто в замке св. Ангела, а кто и за стенами города. На следующий день народ был выведен из заблуждения; и так как он не выказал сильной неприязни к тому господину, который был для него действительно избран, то архиепископ Бари, принявший имя Урбана VI, был торжественно возведен на престол, а рассеявшиеся кардиналы вновь появились и сплотились вокруг него в уверенности и безопасности.

§ 7. — Обряд коронации был надлежащим образом совершен, и на следующий же день, когда несколько епископов собрались на вечерню в папской капелле, папа неожиданно обратился к ним с самыми горькими словами порицания. Он обвинил их в том, что они оставили и предали стада, вверенные им Богом, чтобы предаваться роскоши при римском дворе, и применил к их проступку суровое обвинение в клятвопреступлении. Один из них (епископ Памплоны) отверг это обвинение в отношении самого себя, сославшись на обязанности, которые он исполнял в Риме; прочие молча подавили свой гнев и смущение. Несколько дней спустя на публичной консистории Урбан повторил свои жалобы и обличения и высказал их еще более обобщенно в присутствии всего своего двора.

Тем не менее кардиналы продолжали еще несколько недель посещать Ватикан, а затем, как это было принято с приближением летнего зноя, с позволения папы удалились из города и уехали в Ананьи. Из шестнадцати кардиналов, избравших папу Урбана, одиннадцать были французами, один испанцем и четверо итальянцами. Эти четверо одни остались в Риме. Едва остальные оказались вне непосредственного надзора Урбана, как они начали, или, по крайней мере, смелее повели свои замыслы, чтобы свергнуть его. С одной стороны, они завязали прямую переписку с французским двором и Парижским университетом; с другой — взяли к себе на службу отряд наемников под начальством некоего Бернара де ла Саля, гасконца; и тогда они уже без колебаний стали считать избрание Урбана недействительным из-за насилия, которым оно сопровождалось.

Чтобы придать этому решению вес, они с великой торжественностью собрались в главной церкви и 9 августа обнародовали публичное заявление в присутствии многих прелатов и других духовных лиц, которым архиепископ Бари объявлялся самозванцем на папском престоле, а его избрание формально отменялось. Затем, ради большей безопасности, они удалились в Фонди, в Неаполитанское королевство. Однако они все же не решались приступить к новым выборам в отсутствие своих итальянских собратьев, а может быть, и против их согласия. Поэтому были начаты переговоры, и эти последние тотчас попали в западню, которую вероломство приготовило для честолюбия. Каждому из них порознь все остальные коллеги дали письменное тайное обещание, что именно он станет предметом их выбора.

Каждый, веря тому, чего желал, они* поспешили в Фонди с радостью и уверенностью. Коллегия тотчас вошла в конклав, и так как французы тем временем примирили свои областные ревности, то кардинал Женевский, Роберт, был избран их единодушным голосом. Это событие произошло 20 сентября 1378 года; новый папа принял имя Климента VII и был возведен на престол с обычными обрядами.†

* Теперь их осталось трое: кардинал церкви св. Петра умер.

† См. Уоддингтон, «Церковная история», гл. XXXIII; Сисмонди, «Итальянские республики», гл. 1.

§ 8. — Таково было происхождение великого западного раскола, который около сорока лет разделял Римскую церковь и ускорил упадок папской власти более, чем какое-либо другое событие. Следует ли считать законным папой и истинным преемником св. Петра Урбана или Климента, остается и поныне, как справедливо замечает Мосгейм, предметом сомнения, и документы и сочинения, приводимые спорящими сторонами, не позволяют нам решить этот вопрос с какой-либо определенностью.‡

Урбан остался в Риме; Климент отправился в Авиньон, во Франции. Его дело поддержали Франция и Испания, Шотландия, Сицилия и Кипр, тогда как вся остальная Европа признала Урбана истинным наместником Христа и подлинным звеном в цепи апостольского преемства.

‡ Платина, римско-католический историк пап, говорит: «Во времена Урбана VI возник 22-й (или 26-й) раскол, из всех расколов наихудший и наиболее запутанный. Ибо он был столь сложен, что даже самые ученые и добросовестные люди не могли решить, к кому из претендентов им следует примкнуть, и он длился до времени Мартина V» (более сорока лет).

§ 9. — Раздор между папой Урбаном и его преемниками в Риме и папой Климентом и его преемниками во Франции разжигался с таким ужасным успехом и достиг такой постыдной степени, что в течение сорока лет у Церкви одновременно было две или три разные главы, и каждый из спорящих пап строил козни и метал анафемы против своих соперников. Бедствия и несчастья этих времен не поддаются никакому описанию; ибо, не говоря уже о непрерывных распрях и войнах между сторонами различных пап, в которых множество людей лишились состояния и жизни, во многих местах угасло всякое чувство религии, и разврат дошел до самой скандальной крайности. Духовенство, яростно споря о том, кто из царствующих пап является истинным преемником Христа, было столь чрезмерно развращено, что уже не заботилось поддерживать даже видимость религии или приличия; и вследствие всего этого многие простые, благонамеренные люди, заключавшие, что никто не может приобщиться вечной жизни, не будучи соединен с наместником Христа, были подавлены сомнениями и повергнуты в глубочайшее душевное страдание.

Тем не менее эти злоупотребления по своим последствиям весьма содействовали как гражданским, так и религиозным интересам человечества; ибо от этих распрей папская власть получила неисцелимую рану, а короли и князья, прежде бывшие рабами надменных понтификов, стали теперь их судьями и господами. И многие из менее тупых людей из народа обрели мужество пренебречь папами и презирать их из-за их отвратительных споров о владычестве, вверить свое спасение одному Богу и признать за правило, что благоденствие Церкви может быть сохранено, а интересы религии обеспечены и продвигаемы без видимой главы, увенчанной духовным верховенством.*

* Мосгейм, т. III, с. 319.

§ 10. — Наконец, однако, было решено созвать вселенский собор для прекращения этого позорного раскола, и он действительно собрался в Пизе 25 марта 1409 года. В это время римским папой был Григорий XII, а французским — Бенедикт XII. Последний, еще будучи кардиналом, дал торжественную клятву, что, если будет избран папой, сложит с себя папство, если это окажется необходимым для мира Церкви. Когда от него потребовали исполнить это обещание, он наотрез отказался и, осажденный в Авиньоне королем Франции, бежал в Перпиньян. Оказавшись таким образом покинутыми своим папой, восемь или девять его кардиналов соединились с кардиналами римского папы Григория и созвали Пизанский собор, чтобы исцелить разделения и распри, так долго терзавшие папскую империю.

Этот собор, однако, который был призван закрыть раны Церкви, произвел действие совершенно противоположное тому, какого все ожидали, и лишь открыл новую брешь и вызвал новые разделения. Его действия, правда, были энергичны, а принятые меры сопровождались справедливой строгостью. 5 июня был вынесен тяжкий приговор против спорящих понтификов, которые оба были объявлены виновными в ереси, клятвопреступлении и упорстве, недостойными малейших знаков почета и уважения и тем самым, ipso facto (в силу самого факта), отторгнутыми от общения с Церковью. За этим шагом последовало избрание одного понтифика на их место. Выборы состоялись 25 июня, и выбор пал на Петра Кандийского, известного в папском списке под именем Александра V; но все постановления и действия этого знаменитого собора были встречены с презрением осужденными понтификами, которые продолжали пользоваться привилегиями и исполнять обязанности папства, как если бы никто и не пытался удалить их с этого положения.

«Низложенные папы, Григорий и Бенедикт, протестовали против этих действий, и каждый созвал другой собор: один в Чивидале-дель-Фриули, другой в Перпиньяне. С большим трудом им удалось собрать по нескольку прелатов, преданных их делу, и все же они присвоили этим собраниям название вселенских соборов, в котором отказывали Пизанскому. Несомненно, говорили они, что Церковь есть папа, и достаточно, чтобы папа присутствовал в каком-либо месте, чтобы и Церковь была там же; а где папы нет ни телом, ни духом, там нет и Церкви».*

* См. недавний ценный труд Эмиля де Боннешоза, библиотекаря короля Франции, озаглавленный «Реформация Иоанна Гуса и Констанцский собор», в переводе с французского Кэмпбелла Маккензи из Тринити-колледжа в Дублине. — Введение, гл. IV.

§ 11. — Так святая Католическая церковь, столь хвалящаяся своим единством, оказалась расколотой на три борющиеся и враждебные партии под началом трех мнимых преемников св. Петра, осыпавших друг друга взаимной клеветой и отлучениями; и даже по сей день остается нерешенным вопрос, кого из этих троих считать подлинным звеном в цепи апостольского преемства. Несомненно, права у всех были равные, а это значит, что не было никаких. Если проверять преемство обладанием тем же духом и характером, то обнаружится, что эти трое честолюбивых и мятежных церковников, главы непогрешимой церкви, скорее заслуживали названия преемников предателя Иуды или волхва Симона, нежели апостола Павла или Петра.

В 1410 году Александр V, избранный папой на Пизанском соборе, умер, и шестнадцать кардиналов, находившихся при нем в Болонье, тотчас избрали его преемником человека печально известного и погрязшего в пороках, принявшего титул Иоанна XXIII и впоследствии игравшего столь заметную роль на знаменитом Констанцском соборе. Через год после своего избрания папа Иоанн XXIII провозгласил крестовый поход против Владислава Венгерского, который оспаривал у Людовика II Анжуйского корону Неаполя, на том основании, что первый держался стороны соперничавшего папы Григория XII. В грозной булле о крестовом походе, которую он метнул против Владислава, 9 сентября 1411 года он под страхом отлучения, ipso facto, повелел всем патриархам, архиепископам и прелатам объявлять по воскресеньям и в постные дни, при звоне колоколов и с горящими свечами, которые затем внезапно гасились и швырялись на землю, что Владислав отлучен, клятвопреступник, раскольник, богохульник, вновь впавший еретик и пособник еретиков, виновен в оскорблении величества и является врагом папы и Церкви.

Тем же образом Иоанн XXIII отлучил детей Владислава до третьего поколения, равно как его приверженцев и доброжелателей; он приказал, чтобы, если они случайно умрут, даже получив отпущение, они были лишены церковного погребения; он объявил, что всякий, кто предаст погребению Владислава и его сторонников, будет отлучен и не получит отпущения, пока собственными руками не выкопает их тела. Папа молил всех императоров, королей, князей, кардиналов и верующих обоего пола окроплением крови Иисуса Христа (ужасно!) спасти Церковь, безжалостно преследуя и истребляя Владислава и его защитников. Те, кто вступит в этот крестовый поход, должны были получить те же индульгенции, что и отправляющиеся на завоевание Святой земли, а в случае если они умрут, не достигнув цели, должны были пользоваться теми же привилегиями, как если бы умерли, ее достигнув.

Вторая булла, обнародованная одновременно с первой, называет Анджело Корраро (Григория XII) «сыном проклятия, еретиком и раскольником»; она была адресована папским уполномоченным и обещает полное отпущение грехов всем, кто проповедует крестовый поход, и тем, кто собирает средства на это дело, а действие всех прочих индульгенций, даже дарованных самим Апостольским Престолом, приостанавливает или отменяет. Эти две буллы, изданные против христианского государя и по причинам чисто мирским, показывают, до какой степени ярости дошла Римская кафедра и к каким крайностям она позволила себя увлечь: они повергли Богемию в пламя.

§ 12. — Этот свирепый и кровожадный манифест разжег ревность знаменитого Яна Гуса из Богемии, который был потрясен чудовищным нечестием папы и его буллы и опубликовал на нее спокойный и исполненный достоинства ответ. «Я не утверждаю ничего, — говорил он, — что не согласовывалось бы со Священным Писанием; и я не намерен противиться власти, которую Бог даровал римскому первосвященнику: я буду противиться лишь злоупотреблению этой властью. Но война не дозволена ни папам, ни епископам, ни священникам, особенно по причинам мирским. Ведь если ученикам Иисуса Христа не позволялось прибегать к мечу, чтобы защитить того, кто был главой Церкви, от желавших схватить его, и если сам св. Петр был строго укорен за это, то тем менее дозволено епископу ввязываться в войну ради мирского господства и земных богатств.

«Если бы, — продолжает Гус, — папа и его кардиналы сказали Христу: „Господи, если ты желаешь, мы призовем весь мир содействовать погибели Ладислава, Григория и их сообщников“, Спаситель, без сомнения, ответил бы им так, как ответил апостолам, когда те спросили его, не должны ли они отомстить самарянам: „Сын человеческий пришел не губить жизни человеческие, а спасать“ (Лк. 9:56). Иисус не поразил своего врага, слугу первосвященника, шедшего против него, но исцелил его рану.

«Пусть же тот, кому угодно, объявляет, что обязан повиноваться булле вплоть до истребления Ладислава и его семьи; что до меня, то я без откровения, без положительного повеления Бога не поднял бы руки на Ладислава и его приверженцев; но я смиренно молил бы Бога наставить на путь истины тех, кто заблуждается, ибо тот, кто является главой всей Церкви, молился за своих гонителей, говоря: „Отец, прости им; ибо не знают, что делают“ (Лк. 23:34); и я полагаю, что Христос, его мать и его ученики были выше, чем папа и его кардиналы». В одной из последующих глав мы увидим, какие последствия имела для богемского реформатора его дерзость, побудившая его выступить против мерзостей Рима.

«История и памятники Яна Гуса», т. I, с. 212.

Тем временем из-за этих позорных раздоров мнимых преемников св. Петра различные государства континента превратились в театры войны и грабежей, а духовенство, вместо того чтобы прилагать все усилия к прекращению зла, нередко само разжигало его своим примером. Раскол давал духовным лицам постоянные поводы для мятежей: епископы были скорее воинами, чем служителями Церкви, и один из них, только что избранный на епископскую кафедру, попросив показать ему библиотеку его предшественников, был приведен в арсенал, где громоздилось оружие всякого рода. «Вот, — было сказано ему, — те книги, которыми они пользовались для защиты Церкви: подражайте их примеру». «И как могло быть иначе, — спрашивает Боннешоз, — когда три папы гораздо больше стремились уничтожить друг друга, чем горели желанием приобрести верующих для Бога и Иисуса Христа? Из них самым воинственным, а вместе с тем и наиболее заинтересованным в том, чтобы разжигать воинственные наклонности своих сторонников, был Иоанн XXIII, чья светская власть над Римом и его владениями была столь же шаткой, сколь слабым было его духовное владычество над умами людей».

«История и памятники Яна Гуса», т. I, с. 215 и далее.

Боннешоз, кн. I, гл. 3.

§ 13. — Вселенский собор был созван в Констанце в 1414 году папой Иоанном, которого на этот шаг побудили настойчивые просьбы императора Сигизмунда, а также надежда, что решения этого великого собрания окажутся благоприятными для его интересов. Он явился на собор лично в сопровождении великого множества кардиналов и епископов; собор был почтен также присутствием самого императора, многих немецких князей и послов всех европейских государств, монархи или правители которых не могли лично присутствовать при разрешении этого важного спора. Цель собора, а именно исцеление папского раскола, была достигнута низложением Иоанна XXIII, а также Бенедикта XIII, авиньонского папы, добровольным отречением итальянского понтифика Григория XII (вероятно, сделавшего добродетель из необходимости), которое он прислал собору, и единодушным избранием кардинала Отто Колонна, вскоре после этого с большой торжественностью коронованного и принявшего имя Мартина V.

Есть и другие вопросы, связанные с деяниями Констанцского собора, которые представляют для христианина, изучающего историю, гораздо более глубокий интерес, чем исцеление этого позорного раскола; но о них придется говорить в главах, посвященных тем мужественным и благородным противникам папских мерзостей: Уиклифу* из Англии, Гусу из Богемии и Иерониму Пражскому.

Имя этого раннего реформатора писалось не менее чем шестнадцатью различными способами. Написание Wiclif принято его биографом Льюисом и употребляется в древнейшем документе, где встречается его имя. Воган, ученейший из его биографов, пишет Wycliffe. В настоящем труде принято Wickliff как наиболее распространенная форма.

Глава 2. Уиклиф, английский реформатор. Осуждение его сочинений и сожжение его останков по приказу Констанцского собора

§ 14. — К началу великого папского Раскола на Западе, в 1378 году, знаменитый Уиклиф, справедливо названный утренней звездой Реформации, употреблял все влияние своей громкой известности и блеск своих выдающихся дарований на борьбу со многими из злоупотреблений папства. Из двух соперничавших обладателей кафедры св. Петра Англия приняла сторону Урбана, и нищенствующие францисканцы и доминиканцы усердно отстаивали его дело и возбуждали народную ненависть и ярость против его соперника Климента.

Уиклиф, родившийся в 1324 году и, следовательно, имевший в то время около пятидесяти четырех лет, почти двадцатью годами раньше отличился своими смелыми нападками на эти развращенные нищенствующие ордена, и чувство отвращения к ним вспыхнуло в нем с новой силой из-за их деятельности в пользу папы Урбана. Каждый из пап старался побудить своих приверженцев взяться за оружие против соперника, обещая те же духовные блага и грозя тем же гневом Божиим, какие применялись, чтобы привлечь сторонников к крестовым походам, то есть к военным экспедициям за освобождение Святой земли от неверных. Эти военные предприятия изображались как столь же заслуженные и назывались тем же именем, а все гнусные приемы, к которым прибегали ради крестовых походов, были пущены в ход и на сей раз.

Папистский епископ Норвичский собрал значительное войско по буллам папы Урбана, обещая полное отпущение грехов и место в раю всем, кто поможет его делу деньгами или личным участием! Этот воинственный прелат сам возглавил свои войска и вторгся во Францию, поддерживавшую папу Климента. Но поход его был неудачен: через несколько месяцев он вернулся в Англию с жалкими остатками своей армии и стал предметом всеобщих насмешек. Против таких действий Уиклиф говорил смело. «Христос — добрый пастырь, — говорит он, — ибо полагает свою жизнь за спасение овец. Но антихрист — хищный волк, ибо поступает всегда наоборот, губя многие тысячи жизней ради своей жалкой жизни. Отказавшись от того, от чего Христос повелел отказаться его священникам, он мог бы положить конец всей этой распре. Разве не бес, обагренный скверной убийства, тот, кто, будучи священником, сражается в таком деле? Если человекоубийство в других людях мерзко Богу, то тем более в священниках, которые должны быть наместниками Христа. И я уверен, что ни папа, ни все люди его совета не могут привести и искры разума, доказывающей, что он должен так поступать».

Уиклиф говорит о двух папах, что они сражаются друг с другом, пуская в ход самую богохульную ложь (или лживые измышления), какая только выходила из ада. «Но они, — добавляет он, — уже много лет перед тем были заняты богохульством и грехами против Бога и его Церкви. Это же понудило их грешить еще больше, подобно слепому иноходцу, который, начав спотыкаться, продолжает спотыкаться, пока не повалится наземь».

§ 15. — Еще одно обстоятельство не только привлекло к Уиклифу общественное внимание, но и возбудило против него ненависть папы и духовенства. Это было решение английского парламента в 1365 году отвергнуть притязание папы Урбана, пытавшегося возобновить ежегодную выплату тысячи марок* в качестве дани, или феодального признания того, что королевства Англия и Ирландия принадлежат их владельцам по воле папы. Его притязание основывалось на передаче короны королем Иоанном папе Иннокентию III. Выплата была прекращена тридцать три года назад, а недавние победы при Креси и Пуатье с их последствиями настолько укрепили могущество Англии, что требование понтифика уплатить недоимки и продолжать вносить дань под угрозой папской кары было единодушно отвергнуто королем и парламентом.

Читатель должен помнить, что дело касалось не только предмета непосредственного спора: тут затрагивался великий вопрос о папском верховенстве, и отказ подчиниться велению папы неизбежно вел к ограничению общего влияния духовенства. Подобная мера была в те дни почти неслыханной в истории Европы. Такие притязания папство уступало нелегко, и вскоре после этого решения парламента один монах написал в защиту папских узурпаций, утверждая, что суверенитет Англии утрачен из-за отказа платить дань и что духовенство, как отдельные лица, так и в целом, изъято из всякой юрисдикции светской власти, — притязание, которое уже вызывало немалые споры в предшествующие царствования.

Этот писатель лично призвал Уиклифа доказать, если тот в состоянии, ложность этих мнений, что Уиклиф и сделал умело и мастерски, завершив свой трактат предсказанием, давно уже исполнившимся. «Если я не ошибаюсь, — сказал смелый реформатор, — наступит день, когда прекратятся все поборы, прежде чем папа докажет, что такое положение разумно и честно».

Марка равнялась 13 шиллингам 4 пенсам стерлингов, то есть около трех долларов.

§ 16. — Уиклиф давно был предметом папской и прелатской мести за свое сопротивление пресуществлению и другим папистским заблуждениям и лишь могущественное покровительство Джона Гонта, герцога Ланкастерского, оберегало его от ярости врагов. После того как он назвал папу «антихристом, гордым, мирским священником Рима, проклятейшим из стригунов монеты и срезателей кошельков», опасность стала больше, чем когда-либо; но он не уклонился от долга из страха перед последствиями, и, по словам ученейшего из его биографов, «язык его поведения гласил: „Жить и молчать для меня невозможно — вина такой измены Господу небесному страшнее многих смертей. Пусть же удар падет. Я довольно знаю людей, которым противостою, времена, в которые брошен, и таинственный промысел, касающийся нашего грешного рода, чтобы ожидать, что удар вскоре обрушится. Но мое намерение неизменно; я жду его приближения“».

Роберт Воган, «Жизнь и взгляды Джона де Уиклифа, д-ра богословия», в 2 т., Лондон, 1828, т. II, с. 257.

Среди этих трудов и преследований Уиклиф был поражен болезнью. Находясь в Оксфорде, он был прикован к постели, и разнеслись слухи о его близкой кончине. Нищенствующие сочли это удобным случаем, чтобы добиться отречения от его заявлений против них. Быть может, они рассудили, что одр болезни Уиклифа окажется подобным многим другим, какие им случалось видеть, и что там будет ощущена и признана их власть. Доктор от каждого из привилегированных орденов нищих в сопровождении некоторых гражданских властей города вошел в комнату Уиклифа. Сначала они выразили сочувствие его страданиям и надежду на его выздоровление. Затем дали понять, что он, несомненно, знает, какие обиды нищенствующие испытали от него, особенно от его проповедей и других сочинений; а так как смерть, по-видимому, близка, то, заключили они, он должен испытывать угрызения совести по этому поводу; поэтому они выразили надежду, что он не скроет своего раскаяния, а ясно отречется от всего, что до сих пор говорил против них.

Страдающий реформатор выслушал это обращение невозмутимо. Когда оно закончилось, он знаками попросил своих слуг приподнять его на постели; затем, устремив взгляд на нищенствующих, он собрал все оставшиеся силы и громко воскликнул: «Я НЕ УМРУ, НО БУДУ ЖИТЬ И СНОВА БУДУ ОБЛИЧАТЬ ЗЛЫЕ ДЕЛА МОНАХОВ». Испуганные доктора со своими спутниками поспешно покинули комнату и вскоре увидели, что предсказание исполнилось. «Эта сцена, — справедливо замечено, — могла бы дать поразительный сюжет для искусного художника»*, и мы постарались с помощью нашего искусного художника изобразить ее на прилагаемой гравюре. (См. гравюру.)

«Жизнь Уиклифа» в сборнике «Британские реформаторы», т. I, с. 23.

§ 17. — Но как бы ни подвергал себя папской ненависти бесстрашный ректор Латтерворта своим сочинением «О расколе пап», в 1383 году он завершил несравненно более важный труд, который возбудил вражду и ярость его папистских противников до еще более высокого накала. Это был перевод Священного Писания на английский язык с латинского, труд, стоивший ему нескольких лет работы. Чувства романистов относительно этого первого перевода Священного Писания на английский язык хорошо видны из отрывок из исторического сочинения современника Уиклифа, паписта Найтона, каноника из Лестера. «Христос вверил свое Евангелие, — говорит он, — клирикам и докторам Церкви, чтобы они преподавали его мирянам и людям более слабым сообразно состоянию времени и нуждам человека. Но этот магистр Иоанн Уиклиф перевел его с латыни на английский и тем самым открыл мирянам и женщинам, умеющим читать, куда шире, чем оно прежде было открыто даже самым ученым из клириков, даже тем из них, кто обладал наилучшим разумением. И так евангельская жемчужина брошена на дорогу и попирается ногами свиней, а то, что прежде было драгоценно и для клира, и для мирян, обращено как бы в общее посмешище обоих! Сокровище Церкви стало забавой народа, и то, что до сих пор было главным даром клириков и богословов, отныне навсегда сделалось общим достоянием мирян».

Что сказал бы этот папистский ненавистник Библии, если бы мог предвидеть, насколько «общим достоянием мирян» и даже «женщин» станет Священное Писание в девятнадцатом столетии, когда все Слово Божие можно купить за английский шиллинг? Тогда ремесленник не мог приобрести список Писания меньше чем за заработок целых лет; теперь беднейший поденщик может купить его меньше чем за дневной заработок. Правда, списки Библии Уиклифа множились с поразительной быстротой, если учесть, что книгопечатание еще не было изобретено и каждый экземпляр приходилось переписывать терпеливым трудом пера; и все же очевидно, что рассчитывать на обладание хотя бы Новым Заветом могли лишь сравнительно богатые люди.

Следующий образец перевода Уиклифа может заинтересовать любителей подобных предметов и показать, как изменился английский язык со времен Уиклифа. 1 Ин., гл. 1. Перевод Уиклифа (приводится в подлиннике, на среднеанглийском): «That thing that was fro the bigynnyng, which we herden, which we sigen with oure igen, which we biheelden and oure hondis touchiden of the word of liif. and the liif is schewid, and we saigen, and we witnessen and tellen to you euerlesting liif that was anentis the fadir and apperide to us. therefore we tellen to you that thing that we sigen and herden, that also ye haue felowschip with us and oure felowschip be with the fadir and with his sone iesu crist. and we writen this thing to you, that ye haue ioie, and that youre ioie be ful. and this is the tellyng that we herden of him and tellen to you, that god is ligt and ther ben no derknessis in hym. if we seien that we hau felowschip with him, and we wandren in derknessis, we lien and doen not treuthe. but if we walken in ligt as also he is in ligt we hau felowschip togidre, and the blood of iesu crist his sone clenseth us fro al synne. if we seien that we haue no synne we disseyuen ussilff, and treuthe is not in us. if we knowlechen oure synnes, he is feithful and iust that he».

Общепринятый перевод (по Синодальному изданию): «О том, что было от начала, что мы слышали, что видели своими очами, что рассматривали и что осязали руки наши, о Слове жизни, — ибо жизнь явилась, и мы видели и свидетельствуем и возвещаем вам сию вечную жизнь, которая была у Отца и явилась нам, — о том, что мы видели и слышали, возвещаем вам, чтобы и вы имели общение с нами: а наше общение — с Отцом и Сыном Его Иисусом Христом. И сие пишем вам, чтобы радость ваша была полна. И вот благовестие, которое мы слышали от Него и возвещаем вам: Бог есть свет, и нет в Нем никакой тьмы. Если говорим, что имеем общение с Ним, а ходим во тьме, то лжем и не поступаем по истине. Если же ходим во свете, подобно как Он во свете, то имеем общение друг с другом, и кровь Иисуса Христа, Сына Его, очищает нас от всякого греха. Если говорим, что не имеем греха, то обольщаем самих себя, и истины нет».

«Если исповедуем грехи наши, он верен и праведен, чтобы простить нам грехи наши и очистить нас от всякой неправедности. Если говорим, что мы не согрешили, мы делаем его лжецом, и слова его нет в нас.» (1 Ин. 1:9–10).

Из реестра Олнуика, епископа Норвичского, за 1429 г. видно, что цена экземпляра Нового Завета в переводе Уиклифа составляла 2 фунта 16 шиллингов 8 пенсов (что равно более чем 20 фунтам, или ста долларам нашими нынешними деньгами). В то время пять фунтов считались достаточным содержанием на год для ремесленника или приходского священника. («Жизнь Уиклифа» в «Британских реформаторах», т. I, с. 25.)

§ 18. — Несмотря на злобу папы и священников против Уиклифа за то, что он открыл простому народу Писания, в которых люди могли сами узнать заблуждения Рима, по милости покровительствующего Промысла ему было позволено мирно скончаться в своей постели 31 декабря 1384 г.

Папистское духовенство Англии было так возмущено растущим распространением английской Библии, что в 1390 г., через несколько лет после смерти реформатора, прелаты внесли в палату лордов билль о запрещении переводов Уиклифа. Говорят, что в этом деле вмешался герцог Ланкастер и смело заявил: «Мы не станем отребьем среди всех, видя, что у других народов закон Божий, который есть закон нашей веры, написан на их собственном языке». Он добавил, что будет отстаивать наше право иметь божественный закон на нашем языке против тех, кто бы они ни были, кто первым внес этот билль. Герцога поддержали другие, и билль был отвергнут. Тремя годами раньше, в 1387 г., в Оксфорде был возобновлен суровый статут, который описан в предисловии к английской Библии, написанном одним из последователей Уиклифа: «Увы! величайшая мерзость, какая когда-либо слыхана среди христианских клириков, замышляется ныне в Англии мирскими клириками и притворными монахами, и в главном университете нашего королевства, как рассказывают, с великим плачем, многие верные люди. Это ужасное и дьявольское злодейство замышляется врагами Христа и предателями всех христианских людей: чтобы никто не изучал богословия, или святого писания, кроме того, кто прошел свой курс в искусствах, то есть кто начал в искусствах и пробыл регентом два года после этого. Таким образом, прошло бы девять или десять лет, прежде чем он мог бы изучать святое писание».

Однако в течение полувека, когда эти римские священники, сжегши кости Уиклифа, потому что не смогли сжечь его живым, получили в свое распоряжение огонь и вязанки хвороста, мы увидим, что им лучше удалось помешать распространению Писания на английском языке.

§ 19. — Было бы интересно представить читателю обширные образцы того смелого и горячего тона, в каком Уиклиф выступал против римских священников в защиту распространения Писаний на народном языке, но пределы и замысел этого труда не позволяют; тех, кто хочет подробнее изучить жизнь и сочинения Уиклифа, я должен отослать к источникам, указанным в примечании. Один-единственный образец я должен все же привести, чтобы показать его решительную манеру обличать тех папистских священников, которые лишали народ обладания Писаниями и придавали большее значение решениям пап и соборов, чем велениям безошибочного Слова. «Все те, — говорит Уиклиф, — кто подделывает буллы папы или грамоту епископа, подвергаются тяжкому проклятию во всех церквах четыре раза в год. Господи, почему наши мирские клирики не включили в этот приговор Евангелие Христа? Отсюда видно, что они превозносят буллу папы больше, чем Евангелие; и в доказательство этого они наказывают людей, согрешивших против булл папы, строже, чем согрешивших против Евангелия Христова. Соответственно люди мира сего боятся папы и его повелений больше, чем Евангелия Христова или заповедей Божиих. Так несчастные дети этого мира отчуждаются от веры, надежды и любви и развращаются в ереси и хуле, становясь хуже язычников. Истинное учение есть долг, которого святая Церковь более всего заслуживает, который Бог более всего вменяет и который наиболее полезен христианским душам. Поэтому насколько Слово Божие и блаженство небесное в душах людей лучше земных благ, настолько эти мирские прелаты, которые уклоняются от великого долга священного учения, хуже воров, проклятее в своем святотатстве, чем обычные грабители, которые вламываются в церкви и крадут оттуда чаши и облачения или сколько угодно золота. Величайший из всех грехов — лишать людей веры и зерцала жизни Христовой, которая есть основание его грядущего благоденствия».

См. Воэн, «Жизнь и сочинения Уиклифа», гл. VIII; Льюис, «Жизнь Уиклифа», в разных местах; Бейбер, там же, предпосланное его изданию Нового Завета Уиклифа; и особенно трактат самого Уиклифа «Труд Антихриста по уничтожению священного писания», изданный по рукописи из библиотеки Корпус-Кристи-колледжа в Кембридже в «Британских реформаторах», т. I, с. 172–178. С радостью сообщаю читателю, что этот ценный труд, «Жизнь и сочинения британских реформаторов» в 12 томах, недавно стал доступен американскому читателю благодаря переизданию с лондонского издания Пресвитерианским издательским советом.

§ 20. — Примерно через тридцать лет после смерти Уиклифа в Констанце собрался собор, чтобы исцелить западный раскол и очистить Церковь от ереси. Одной из главных забот собора было рассмотреть мнения Яна Гуса из Богемии, которые в последнее время доставляли много хлопот ограниченным и ослепленным приверженцам папства в этом королевстве. Однако, прежде чем поразить в лице Яна Гуса учения, подрывавшие власть священников, сочли за благо заклеймить осуждением тот источник, из которого они были взяты. Собор помнил, что к концу предыдущего столетия мир видел, как знаменитый ересиарх остался безнаказанным; он вспоминал, что Уиклиф мирно скончался в той самой стране, где его учения были осуждены, что его бренные останки покоятся в освященной земле и что его сочинения ходят по всей Европе. Вызывая Уиклифа к своему суду, собор шел войной против его гения и его мертвого тела. Сорок пять положений, приписываемых Уиклифу и уже осужденных в Англии, были подобным же образом рассмотрены в Риме в 1412 г. на соборе, созванном Иоанном XXIII. Эти же статьи были вновь выдвинуты в Констанце и составили главное основание предъявленного ему обвинения. Это великое дело было внесено на собор и разрешено, но без всякого обсуждения, на восьмом заседании.

Собрание было столь же торжественным, как и все предыдущие. Присутствовал император; кардинал Вивье занимал председательское кресло, а патриарх Антиохийский служил мессу. Для чтения по этому случаю было избрано место из Евангелия, начинающееся словами: «Берегитесь лжепророков» (Мф. 7:15).

§ 21. — Среди статей, приписываемых Уиклифу и торжественно осужденных собором, было пять, представлявших собой столько же яростных нападок на монастыри и монахов всех орденов, которые под видом бедности собирали как можно больше богатства и были неутомимейшими защитниками привилегий и злоупотреблений Римской церкви. Уиклиф называл их синагогой сатаны. Одной из статей, осужденных по этому разделу, была следующая: «Монахи должны добывать себе пропитание трудом рук своих, а не нищенством». Это положение было объявлено ложным, дерзким и основанным на заблуждении, потому что написано, что птицы небесные не жнут и не прядут. Под упомянутыми здесь птицами, заявил собор, следует разуметь святых, которые возлетели к небу (!!)

Три других статьи боролись с римским учением о мессе и отрицали телесное присутствие Иисуса Христа в таинстве Евхаристии; одна прямо утверждала безрассудство веры в индульгенции, а другая называла папу Антихристом. Но самым замечательным осуждением этого непогрешимого вселенского собора было осуждение положения Уиклифа, которое объявляет знаменитые декреталии ранних ПАП ложными и апокрифическими. Поддельный характер этих подложных декреталий с тех пор был доказан вне всякой тени сомнения и признан (так как отрицать это невозможно) даже романистами; так что, в конце концов, непогрешимый собор ошибался — по суждению самих папистов, — а прав был бедный мертвый еретик, чьи мнения были так бесцеремонно осуждены и чьи истлевшие кости было так свирепо приказано выкопать из могилы и сжечь!

Опубликованные сочинения Уиклифа были осуждены скопом, но его «Диалог» и «Триалог»* были сочтены достойными особого упоминания. «Что касается самого Уиклифа, — говорит Ленфан, — то собор объявил, что, поскольку после строжайшего расследования они решили, что названный Уиклиф умер закоснелым еретиком, они осуждают его память и приказывают выкопать его кости, если их можно отличить от костей верных, и бросить на навозную кучу».

См. отрывок из этого знаменитого сочинения реформатора в уже упомянутом томе «Британских реформаторов», занимающий пять страниц, 179–183. См. также краткое изложение «Триалога» с несколькими выдержками в «Истории Констанцского собора» Ленфана, в 2 томах in quarto; Лондон, 1739: т. I, с. 231–241.

Ленфан, «Констанцский собор», т. I, с. 231.

§ 22. — Этот свирепый приговор не был приведен в исполнение до 1428 г., когда это повелел папа Мартин V, но тогда папистские палачи костей умершего реформатора в своем охотном усердии превзошли приговор собора. Они выкопали его останки из могилы в алтарной части церкви в Латерворте, где те мирно покоились более сорока лет, сожгли их дотла, а затем бросили в соседний ручей, называемый Суифт. «И так, — говорит Фокс, — он был разрешен в три стихии: землю, огонь и воду; они думали тем самым навсегда уничтожить и имя, и учение Уиклифа. Это не слишком отличается от примера древних фарисеев и рыцарей гроба, которые, когда свели Господа в могилу, думали обезопасить себя, чтобы Он никогда не воскрес. Но и эти, и все другие должны знать, что, как нет совета против Господа, так нет и способа удержать истину: она прорастет и выйдет из праха и пепла, как это вполне ясно явилось в этом человеке. Ибо хотя они выкопали его тело, сожгли его кости и утопили его пепел, слово Божие и истину его учения, с плодом и успехом ее, они не могли сжечь; она и по сей день, в большей части его положений, пребывает, несмотря на то что преходящее тело и кости этого человека были так уничтожены и рассеяны».

Я закончу этот рассказ об «утренней звезде Реформации» словами историка Фуллера об останках Уиклифа — словами, достойными быть написанными золотыми буквами. «Ручей Суифт унес его пепел в Эйвон, Эйвон — в Северн, Северн — в узкие моря, а они — в великий океан. И так пепел Уиклифа есть символ его учения, которое ныне рассеяно по всему миру».*

Фуллер, «Церковная история Британии от рождества Христова до 1646 года», кн. IV, с. 171. Если Фуллер мог так говорить два столетия назад, что сказал бы он, доживи он до наших дней и увидь, как учение Уиклифа и Нового Завета распространяется в Индии, Бирме, Персии, Китае, Африке и на островах Южных морей?

Глава 3. Ян Гус Богемский. Его осуждение и мученическая смерть по приговору Констанцского собора

§ 23. — В последние годы жизни досточтимого Уиклифа в одной безвестной деревне Богемии подрастал юноша, которому было суждено пронести факел евангельской истины, зажженный английским реформатором, в самые недра папистской тьмы, скрепить мученической кровью свое свидетельство против извращений Антихриста и рукой мученика передать этот факел истины длинному ряду духовных потомков. Этим юношей был Ян Гус, или Ян из Гуса, или из Гусинца, — так называлась маленькая богемская деревня, прославленная его рождением 6 июля 1373 г. Когда в 1384 г. умер Уиклиф, Гус был одиннадцатилетним мальчиком и учился в школе города Прахатице, стремясь прилежанием и усердием отблагодарить за заботу и нежность свою добрую вдовую мать.†

См. Ленфан, «Констанцский собор», кн. I, гл. 20; этому ценному и достоверному труду, наряду с трудом Боннешоза, я обязан большей частью фактов в настоящей главе. Труд Ленфана есть великая сокровищница фактов и свидетельств, к которой обращались последующие писатели, включая Боннешоза, говоря о жизни Гуса и Иеронима и о заседаниях Констанцского собора, осудившего их на костер. Это труд, точность которого опирается не только на авторитет ученого Ленфана, хотя он весьма почтенен, но и на свидетельство самих римско-католических писателей, на которых Ленфан постоянно ссылается.

Рассказывают о юном Яне Гусе, что однажды вечером, когда он читал у огня житие св. Лаврентия, его воображение воспламенилось рассказом о страданиях мученика, и он сунул свою руку в огонь. Когда один из соучеников внезапно помешал ему держать ее там и спросил о его намерении, он ответил: «Я лишь пытался узнать, какую часть мук этого святого мужа я мог бы выдержать». О примерном нравственном характере и превосходных умственных способностях Гуса свидетельствовали даже римско-католические писатели. «Так, — говорит иезуит Бальбин, — Ян Гус был еще более замечателен остротой ума, чем красноречием; но скромность и строгость его поведения, его суровая и безупречная жизнь, его бледное и печальное лицо, его кротость и обходительность со всеми, даже с самыми незначительными людьми, убеждали сильнее величайшего красноречия».*

«Гус всегда слыл скорее проницательным, нежели красноречивым; но нравы, строгие и скромные, жизнь суровая и чуждая наслаждений, которую никто не мог бы обвинить, печальный и изможденный лик, слабое тело и доброжелательность, обращенная ко всем, даже к последнему из людей, говорили убедительнее всякого красноречия». (Бальбин, «Извлечение из чешской истории», с. 431.)

§ 24. — В детстве Гуса сочинения Уиклифа были уже известны в Богемии. Вероятно, они были привезены туда из Англии благодаря сношениям между двумя странами, возникшим оттого, что королева Ричарда II, в то время короля Англии, была богемской принцессой, сестрой короля Венцеслава. Говорят, что при первом чтении сочинений Уиклифа он читал их с благочестивым ужасом; но в последующие годы, когда его суждение созрело, а знание о развращенности и беспорядках пап и священников стало шире, он составил куда более благоприятное мнение об учениях английского реформатора, хотя до конца жизни держался некоторых римско-католических мнений, отвергнутых Уиклифом. Эней Сильвий, впоследствии папа Пий II, даже рассказывает о нем, что, вступив в священство, он имел обыкновение в своих проповедях с кафедры Вифлеемской часовни обращать к Небу свой горячий обет: чтобы «когда он будет удален из этой жизни, ему было позволено попасть в те же области, где пребывает душа Уиклифа; ибо он не сомневался, что тот был человеком добрым и святым и достойным обители на небесах».†

«Видя, что его слушают охотно, он многое привел из книг Виклефа, утверждая, что в них заключена вся истина; и часто добавлял во время проповеди, что желал бы, когда покинет этот свет, отправиться в те места, куда пришла душа Виклефа; ибо не сомневался, что тот был человеком добрым, святым и достойным неба». (Эней Сильвий, «История Богемии», гл. XXXV.)

Поскольку позорный раскол продолжался, Гус, уже вступивший в священство, стал серьезнее изучать сочинения Уиклифа и отзываться о них с большей похвалой. Он выступал не как глава секты и не как нововводитель: он не притязал ни на восхищение, ни на подчинение, ни на хвалу со стороны других; он просто черпал свою силу в авторитете Божественного Слова, которое проповедовал в своей Вифлеемской часовне с неутомимым рвением и которое, как утверждали, священники исказили или завуалировали до такой степени, что казалось, будто Святое Слово было тогда впервые провозглашено в Богемии. Менее смелый, чем Уиклиф, Ян Гус принимал в принципе большую часть отличительных догматов Римской церкви, которые тот отвергал.

В некоторых из них, как действенность молитв за умерших, поклонение святым, ушная исповедь и власть священников давать отпущение грехов и отлучать от Церкви, он порицал скорее злоупотребление, чем принцип. Относительно великого основного начала — обращения к Писаниям как к единственному безошибочному авторитету — Гус полностью согласен был с английским реформатором, и это заключало в себе семена полного переворота в антибиблейской Римской церкви. Он также согласен был с ним в необходимости вернуть духовенство к дисциплине и нравственности, и это в ту развращенную эпоху настроило против него все священство как целое сословие.

§ 25. — Гусу пришлось выдержать жестокую борьбу с самим собой, прежде чем он решился открыто объявить себя реформатором злоупотреблений Церкви и духовенства. Ссылаясь на место из Иез. 8:8–9: «Тогда сказал он мне, Сын человеческий, копай сейчас в стене: и когда я прокопал в стене, вот дверь. И он сказал мне, Войди, и посмотри на отвратительные мерзости, какие они совершают здесь.», он восклицает: «И я, я также был воздвигнут Богом, чтобы прокопать стену, дабы были обнажены многократные мерзости святого места. Господу угодно было извлечь меня оттуда, где я был, как головню из огня. Несчастный раб своих страстей, каким я был, я нуждался в том, чтобы сам Бог спас меня, как Лота из горящего Содома; и я повиновался голосу, который сказал мне: прокопай стену. ... Затем я увидел дверь, и этой дверью было Священное Писание, через которое я созерцал мерзости монахов и священников, раскрытые передо мной и представленные под различными образами. Никогда иудеи и язычники не совершали таких ужасных грехов в присутствии Иисуса Христа, какие эти дурные христиане и лицемерные священники совершают каждый день посреди Церкви».* С того времени (около 1407 г.) Гус посвятил себя тому, что считал своим предназначенным делом, вступив в борьбу со всем духовенством и смело обличая его постыдную и безнравственную жизнь — от безвестного приходского священника или монаха до роскошествующих кардиналов и соперничающих понтификов развращенной и отступнической церкви.

«История и памятники Яна Гуса», с. 503.

§ 26. — 20 декабря 1409 г. папа Александр V издал свою буллу против учений и сочинений Уиклифа, запрещавшую всем проповедовать или преподавать его учения в частных часовнях или где бы то ни было. Во исполнение этой буллы архиепископ Пражский и примас Богемии приказал без всякого дальнейшего разбирательства сжечь более двухсот томов, красиво написанных и богато украшенных,† и этот поступок породил весьма грозное негодование. Цена книг, которые в ту пору, до изобретения книгопечатания, все были рукописными, поднималась соразмерно их редкости, и их уничтожение почти всегда причиняло владельцам тяжелый ущерб. Большое число книг, сожженных архиепископом, принадлежало членам Пражского университета.

Этот сановник, таким образом, нарушил их привилегии, и Ян Гус взял их под свою защиту, будучи вдвойне оскорблен этим актом епископского произвола — и как ректор по своей должности, и по своему уважению к Уиклифу. После вступления на престол папы Иоанна XXIII в 1410 г. этот жестокий и порочный понтифик немедленно вызвал богемского реформатора явиться к его суду в Болонье, а когда Гус отказался подчиниться вызову, он был отлучен от Церкви, город Прага был предан интердикту, а священникам было запрещено совершать обряды крещения и погребения, пока Ян Гус остается в городе. Против этого приговора Гус воззвал от мнимого наместника Бога к суду самого Бога.

«Господь наш Иисус Христос, — сказал он, — истинный Бог и истинный человек, окруженный первосвященниками, книжниками, фарисеями и священниками, которые были одновременно его судьями и обвинителями, дал своим ученикам удивительный пример: предавать свое дело всеведущему и всемогущему Богу. Следуя этому святому примеру, я ныне взываю к Богу, ибо я угнетен несправедливым приговором и мнимым отлучением от Церкви, наложенным книжниками понтифика, фарисеями и судьями, сидящими на Моисеевом седалище; я, Ян Гус, приношу это мое воззвание Иисусу Христу, моему Учителю и моему Судье, который знает и защищает правое дело самого смиренного из людей».

«Говорят, что их было более двухсот томов». (Эней Сильвий, «История Богемии», с. 69.)

§ 27. — Преследуемый реформатор, хотя и пользовался покровительством королевской семьи, решил на время удалиться в родную деревню, откуда написал своим духовным детям, чтобы объяснить им причину своего удаления, в следующем благочестивом и трогательном тоне. «Знайте, возлюбленные, — говорит он, — что если я удалился из вашей среды, то для того, чтобы следовать заповеди и примеру Иисуса Христа, чтобы не дать злонамеренным повода навлечь на себя вечное осуждение и чтобы не быть для благочестивых причиной скорби и гонения. Я удалился также из опасения, что нечестивые священники могут еще дольше запрещать проповедь Слова Божия среди вас; но я оставил вас не для того, чтобы отречься от божественной истины, за которую я, с помощью Божией, готов умереть».* В другом из этих замечательных писем он убеждает их не падать духом от страха, если Господь станет испытывать некоторых из них.

Затем, напоминая о примере Иисуса, он говорит: «Он пришел на помощь нам, жалким грешникам, перенося голод, жажду, холод, зной, бдение и усталость; давая нам свои божественные наставления, он претерпел тяжкие скорби и жестокие оскорбления от священников и книжников до такой степени, что они называли его богохульником и говорили, что в нем бес; утверждая, что тот, кого они отлучили как еретика, кого изгнали из своего города и распяли как проклятого, не может быть Богом. Если же Христос должен был переносить такое — он, который одним лишь словом исцелял все виды болезней, без всякой награды на земле, — который изгонял бесов, воскрешал мертвых и учил святому слову Божию, — который никому не причинил зла, не совершил никакого греха и терпел всякое унижение от священников лишь потому, что обнажал их нечестие, — то почему нам удивляться в наши дни, что служители Антихриста, которые гораздо корыстнее, развратнее, жестче и хитрее фарисеев, преследуют слуг Божиих, — осыпают их унижениями, проклинают, отлучают, заключают в темницу и убивают?»

«История и памятники Гуса», т. I, с. 117.

В некоторых письмах, написанных примерно в то же время, Гус обнаруживает смутное предчувствие мученичества. Так, в письме к новому ректору Пражского университета он пишет: «Я хорошо знаю, что если я буду твердо держаться справедливого, то никакое зло, каково бы оно ни было, не сможет совратить меня с путей истины. Если я желаю благочестиво жить во Христе, мне необходимо страдать за имя Его. … Что мне богатства века сего! Что мне унижения, которые, будучи перенесены со смирением, испытывают, очищают и просвещают чад Божиих! Что, в самом деле, смерть, если мне суждено быть исторгнутым из этого жалкого существования! Кто теряет здесь, внизу, эту жизнь, тот торжествует над самою смертью и обретает жизнь подлинную. Что до меня, я не желаю жить в этом развращенном веке; я надеюсь, что смогу взглянуть в лицо самой смерти, если милость Господня придет мне на помощь». Далее Гус рисует энергичную картину распущенности духовенства, в котором он видит Антихриста, и затем, дав полную волю своей скорби, восклицает: «Горе же мне, если я не буду проповедовать против подобной мерзости! Горе мне, если я не буду скорбеть, если не буду писать! … Уже великий орел расправляет крылья и кричит: „Горе, горе живущим на земле!“»

«История и памятники [Яна] Гуса» (Hist. et Monum. Hus.), письмо IV, т. I, с. 118.

§ 28. — Однако среди всех опасностей и испытаний, которым подвергался благочестивый Гус, у него было немало друзей, которые перед лицом опасности остались верны учению, которому он их научил, и своему любимому наставнику. Но самым знаменитым из них был тот, чье имя, неразрывно связанное с его собственным, передано потомству, — Иероним Пражский, доктор богословия. Этот ученый и красноречивый доктор был одним из виднейших людей своего времени. Он учился в Оксфорде и защищал блестящие тезисы в Париже против Жерсона, а также в самых знаменитых университетах Европы. Еще до возвращения в Богемию он отличился решительным противодействием Римской церкви.

В Вене его бросили в тюрьму как приверженца Уиклифа; освобожденный по ходатайству Пражского университета, он приехал в этот город к Яну Гусу. Вскоре он перестал соблюдать какую бы то ни было сдержанность в отношении папы и кардиналов и среди прочих вопросов открыто предложил такие: обладает ли папа большей властью, чем любой другой священник, и обладает ли хлеб в Евхаристии, то есть тело Христово, большей силой в мессе римского первосвященника, чем в мессе любого другого совершающего службу духовного лица? Однажды Иероним с несколькими друзьями набросал картину: с одной стороны ученики Христовы, босые, следуют за своим Учителем, восседающим на осле; с другой — папа и кардиналы в великой пышности, на великолепных конях, и впереди них, как обычно, барабаны и трубы. Эти картины были выставлены на всеобщее обозрение, и нетрудно представить себе, какое действие они должны были произвести на возбудимую и восторженную толпу. (См. гравюру.)

Таков был Иероним Пражский, которого современники признавали превосходящим Яна Гуса силой ума; но Гус образом жизни, характером и благочестием обладал столь великим авторитетом, что Иероним всегда ощущал его превосходство. Ян Гус был учителем, Иероним — учеником; и ничто не делает большей чести этим двум людям, чем это почтительное послушание — это добровольное смирение гения у ног добродетели.

§ 29. — Противодействие Иеронима и Гуса булле о крестовом походе против Ладислава, изданной, как мы уже видели (с. 375), Иоанном XXIII в 1411 г., лишь усилило ненависть этого понтифика к богемским реформаторам. Гус не ограничился нападками на буллу, но с немалой суровостью обличал мнимую власть папы раздавать индульгенции, даруя полное отпущение грехов всем, кто примет участие в благочестивом деле истребления всех, кто противится его святейшеству в его честолюбивых замыслах. Сославшись на мнения Августина и Григория, Гус говорит: «Если эти два великих святых не осмелились обещать отпущение грехов даже тем, кто совершил покаяние, то с каким лицом папа Иоанн в своей булле обещает полнейшее отпущение грехов и награду вечного спасения своим сообщникам! Если, вопреки примеру Христа, папа стремится к мирскому господству, то ясно, что он грешит в этом, как грешат и те, кто помогает ему в этом деле. Как же может иметь какую-либо цену индульгенция, дарованная за преступное деяние?» Папа не может знать без особого откровения, предопределен ли он ко спасению; следовательно, он не может дать такую индульгенцию и самому себе; к тому же не противоречит вере, что многие папы, даровавшие щедрые индульгенции, осуждены на погибель.

Какова же поэтому цена их индульгенций пред Богом? Ни один святой в Писании не даровал индульгенций для снятия наказания за проступок на определенное число лет и дней; наши доктора никогда не осмеливались назвать никого из отцов как установившего и обнародовавшего индульгенции, потому что, в сущности, они не знают их происхождения; а если эти индульгенции, изображаемые столь спасительными для человечества, как бы дремали в течение тысячи лет и более, то причина этого, всего вероятнее, в том, что корыстолюбие не достигало тогда, как ныне, высшей точки. Чтобы показать нелепость мнимой власти прощать грехи тем, кто пожертвует деньги на папский крестовый поход, Гус приводит следующий пример: «Из двух людей, — говорит он, — один всю жизнь был преступником; но если он внесет сумму денег, он может получить, при самом легком раскаянии, отпущение грехов и вытекающего из них наказания; другой же — достойный человек, который никогда не совершал ничего, кроме простительных грехов; однако если он ничего не даст, прощения ему не будет. Теперь, согласно булле, если эти двое случайно умрут, первый — преступник — попадет прямо на небо, избежав мук чистилища, а второй — праведник — должен будет претерпеть их. Если бы такие индульгенции в самом деле имели силу на небесах, нам следовало бы молить Бога, чтобы против папы была объявлена война, дабы он раскрыл все сокровищницы Церкви!»

«История и памятники [Яна] Гуса» (Hist. et Monum. Hus.), т. I, с. 215 и далее.

КОНТРАСТ

Первоначальное христианство — Христос, Господин.

Папское христианство — папа, Слуга.

«Слуга стал господином».

Читая эти выдержки из сочинений Гуса, нельзя не вспомнить о еще более суровых и острых обличениях Лютера, раздавшихся сто лет спустя против этой кощунственной претензии отпускать грехи за деньги, вызванных поведением гнусного Тецеля, торговца индульгенциями папы Льва X.

§ 30. — Это благородное возражение Гуса на буллы Иоанна XXIII, усилив его расположение и влияние в народе, навлекло на него вражду двора. Король тогда воевал с Ладиславом; его благосклонность, как и у большинства государей, была подчинена его политическим интересам; поэтому он принял буллы и на время лишил Яна Гуса своей поддержки. Прага разделилась тогда между двумя могущественными партиями. Все, кто ожидал милостей от короля или от народа, объявили себя сторонниками булл; к этому времени следует отнести разрыв между Гусом и Штепаном Палечем, влиятельным членом духовенства. Палеч был его другом и учеником; но, будучи так же озабочен продвижением своего состояния, как Гус — успехами истины, он проповедовал в пользу булл и индульгенций.

Эти неудачи, однако, не поколебали решимости Гуса. Он велел вывесить на дверях церквей и монастырей Праги объявление, приглашавшее публику и особенно всех докторов, священников, монахов и ученых выступить и обсудить следующие тезисы: «Могут ли христиане, согласно закону Иисуса Христа, со спокойной совестью одобрять крестовый поход, объявленный папой против Ладислава и его сторонников, и может ли такой крестовый поход послужить к славе Божией, к безопасности христианских народов и к благу королевства Богемского?»

В назначенный день стечение народа было огромно; ректор, встревоженный, пытался, но тщетно, распустить собрание. Доктор канонического права встал и произнес защиту папы и булл; затем, обрушившись на Яна Гуса, он сказал: «Ты священник; ты подчинен папе, который твой духовный отец. Только нечистые птицы марают собственное гнездо; и Хам был проклят за то, что открыл срам своего отца». При этих словах народ зароптал и пришел в сильное волнение. Уже начали лететь камни, когда Ян Гус вмешался и утихомирил бурю. После него к толпе обратился порывистый Иероним Пражский и закончил пламенную речь словами: «Пусть те, кто наши друзья, соединятся с нами; мы с Гусом идем во дворец и покажем всем суетность этих индульгенций».

Иеронима, однако, уговорили не ходить во дворец, но чувства возбужденной толпы унять не удалось. В следующее воскресенье произошло событие, которое довело это возбуждение почти до неукротимого накала. Пронесся слух, что три человека брошены магистратом в тюрьму за то, что выступали с речами против папы и индульгенций. Студенты поднялись; взялись за оружие, и Гус, сопровождаемый народом и учениками, направился к ратуше и потребовал, чтобы жизнь узников была пощажена. Две тысячи человек стояли с оружием на площади. «Возвращайтесь мирно по домам, — крикнул им Ян Гус, — узники помилованы». Толпа криками выразила одобрение и разошлась; но спустя недолгое время из тюрьмы увидели обильно текущую кровь.

Сенаторы избрали самый опасный путь — стремиться внушить страх, сами прежде его обнаружив. Был призван палач, который обезглавил узников, и это их кровь вытекла наружу. При этом зрелище поднялся яростный мятеж. Двери тюрьмы были выломаны, тела сняты и в льняных саванах перенесены под своды Вифлеемской часовни. Там их похоронили с великими почестями, ученики пели хором над их могилой: «Это святые, отдавшие тело свое за Евангелие Божие». Возмущение постепенно охватило всю Богемию, а Ян Гус в своих яростных обличениях папы проявлял мало умеренности. Он нападал в самых резких выражениях на деспотизм и симонию понтифика, равно как на распутство и показную роскошь священников; он отвергал также предания Церкви о постах и воздержании и противопоставлял всякому иному авторитету авторитет Писания.

Папистские доктора Праги составили против него союз и обвинили его в принадлежности к секте арминиан, полагавшихся только на авторитет Писания, а не на авторитет церкви и святых отцов. На это Гус ответил, что по рассматриваемому вопросу он одного мнения со св. Августином, признававшим одно лишь Писание основанием своей веры.

§ 31. — Свидетельство Пьера д'Айи, кардинала Камбре, о подлинной причине недовольства в Богемии, ввиду источника, из которого оно исходит, ценно. «Именно из-за симонийской ереси и прочих беззаконий, творимых при Римском дворе, — сказал он, — в Богемии и Моравии возникли секты, которые распространились от главы на прочие члены в этом королевстве, где публично произносится тысяча вещей, глубоко оскорбительных для папы. Так явные пороки Римского двора смущают католическую веру и портят ее заблуждениями. Конечно, желательно, чтобы эти ереси и их виновники были искоренены во всех тех провинциях; но я не вижу, как этого можно достичь, если Римский двор не будет возвращен к своим древним нравам и похвальным обычаям».

Между тем позорный раскол соперничающих пап продолжался и снабжал сторонников Гуса доводами в борьбе с юрисдикцией папы. «Если мы должны повиноваться, — говорили они, — то кому следует оказывать повиновение? Бальтазар Косса, называемый Иоанном XXIII, находится в Риме; Анджело Коррер, именуемый Григорием XII, — в Римини; Педро де Луна, называющий себя Бенедиктом XIII, — в Арагоне. Если одному из них, в качестве Святейшего Отца, надлежит повиноваться, то как же так, что его нельзя отличить от других, и почему он не начнет с того, чтобы подчинить их?»

§ 32. — Во время второго уединения Яна Гуса в родной деревне Гусинец он издал короткий, но энергичный трактат под названием «Шесть заблуждений». Первое было заблуждением священников, хвалившихся, что в мессе они творят тело Иисуса Христа и являются создателями своего Создателя. Второе состояло в заявлении: «Верую в пап и в святых». Третье — притязание священников на способность отпускать вину и наказание за грех кому им угодно. Четвертое заблуждение — слепое повиновение начальникам, что бы они ни приказывали. Пятое состояло в том, что они не различают по действию справедливое отлучение и несправедливое. И наконец, шестым заблуждением была симония, которую Ян Гус называл ересью и в которой обвинял большую часть духовенства. Эта небольшая работа, направленная в особенности против духовенства, была вывешена на двери Вифлеемской часовни; она с удивительной быстротой разошлась по всей Богемии, и успех ее был огромен. В это же время он написал и трактат о «Мерзости монахов», содержание которого достаточно объясняется его названием, и другой, озаглавленный «Члены Антихриста», — энергичное и бесстрашное разоблачение пороков и беспорядков папы и его двора.

§ 33. — Когда в 1414 г. собрался Констанцский собор, Ян Гус был немедленно вызван на него. Если бы он отказался повиноваться вызову, то, несомненно, как он сам утверждал в Констанце, могущественные бароны Богемии, поддерживавшие его дело, защитили бы его в своих укрепленных замках от ярости его врагов, и даже король Венцеслав не посмел бы выдать его. В таком случае глаза богемского реформатора могли бы постепенно открыться еще полнее на мерзости папства, и картины славной германской Реформации могли бы быть увидены на сто лет раньше времени Лютера. Но, чтобы подготовить путь Реформации, Промысл Божий требовал принести на глазах у всего мира еще одну кровавую жертву — жертву, принесенную вопреки самому торжественному обещанию защиты и безопасности, — чтобы еще полнее показать жестокий и вероломный характер папского антихриста; и такой жертвой суждено было стать Яну Гусу.

Получив вызов, Гус приготовился к отъезду в Констанц. Он получил охранную грамоту (документ, обещающий ему защиту на слове выдавшего) от короля Венцеслава и потребовал такую же от императора Сигизмунда, которую и получил в пути. Этот документ, нарушение которого по совету папистских кардиналов и прелатов в Констанце налагает неизгладимый позор на всех, кто так открыто провозгласил учение, что еретикам верность хранить не надо, столь важен, что я приведу его целиком. Он был составлен в следующих выражениях:* «Сигизмунд, милостью Божией король римлян и т. д., всем духовным и светским князьям и т. д. и всем прочим нашим подданным — привет. Мы с полным благоволением поручаем вам, всем вообще и каждому в особенности, почтенного магистра Иоанна Гуса, бакалавра богословия и магистра свободных искусств, предъявителя сего, направляющегося из Богемии на Констанцский собор, которого мы взяли под наше покровительство и охрану и под покровительство империи, повелевая вам принять его и обходиться с ним благосклонно, снабжая его всем, что будет необходимо для ускорения и обеспечения его пути как водою, так и сушей, ничего не взимая с него и с его людей за въезд или выезд, под каким бы то ни было предлогом; и призывая вас позволить ему СВОБОДНО И БЕЗОПАСНО ПРОХОДИТЬ, ПРЕБЫВАТЬ, ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ И ВОЗВРАЩАТЬСЯ,† снабжая его даже, в случае нужды, добрыми проездными грамотами, из почтения и уважения к Его Императорскому Величеству. Дано в Шпейере, сего 18 октября 1414 г., в третий год нашего правления в Венгрии и в пятый — над римлянами».

Ленфан, «Констанцский собор», т. I, с. 61; Боннешоз, кн. II, гл. I.

«Omnique prorsus impedimento remoto transire, stare, morari, et redire libere permittatis» (т. е. «устранив всякое препятствие, позволяли ему свободно проходить, останавливаться, пребывать и возвращаться»). У Дюпена: «Venir librement et d'en revenir» («свободно приходить и возвращаться»). Подлинник документа см.: «Публичные акты» (Acta publica) у Бзовия, «Анналы», 1414 г., § 17; приведен по-латыни у Гизелера, III, 351, и у Уоддингтона, с. 465.

§ 34. — Несмотря на эти меры предосторожности, бесстрашный и верный реформатор, по-видимому, сомневался, будет ли ему когда-нибудь позволено вернуться живым. Он, вероятно, достаточно знал из прошлой истории Рима, чтобы опасаться, не поколеблются ли его папистские враги нарушить обещание, сколь бы торжественным оно ни было, если оно дано еретику; и потому он «привел в порядок свой дом» и уладил все свои мирские дела, прежде чем покинуть дом, в который, быть может, ему не суждено было вернуться. Он сделал некоторые завещательные распоряжения на случай своей смерти и написал несколько прощальных писем, чрезвычайно интересных тем, что в них явно заметен его рост в благочестии и духовности по мере того, как он все ближе подходил к страданиям мученика и к мученическому венцу.

В одном из этих писем, адресованном его возлюбленным друзьям в Праге, он пишет: «Я отправляюсь, братья мои, с охранной грамотой от короля навстречу моим многочисленным и смертельным врагам. … Я всецело уповаю на всемогущего Бога, на моего Спасителя; я верю, что Он услышит ваши горячие молитвы, что Он вложит свою рассудительность и свою мудрость в мои уста, дабы я мог противостоять им, и что Он даст мне свой Святой Дух, дабы укрепить меня в Его истине, чтобы я мог с мужеством встретить искушения, тюрьму и, если нужно, жестокую смерть. Иисус Христос пострадал за своих возлюбленных; так разве нам удивляться тому, что Он оставил нам свой пример, дабы и мы сами с терпением переносили все ради нашего спасения? Он — Бог, а мы — Его создания; Он — Господь, а мы — Его слуги; Он — владыка мира, а мы — ничтожные смертные, — и все же Он пострадал! Почему же и нам не пострадать, особенно когда страдание для нас — очищение! Итак, возлюбленные, если моя смерть должна послужить Его славе, молитесь, чтобы она пришла скоро и чтобы Он дал мне снести все мои бедствия с твердостью. Но если лучше, чтобы я вернулся к вам, будем молить Бога, чтобы я вернулся незапятнанным, то есть чтобы я не утаил ни единой черты евангельской истины, дабы оставить моим братьям превосходный пример для подражания. Вероятно, поэтому вы никогда более не увидите моего лица в Праге; но если воля всемогущего Бога соизволит возвратить меня вам, тогда будем идти вперед с более твердым сердцем в познании и любви Его закона».

В другом письме, которое Гус написал при отъезде священнику Мартину, своему ученику, он говорит о себе с величайшим смирением. Он обвиняет себя, словно в тяжких проступках, в том, что находил удовольствие в богатой одежде и тратил часы на пустые занятия. Он прибавляет следующие трогательные наставления: «Пусть твой ум занимают слава Божия и спасение душ, а не владение бенефициями и имениями. Берегись украшать свой дом больше, чем свою душу, и прежде всего заботься о здании духовном. Будь благочестив и смирен с бедными и не расточай свое достояние на пиршества. Если ты не исправишь свою жизнь и не откажешься от излишеств, боюсь, что ты будешь сурово наказан, как наказан я сам, — я, который тоже пользовался такими вещами, увлеченный обычаем и смущаемый духом гордыни. Ты знаешь мое учение, ибо получал мои наставления с детских лет; поэтому мне незачем писать тебе дальше. Но заклинаю тебя милосердием Господа нашего не подражать мне ни в одном из тех тщеславных увлечений, в которые ты видел мое падение».

Он заканчивает письмо несколькими завещательными распоряжениями, как бы по завещанию определяя судьбу некоторых принадлежавших ему вещей; а на обороте письма прибавляет пророческую фразу: «Заклинаю тебя, мой друг, не ломать этой печати, пока ты не получишь несомненного известия о том, что я умер». Так ясно, что Бог готовил Своего слугу к страданиям мученичества и к радостям небес.

«История и памятники Иоанна Гуса», т. I, с. 72, письмо I.

Там же, письмо II.

В октябре 1414 года Гус простился со своей Вифлеемской часовней, которую ему не суждено было больше увидеть, и со своими друзьями и учениками. Он оставил позади верного Иеронима, и их расставание не обошлось без волнения. «Дорогой учитель, — сказал ему Иероним, — будь тверд: бесстрашно отстаивай то, что ты написал и проповедовал против гордости, корыстолюбия и прочих пороков церковников, подтверждая это доводами из Священного Писания. Если эта задача станет для тебя слишком тяжкой, если я узнаю, что тебе грозит какая-нибудь опасность, я тотчас поспешу к тебе на помощь».

§ 35. — Вопреки императорской охранной грамоте, и притом позорнейшим образом, почти сразу по прибытии Гуса в Констанц его взяли под стражу по приказу папы и кардиналов и бросили в отвратительную тюрьму. Когда об этом стало известно в Праге, город пришел в волнение. Было немедленно подписано множество протестов. Несколько баронов и могущественных вельмож написали императору настойчивые письма, напомнив ему об охранной грамоте, которую Гус получил от самого Сигизмунда. «Иоанн Гус, — говорили они, — отправился в полной уверенности в гарантии, данной ему в письме Вашего Императорского Величества. Однако теперь мы узнаем, что его схватили, хотя грамота была при нем; и не только схватили, но и бросили в темницу, не уличив и не выслушав. Все здесь, князья и бароны, богатые и бедные, были потрясены, услышав об этом событии. Каждый спрашивает соседа, как мог святой отец столь позорно нарушить священный закон, ясные правила справедливости и, наконец, охранную грамоту Вашего Величества — как мог он, в самом деле, бросить в темницу без всякой вины человека праведного и невинного».

Враги Гуса не менее усердно старались погубить его, чем его защитники — спасти. Они обошли Сигизмунда хитростью и ловко воспользовались его предубеждениями, его слепой набожностью и его рвением к устранению раскола, более заметным по своей горячности, чем по здравости суждения. Они приводили пространные доводы, доказывая, что он вполне вправе не держать слова, данного человеку, обвиненному в ереси; они убеждали его, что он не имел права давать Иоанну Гусу охранную грамоту без согласия собора и что собор, будучи выше императора, может освободить его от его слова. И все же, несмотря на попытки этих папских священников заглушить голос совести Сигизмунда, возмущенной столь низким предательством, император отдал жертву в их власть не без заметного сопротивления.

Это было все равно что выдать беспомощного агнца сонму волков, жаждущих его крови, и потребовались все усилия папистской софистики, чтобы убедить Сигизмунда хотя бы на минуту в том, что подобное нарушение торжественно данного слова дозволено; воспоминание же об этой вероломной выдаче человека, которого он обязался защищать, тревожило и мучило его в последующие годы жизни. Спустя два года после собора, когда он уже не был ослеплен софизмами и увлечен уговорами злейших врагов Гуса, император писал богемским баронам в следующих выражениях: «Я не в силах выразить, как сильно я был огорчен его несчастьем. Энергичные меры, которые я принял в его пользу, всем хорошо известны: я дошел до того, что несколько раз в гневе покидал собрание и даже однажды выехал из города; тогда отцы собора послали сказать мне, что, если я стану препятствовать ходу их правосудия, им нечего делать в Констанце. Поэтому я решил воздержаться от дальнейшего вмешательства: ведь если бы я и далее принимал участие в судьбе Иоанна Гуса, собор был бы распущен».

Кохлей, кн. IV.

§ 36. — Было бы утомительно пересказывать подробности различных заседаний, на которых Гус предстал перед собором: обвинения, выдвинутые против него, учения, которые он будто бы проповедовал (одни из них он отрицал, другие защищал), жестокие оскорбления, брань и издевательства, которым подвергали его гонители, и кротость, а вместе с тем твердость и святую смелость, с какими он держался на протяжении всего разбирательства. Все его письма и все свидетельства современных писателей доказывают, что в этот последний период жизни его ангельская кротость и покорность были так же неизменны, как и его несчастья. Если прежде негодование накладывало на некоторые его поступки и сочинения печать излишней резкости или горечи, то теперь эти недостатки уступили место противоположным добродетелям, и благодаря освящающей силе Святого Духа он никогда еще не был так достоин венца бессмертия на небесах, как в тот миг, когда его враги готовили ему мученичество на земле.

Никто никогда не являл веры, более исполненной надежды и благодарности, среди испытаний, в которых люди плотские видели бы лишь поводы для плача и отчаяния. «Это слово нашего Спасителя, — говорил он, — для меня великий источник утешения: „Благословенны вы, когда люди будут ненавидеть вас, и когда они отделят вас от своего общества и будут поносить вас и извергнут имя ваше, как злое, за Сына человеческого. Радуйтесь в тот день, и прыгайте от радости: ибо, вот, велика ваша награда на небе: ибо подобным образом поступали с пророками отцы их.“» (Лк. 6:22–23).

§ 37. — Его осуждение и лишение сана. — Но поспешим к описанию его осуждения и мученической смерти. 6 июля он в последний раз предстал перед собором на пятнадцатом общем заседании, чтобы выслушать приговор. Присутствовали император и все князья империи, и отовсюду собралась огромная толпа, чтобы увидеть это печальное зрелище. Когда Гус прибыл, совершалась месса, и его продержали снаружи, пока она не закончилась, чтобы святые тайны не были осквернены присутствием столь великого еретика. Посреди церкви был воздвигнут высокий стол, и на нем были разложены священнические облачения, в которые Иоанн Гус должен был быть облачен, чтобы затем быть их лишенным. Ему велели сесть перед этим столом на скамеечку, достаточно высокую, чтобы его мог видеть каждый.

Папский епископ Лоди произнес свирепую и кровожадную речь на текст из Послания к Римлянам (6:6): «чтобы уничтожено было тело греха», и закончил ее следующими словами, обращенными к Сигизмунду: «Искореняйте ереси и заблуждения и прежде всего», — тут он указал на Иоанна Гуса, — «этого упорного еретика. Это святое дело, славный государь, и оно отведено именно вам, кому дана власть правосудия. Сразите же столь великих врагов веры, чтобы хвала вам исходила из уст младенцев и слава ваша была вечной. Да соизволит Иисус Христос, благословенный вовеки, даровать вам эту милость».

§ 38. — Затем были зачитаны статьи из сочинений Гуса; святой мученик несколько раз пытался ответить на них, но ему не давали, поднимая шум и крик, лишь бы он не мог говорить. Среди прочих нелепых обвинений его обвинили в том, что он выдавал себя за четвертое лицо Троицы. На это он ответил, громко прочитав Афанасьевский, или троический, символ веры. Его апелляцию к Иисусу Христу, о которой говорилось на с. 390, также поставили ему в вину как тяжкое преступление. Он, однако, повторил ее и утверждал, что это справедливый и должный поступок, основанный на примере самого Иисуса Христа. «Смотри! — воскликнул он, сложив руки и воздев их к небу. — Смотри, о благейший Иисусе, как твой собор осуждает то, что ты сам и повелел, и совершил, когда, будучи подавлен твоими врагами, ты вверил свое дело в руки Бога, Отца твоего, оставив нам пример, чтобы и мы против притеснения прибегали к суду Божию, праведнейшего Судии! Да, — продолжал он, обращаясь к собранию, — я утверждал и все еще утверждаю, что нельзя обратиться с апелляцией надежнее, чем к Иисусу Христу, ибо ОН не может быть ни подкуплен дарами, ни обманут ложными свидетелями, ни введен в заблуждение никакой уловкой».

Когда его обвинили в том, что он пренебрег отлучением, наложенным папой, он заметил: «Я не пренебрегал им; но так как я не считал его законным, то продолжал исполнять обязанности моего священства. Я посылал своих поверенных в Рим, где их бросили в тюрьму, дурно с ними обращались и изгнали. Вот почему я по собственной воле решил явиться на этот собор под публичной защитой и честным словом присутствующего здесь императора». В тот миг, когда Гус произносил эти слова, он пристально смотрел на императора Сигизмунда, и нас не удивляет известие историка о том, что густой румянец стыда залил лицо Сигизмунда. Именно на это обстоятельство намекнул в следующем веке император Карл V, когда некие достойные преемники папистских лисиц Констанца убеждали его приказать арестовать Лютера на Вормсском рейхстаге, несмотря на данную тому охранную грамоту, и услышали в ответ: «Нет, я не хотел бы краснеть, как Сигизмунд».

См. Лянфан, т. I, с. 422.

§ 39. — Выслушав приговор, Гус упал на колени и сказал: «Господи Иисусе, прости моих врагов! Ты знаешь, что они ложно обвинили меня, что они прибегли против меня к лжесвидетельству и подлой клевете; прости их по Твоему бесконечному милосердию!» Затем началась мучительная церемония лишения сана. Епископы облачили Иоанна Гуса в священнические одежды и вложили ему в руку его потир, как будто он собирался служить мессу. Взяв альбу, он сказал: «Господь наш Иисус Христос был облачен в белую одежду в знак поругания, когда Ирод велел отвести Его к Пилату». Когда он был так облачен, прелат вновь призвал его отречься ради спасения и чести, но он громко объявил, обернувшись к народу, что остережется соблазнять и вводить в заблуждение верующих лицемерным отречением.

«Как мог бы я, — сказал он, — после этого поднять лицо к небу! Как мог бы я вынести взгляды людей, которых я наставлял, если бы по моей вине то, что они теперь считают несомненным, стало предметом сомнения, если бы своим примером я породил смятение и тревогу в стольких душах, стольких совестях, которые я наполнил чистым учением Христова Евангелия и которые укрепил против козней дьявола! Нет! Нет! Никогда не скажут, что я предпочел безопасность этого жалкого тела, обреченного ныне на смерть, их вечному спасению!» Тогда епископы велели ему сойти с места и взяли из его рук потир, говоря: «О проклятый Иуда! Отвергнув советы мира, ты примкнул к совету иудеев; мы отнимаем у тебя эту чашу, наполненную кровью Иисуса Христа!» Затем с него одно за другим сняли облачения, и над каждым из них епископы произносили какие-нибудь проклятия.

Когда, наконец, понадобилось стереть следы тонзуры, между ними вспыхнул спор, чем это делать — бритвой или ножницами. «Смотрите, — сказал Иоанн Гус, повернувшись к императору, — хотя все они одинаково жестоки, они не могут сойтись даже в том, каким способом осуществлять эту жестокость». На его голову возложили венец, или род пирамидальной митры, на которой были нарисованы устрашающие изображения демонов с надписью «Архиеретик», и когда он был так одет, прелаты предали его душу дьяволам: «Душу твою поручаем дьяволам». Иоанн Гус, однако, поручил свой дух Богу и громко сказал: «С радостью ношу я этот венец позора ради любви к Тому, Кто носил терновый венец».

§ 40. — Его мученическая смерть. — Тогда Церковь отказалась от всяких прав на него, объявила его мирянином и как такового передала светской власти, чтобы она отвела его к месту казни. По приказу Сигизмунда Иоанн Гус был передан курфюрстом Пфальцским, имперским викарием, верховному магистрату Констанца, который, в свою очередь, предоставил его служителям правосудия. Он шел к месту казни между четырьмя городскими стражниками. По прибытии на место сожжения Гус опустился на колени и прочел несколько покаянных псалмов. Некоторые из людей, слыша, как горячо он молится, говорили вслух: «Мы не знаем, в чем преступление этого человека, но он возносит превосходнейшие молитвы». Когда он захотел обратиться к толпе по-немецки, курфюрст Пфальцский воспротивился этому и приказал немедленно сжечь его. «Господи Иисусе! — воскликнул Иоанн Гус. — Я постараюсь со смирением претерпеть эту ужасную смерть, назначенную мне за Твое Евангелие, — прости всех моих врагов».

Пока он так молился, подняв глаза к небу, бумажный венец упал; он улыбнулся, но солдаты водрузили его обратно на голову, чтобы, как они заявили, он сгорел вместе с дьяволами, которым повиновался.

Получив разрешение заговорить со своими стражами, он поблагодарил их за хорошее обращение. «Братья мои, — сказал он, — знайте, что я твердо верю в моего Спасителя: во имя Его я страдаю, и в этот самый день пойду царствовать с Ним!» Затем его тело обвязали ремнями и прочно привязали к столбу, глубоко вбитому в землю. Когда он был так закреплен, некоторые возразили против того, что его лицо обращено на восток, говоря, что этого не должно быть, ибо он еретик. Тогда его отвязали и привязали снова, лицом на запад. Голову его прижали вплотную к дереву цепью, покрытой сажей; вид этой цепи навел его на благочестивые размышления о позоре страданий нашего Спасителя.

Затем вокруг и под его ногами сложили вязанки хвороста, а вокруг него навалили много соломы. Когда все приготовления были окончены, курфюрст Пфальцский в сопровождении графа Оппенгейма, маршала империи, подошел к нему и в последний раз посоветовал ему отречься. Но он, подняв глаза к небу, сказал громким голосом: «Призываю Бога в свидетели, что я никогда не учил и не писал того, что возводят на меня эти лжесвидетели; мои проповеди, мои книги, мои сочинения — все было сделано с единственной целью избавить души от тирании греха, и потому с величайшей радостью я скреплю своей кровью истину, которую я преподавал, писал и проповедовал и которая подтверждена божественным законом и святыми отцами».

Курфюрст и маршал отошли, и костер был подожжен! «Иисусе, Сыне Бога живого, — воскликнул Иоанн Гус, — помилуй меня!» Он молился и пел гимн среди своих мучений, но вскоре поднялся ветер, и его голос заглушил рев пламени. Еще некоторое время было видно, как он шевелит головой и губами, словно все еще молясь, а затем он отдал дух. Его облачения сгорели вместе с ним, а палачи разорвали на куски остатки его тела и бросили их обратно в погребальный костер, пока огонь не поглотил все без остатка; затем пепел собрали и бросили в Рейн; и как было сказано об Уиклифе, так можно сказать и о святом мученике Богемии, что рассеяние его пепла в реке и в океане есть образ последующего распространения тех истин, ради которых он претерпел мученические страдания и стяжал мученический венец. (См. гравюру.)

Глава 4. Иероним Пражский на Констанцском соборе. Его осуждение и мученическая смерть

§ 41. — Узнав о заключении Гуса и об угрожающей ему опасности, его верный друг Иероним вспомнил обещание, которое дал ему при отъезде из Праги, и приготовился его исполнить. Он отправился в Констанц без охранной грамоты, в сопровождении одного-единственного ученика, решив предстать перед собором и защитить дело своего друга. В этот город он прибыл 4 апреля и, смешавшись с толпой незнакомым, услышал роковые вести. Говорили, что Иоанна Гуса не допустят в присутствие собора, что его будут судить и осудят тайно и что из темницы он выйдет только на казнь. Иеронима охватила тревога, и он решил, что все потеряно. Им овладел сильный страх, и он бежал так же внезапно, как и явился.

На печальном пути в Богемию он остановился в Юберлингене и написал императору с просьбой об охранной грамоте, но тщетно. Собор выдал грамоту, однако в таких выражениях, что она оказалась бесполезной. Она содержала следующее довольно любопытное заверение в защите: «Поскольку нет у нас ничего ближе к сердцу, чем ловить лисиц, опустошающих виноградник Господа Саваофа, мы настоящим вызываем вас предстать перед нами как лицо подозреваемое и обвиняемое в том, что вы опрометчиво выдвигали некоторые заблуждения; и повелеваем вам явиться сюда в течение двух недель со дня этого вызова, чтобы ответить, как вы сами предлагали, на первом заседании, которое состоится после вашего прибытия. С этой целью и для того, чтобы оградить вас от какого-либо насилия, мы настоящим даем вам полную охранную грамоту, насколько это в нашей власти, всегда за исключением требований закона и с тем, чтобы православная вера этому ни в чем не препятствовала; удостоверяя вам к тому же, что явитесь ли вы в указанный срок или нет, собор сам или через своих уполномоченных начнет против вас дело, как только срок истечет».

Иероним с тяжелым сердцем продолжал путь домой, но был схвачен в Шварцвальде и доставлен обратно в Констанц, куда его ввезли на телеге, обремененного цепями и окруженного стражей из солдат.

«Итак, он прибыл, посаженный на повозку, скованный длинными, звенящими цепями». (Лейпцигская рукопись; Фон дер Харт, т. IV, с. 216.)

§ 42. — В таком жалком состоянии его отвели в дом курфюрста, где продержали до тех пор, пока он не предстал публично перед общим собранием членов собора. При первом его появлении перед собором несколько членов яростно набросились на него, а его попытки ответить на обвинения заглушались неистовыми криками: «В огонь его! В огонь!» Его отвели обратно в отвратительную темницу, заковали в самых мучительных позах и кормили хлебом и водой.

Шесть месяцев ему давали чахнуть в цепях, ни одна строгость не была ему пощажена в зловонном подземелье, и ноги его уже были покрыты неизлечимыми язвами. Надеялись, что столь долгие и тяжкие страдания сломят его душу и подавят его мужество. Жестокие гонители рассчитывали, что дух его укрощен страшной расправой собора над Гусом. Его вывели из тюрьмы и потребовали под страхом сожжения отречься от своих заблуждений и подписаться под справедливостью смерти Иоанна Гуса. Человеческая слабость взяла верх: Иероним испугался и подписал бумагу, в которой подчинялся собору и одобрял все его деяния. Это отречение Иеронима самими содержащимися в нем оговорками показывает, чего оно должно было стоить несчастному, согласившемуся на него.

Он, правда, подписался под осуждением положений Уиклифа и Иоанна Гуса, но заявил, что не намерен наносить ущерб святым истинам, которым учили эти два человека; а о Гусе в особенности объявил, что любил его с самых нежных лет и всегда был готов защищать его от всех и каждого за мягкость его речи и добрые наставления, какие тот давал народу. Нельзя не скорбеть о том, что слабость природы и страх перед самой ужасной и мучительной из смертей побудили Иеронима отречься от своих взглядов и сделать вид, будто он осуждает то, что в сердце своем одобрял; но прежде чем решаться строго порицать его, нам следует поставить себя на его место и спросить себя, проявили ли бы мы больше мужества и стойкости.

§ 43. — Затем Иеронима отвели обратно в тюрьму, но обращались с ним мягче. Однако его условное отречение не удовлетворило некоторых членов собора, которые, подобно тигру, у которого вкус человеческой плоти обострил аппетит, жаждали крови Иеронима. Преследуемый мученик понял тогда, что для спасения жизни ему пришлось бы погрузиться еще глубже в клятвопреступление. Негодование вернуло ему силы, любовь к истине взяла верх над любовью к жизни, и он тотчас принял героическое решение. Он решил смело защищать свои взгляды и последовать за замученным Гусом в пламя. 23 мая 1416 г., снова представ перед жестокими судьями, он отказался от прежнего отречения и отстаивал свои взгляды и взгляды Иоанна Гуса с ученостью, силой доводов и красноречием, поистине изумившими даже его врагов.

Говоря о своем замученном соратнике и брате, он громко воскликнул перед всем собором: «Я знал Иоанна Гуса с детства, и никогда в нем не было ничего дурного. Это был превосходнейший человек, справедливый и святой; его осудили вопреки его невинности; он вознесся на небо, как Илия, посреди пламени, и оттуда призовет своих судей на грозный суд Христов. Я тоже готов умереть: я не отступлю перед мучениями, приготовленными мне моими врагами и лжесвидетелями, которым придется однажды дать отчет в своих обманах перед великим Богом, которого ничто не может ввести в заблуждение. Из всех грехов, — добавил он, — какие я совершил с юности, ни один не тяготит так мою душу и не причиняет мне столь острого раскаяния, как тот, который я совершил в этом роковом месте, когда одобрил несправедливый приговор, вынесенный Уиклифу и святому мученику Иоанну Гусу, моему учителю и моему другу. Да, я признаю это от всего сердца и с ужасом заявляю, что позорно дрогнул, когда из страха смерти осудил их учение. Поэтому я умоляю и заклинаю Всемогущего Бога соизволить простить мне мои грехи и этот грех в особенности, самый тяжкий из всех, согласно обещанию, которое он нам дал: „Я не хочу смерти грешника, но чтобы он обратился от пути своего и жив был“».

Затем, подняв руку и указывая на судей, он воскликнул таким тоном, от которого они, должно быть, содрогнулись на своих местах: «Вы осудили Уиклифа и Иоанна Гуса не за то, что они поколебали учение Церкви, а только потому, что они заклеймили позором соблазны, исходившие от духовенства, его пышность, его гордыню и все пороки прелатов и священников. То, что они утверждали и что неопровержимо, думаю и объявляю и я, подобно им».

В длинном и интересном письме ученого римского католика Поджо, флорентийского историка и некогда секретаря папы Иоанна XXIII, он пишет следующее: «Достойно внимания, что после столь долгого заключения в месте, где ему было совершенно невозможно ни читать, ни даже видеть, и где постоянная тревога духа вполне могла бы лишить памяти всякого другого, он все же сумел привести в подтверждение своих взглядов столько свидетельств и ученых мнений величайших докторов, что можно было бы подумать, будто все это время он провел в полном покое и на полной свободе для занятий».

§ 44. — Когда героического мученика перебили возгласы судей, дрожавших от ярости и спрашивавших: «К чему еще доказательства? Прочь упорнейшего из еретиков!», — Иероним с благородным достоинством в осанке и красноречием речи воскликнул далее: «Неужели вы думаете, что я боюсь умереть? Целый год вы держали меня в ужасном подземелье, страшнее самой смерти. Вы обращались со мной более жестоко, чем с турком, евреем или язычником, и плоть моя буквально сгнила на моих костях, пока я был жив; и все же я не жалуюсь, ибо жалобы не к лицу человеку мужественному и твердому духом; но я не могу не выразить изумления перед такой ученой жестокостью по отношению к христианину».

«Его голос, — замечает знаменитый романист Поджо в упомянутом в предыдущей сноске замечательном письме, — был трогателен, ясен и звучен; жесты его были полны достоинства и убедительности, выражал ли он негодование или вызывал в слушателях жалость, которой, впрочем, он, по-видимому, не просил и не желал. Он стоял там, посреди всех, бледный лицом, но с бесстрашным сердцем, презирая смерть и идя ей навстречу. Его постоянно перебивали, на него нападали и его мучили многие, но он отвечал на все и отомстил им, одних заставив покраснеть, других замолчать и возвышаясь над всеми их криками. Порой он горячо умолял, а порой решительно требовал позволить ему свободно говорить, призывая собрание выслушать того, чей голос вскоре умолкнет навеки».

Все это письмо, занимающее шесть страниц в формате кварто и являющееся благородным свидетельством учености, красноречия и мужества мученика, тем более что исходит от очевидца и романиста, можно найти у Ленфана, т. I, с. 594–599.

§ 45. — Перед вынесением приговора Иеронима вновь отправили в тюрьму, и там его посетили несколько кардиналов и епископов, пораженных его удивительным красноречием и способностями. Кардинал Флорентийский снова убеждал его отречься и спасти свою жизнь. «Единственная милость, которой я требую, — ответил Иероним, — и которой я всегда требовал, — это чтобы меня убедили Священным Писанием. Это тело, перенесшее в моих цепях такие страшные мучения, сумеет также вынести смерть на костре за Иисуса Христа». «А каким образом, — спросил кардинал, — вы желаете быть наставленным?» «Святыми писаниями, которые суть наш светоч», — была выразительная реплика Иеронима.

«Как! — сказал кардинал. — Неужели обо всем надо судить по Священному Писанию? Кто может постичь его вполне? И разве в конце концов не придется обратиться к отцам Церкви, чтобы они его истолковали?» «Что я слышу! — воскликнул Иероним. — Неужели слово Божие будет объявлено обманчивым? И неужели его не следует слушать? Разве предания человеческие достойнее веры, чем святое Евангелие нашего Спасителя? Павел не призывал священников слушать стариков и предания, а сказал: „Священные Писания умудрят вас“. О Священное Писание, вдохновленное Духом Святым! Люди уже ценят тебя меньше, чем то, что сами выдумывают каждый день! Я прожил достаточно. Великий Боже! Прими мою жизнь, Ты, Который можешь возвратить ее мне!» «Еретик! — сказал кардинал, глядя на него с гневом. — Я раскаиваюсь, что так долго убеждал тебя. Вижу, что тобой движет дьявол».

«Вижу, что тобою движет дьявол». (Теобальд, «Гуситская война», гл. XXIV, с. 60.)

§ 46. — 30 мая Иеронима привели на собор для вынесения приговора. Епископ Лодийский взошел на кафедру и произнес, как и при приговоре Гусу, еще одну в высшей степени свирепую проповедь, из которой достаточно привести краткий отрывок, обращенный к мученику. «Но с тобой, который виновнее Ария, Савеллия и Нестория, с тобой, заразившим всю Европу ядом ереси, обошлись с великим снисхождением. Тебя держали в тюрьме только по необходимости; против тебя выслушивались одни лишь почтенные свидетели, а пытка не применялась, что было большой ошибкой. О, если бы тебя подвергли пытке! В мучениях ты отрекся бы от своих заблуждений, и страдание открыло бы тебе глаза, которые твое преступление держало закрытыми».

Краткое изложение этой проповеди, ярко показывающее неизменно гонительский дух папства, см. у Ленфана, т. I, с. 588–589.

По окончании этой папистской проповеди Иероним взошел на скамью и вновь громким голосом выразил отвращение к своему прежнему малодушию, к тому, что ради спасения жизни одобрил бесчеловечный приговор Гусу. «Я дал на это согласие, — сказал он, — лишь из страха быть сожженным, из боязни этого ужасного наказания. Я беру назад это преступное признание и вновь заявляю, что солгал, как негодяй, отрекшись от учения Уиклифа и Иоанна Гуса и одобрив смерть столь святого и праведного человека».

Затем был прочитан приговор Иерониму, который Ленфан приводит так: «Господь наш Иисус Христос, будучи истинной лозой, в которой Отец есть виноградарь, сказал ученикам своим, что отсечет все ветви, не приносящие в нем плода. Посему священный Констанцский собор, повинуясь повелению верховного учителя, получив сведения не только из общественной молвы, но и в результате точного расследования дела, что Иероним Пражский, магистр свободных искусств, мирянин, утверждал некоторые ошибочные и еретические положения, которых держались Иоанн Уиклиф и Иоанн Гус и которые осуждены не только святыми отцами, но и этим священным собором; и что, публично отказавшись от названных ересей, осудив память как Уиклифа, так и Гуса и поклявшись пребывать в католическом учении, он через несколько дней вернулся, подобно псу, к своей блевотине; и что для распространения пагубного яда, который он таил в сердце, он потребовал публичного слушания; и что, добившись его, он объявил на полном соборе, будто виновен в великом беззаконии и весьма злой лжи, согласившись на осуждение Уиклифа и Иоанна Гуса, и что навсегда отменяет названное отречение, хотя заявлял, что держится веры Католической церкви в отношении таинства алтаря и пресуществления: по этим причинам священный собор постановил и повелел, чтобы названный Иероним был отброшен, как сгнившая иссохшая ветвь, и объявляет его еретиком, рецидивистом, отлученным, проклятым и как такового осуждает».

§ 47. — После этого Иеронима передали светской власти для сожжения. Принесли высокий бумажный венец, на котором были нарисованы бесы в пламени. Увидев его, Иероним бросил свою шапку на землю среди прелатов и, взяв венец в руки, сам возложил его на свою голову, повторив слова, произнесенные Иоанном Гусом: «Иисус Христос, умерший за меня, грешника, носил терновый венец. Я охотно буду носить этот ради Него». Тогда солдаты схватили его и повели на смерть. Когда он пришел к тому самому столбу, к которому был привязан Гус, мученик упал на колени, чтобы молиться, но палачи подняли его; и, пока он продолжал молиться, они привязали его к столбу веревками и цепями и нагромоздили вокруг него поленья и множество соломы.

Иероним запел гимн «Salve, festa dies, toto venerabilis aevo» («Радуйся, праздничный день, чтимый во все века») и так далее. Затем он прочел Символ веры и, обратившись к народу, воскликнул: «Этот Символ, который я только что пропел, есть мое подлинное исповедание веры; итак, я умираю лишь за то, что не согласился признать Иоанна Гуса справедливо осужденным. Заявляю, что всегда видел в нем истинного проповедника Евангелия». Когда поленья поднялись вровень с его головой, на костер бросили его одежды, и когда палач, чтобы его не увидели, стал поджигать груду сзади, Иероним сказал: «Выходи смело, подноси огонь перед моим лицом. Если бы я боялся, меня бы здесь не было».

Когда костер занялся, он громко произнес: «Господи, в руки Твои предаю дух мой!» Уже ощущая жар пламени, он, как слышали, воскликнул по-чешски: «Господи, Отец Всемогущий, помилуй меня и прости мне грехи мои; ибо Ты знаешь, что я всегда любил Твою истину!» Голос его вскоре потерялся, но по быстрому движению губ было ясно, что он продолжал молиться. Наконец, когда он перестал жить, все, что ему принадлежало, — постель, шапку, башмаки и т. д., — принесли из тюрьмы и бросили в огонь, где все это обратилось в пепел вместе с ним самим. Затем этот пепел собрали и бросили в Рейн, как это было сделано и с Иоанном Гусом. Надеялись таким способом лишить последователей этих двух святых мучеников всякой вещи, которая могла бы в их руках стать предметом почитания; вплоть до последней частицы их тел и одежд все было уничтожено; но самую землю там, где стоял их столб, выкопали, и землю, на которой они приняли страдания, увезли в Богемию и хранили с благоговейной заботой как драгоценнейшую и бесценную память об этих святых людях.

§ 48. — Комментировать эти ужасные примеры жестокости и вероломства папства нет надобности. Простые факты говорят красноречивее всего и никогда не должны быть забыты, пока в отношении этого папистского Вавилона, в котором «найдена была кровь пророков, и святых», могучий ангел пророчества не провозгласит: Пал, пал Вавилон великий (Откр. 18:2, 24.) Нет исторического факта, который современные романисты так старались бы скрыть, затемнить или отрицать, как этот хорошо известный акт вероломства Констанцского собора, заключившего в тюрьму и осудившего Гуса вопреки охранной грамоте императора, а также их собственные усилия примирить совесть Сигизмунда с этим низким и вероломным поступком. Этому нечего удивляться. Едва ли найдется в истории этой отступнической церкви факт, который бросал бы на нее более несмываемый позор, и, к счастью для дела истины, нет ни одного факта, который опирался бы на более неопровержимые свидетельства.

Тем не менее, поскольку принцип, которым руководствуются паписты, состоит в том, что обманы благочестивы, а ложь свята, когда совершается на благо Церкви, мы, разумеется, ожидаем, что там, где доказательства, как полагают, не под рукой, факт будет отрицаться. Чтобы представить эти доказательства, ниже приводятся в подлиннике и в переводе постановления собора, принятые после сожжения Гуса, чтобы заглушить общественный ропот против вероломства собора. Автору неизвестно, чтобы подлинник этих памятных постановлений, закрепляющих как положение римской церкви доктрину о том, что еретикам нельзя держать слова, можно было найти где-либо, кроме редкого, объемистого и дорогого труда Ленфана. Они должны быть известны всем и потому переписываются здесь.

§ 49. — Первое из этих постановлений касается действительности охранных грамот вообще, выдаваемых еретикам светскими государями. Оно гласит так:

«Настоящий священный собор объявляет, что никакая охранная грамота, предоставленная императором, королями и другими светскими государями еретикам или лицам, обвиненным в ереси, в надежде исправить их от заблуждений, какими бы узами они себя ни связали, не должна наносить никакого ущерба католической вере или церковной юрисдикции и не может и не должна препятствовать тому, чтобы такие лица были допрошены, судимы и наказаны, как потребует справедливость, если эти еретики откажутся отречься от своих заблуждений, даже если они прибыли на место суда, положившись лишь на охранную грамоту, без которой они бы туда не явились. И лицо, обещавшее им безопасность, В ЭТОМ СЛУЧАЕ НЕ ОБЯЗАНО ДЕРЖАТЬ СВОЕ ОБЕЩАНИЕ, какими бы узами оно ни было связано, ибо оно сделало все, что было в его власти».

Второе из этих постановлений, пожалуй, еще ценнее. Оно касается охранной грамоты Иоанна Гуса в частности:

«Поскольку есть некоторые лица, либо дурно настроенные, либо излишне мудрые сверх меры, которые тайно и публично порочат не только императора, но и священный собор, говоря или намекая, будто охранная грамота, данная Иоанну Гусу, архиеретику проклятой памяти, была подло нарушена вопреки всем правилам чести и справедливости, тогда как названный Иоанн Гус, упорно нападая на католическую веру так, как он это делал, сам лишил себя всякой охранной грамоты и привилегии и тогда как по естественному, божественному и человеческому праву никакое обещание и никакое слово не должны были соблюдаться по отношению к нему в ущерб католической вере, — священный собор настоящим объявляет, что названный император в отношении Иоанна Гуса сделал то, что мог и должен был сделать, несмотря на его охранную грамоту; и запрещает всем верным вообще и каждому из них в частности, какого бы достоинства, степени, превосходства, состояния, положения или пола они ни были, каким-либо образом злословить либо о соборе, либо о короле по поводу того, что произошло с Иоанном Гусом, под страхом быть без снисхождения наказанными как покровители ереси и лица, виновные в оскорблении величества». (Подлинник этих постановлений см. у Ленфана, т. II, с. 491; его перевод, который здесь принят, — т. I, с. 514.)

§ 50. — Отвратительная доктрина, столь бесстыдно провозглашенная, что еретикам нельзя держать слова, еще выразительнее была высказана и предписана папой Мартином V, обязанным своим возвышением Констанцскому собору. В булле, адресованной в 1421 г. Александру, герцогу Литовскому, который, по-видимому, считал себя связанным каким-то обещанием не преследовать еретиков, папа говорит ему так ясно, как только могут выразить слова, что если тот обещал взять их под защиту, «он совершил бы смертный грех, ЕСЛИ БЫ ДЕРЖАЛ СЛОВО ПЕРЕД ЕРЕТИКАМИ, САМИМИ НАРУШАЮЩИМИ СВЯТУЮ ВЕРУ, ибо между верующим и неверующим не может быть никакого общения». Привожу эти слова папы Мартина, не допускающие двух толкований, прямо в тексте, а не в примечании, чтобы они не ускользнули от внимания читателя: «Если ты, будучи каким-либо образом склонен к тому, обещал взять их под защиту, знай, что ТЫ НЕ МОГ ДАТЬ СЛОВО ЕРЕТИКАМ, НАРУШИТЕЛЯМ СВЯТОЙ ВЕРЫ, и потому согрешишь смертно, если сдержишь его; ибо между верным и неверным не может быть никакого общения». Это опубликовано Кохлеем, пристрастным католиком (кн. V, с. 212).

Лучше всего закончить эту тему, приведя справедливые замечания декана Уоддингтона относительно акта ужасного убийства и вероломства, совершенного собором и описанного выше. Перечислив различные деяния собора, он продолжает: «Но нам еще предстоит описать самый произвольный и несправедливый поступок того же собрания. Святые отцы, как следует напомнить, собрались для реформации Церкви. Это слово постоянно было у них на устах, и они с неумолимой горячностью обличали некоторые пороки собственной системы. Среди них находились двое людей учености, дарования, честности и благочестия, которые вверили свою личную безопасность слову собора, Иоанн Гус и Иероним Пражский, и эти двое были реформаторами. Но случилось так, что они иначе смотрели на состояние и нужды Церкви, и тогда как самые смелые замыслы мудрейших из православных ограничивались вопросами патроната, дисциплины и обрядов, руки двух чехов нащупали более глубокую рану: они оспаривали если не чистоту вероучения, то по меньшей мере духовное всемогущество Церкви. Эти дерзкие новаторы перешли черту, отделявшую реформацию от ереси, — и получили свое воздаяние. В поднявшемся против них крике все партии слились как один голос: разделенное по всем другим вопросам, спорящее обо всех других принципах, великое вселенское собрание было едино, от самого Жерсона до последнего итальянского папского прислужника, в общем отвращении к ереси и в неумолимой ярости против ее виновников. Этих почтенных мучеников заключили в тюрьму, привлекли к суду, осудили и затем по повелению и в присутствии величественного сената Церкви, низлагателя пап, искоренителя порчи, реформатора святого общения Христова, — их намеренно отдали на сожжение. ЕСТЬ ЛИ В ОБАГРЕННЫХ КРОВЬЮ ЛЕТОПИСЯХ ПАП КАКОЙ-ЛИБО ПОСТУПОК, БОЛЕЕ ГНУСНЫЙ И БЕЗЖАЛОСТНЫЙ, ЧЕМ ЭТОТ? ... Более того. Вина убийства усугублялась вероломством; и для оправдания этого последнего преступления (ибо первое, опираясь на установленные принципы Церкви, не нуждалось в извинении) они добавили к этим принципам еще один, не менее гнусный, чем любой из уже признанных, — „что никакая вера и никакое обещание, по ЕСТЕСТВЕННОМУ, БОЖЕСТВЕННОМУ ИЛИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОМУ ПРАВУ, не должны соблюдаться в ущерб католической религии!“» Мистер Уоддингтон добавляет важный факт: «Это правило проистекало не из каприза произвольного лица, например папы, — тогда оно едва ли заслуживало бы нашего серьезного внимания, — но из обдуманного решения весьма многочисленного собрания, воплощавшего почти всю ученость, мудрость и умеренность Римско-католической церкви».

«Поскольку названный Иоанн Гус, упорно нападая на православную веру, сам лишил себя всякой охранной грамоты и привилегии и никакое слово или обещание по естественному, божественному или человеческому праву не должно соблюдаться в ущерб католической вере, посему названный священный собор объявляет» и т. д. Эти слова цитируются Галламом («Средние века», гл. VII) без сомнения в их подлинности, а также Фон дер Хардтом в его ценном собрании подлинных документов (т. IV, с. 521) без какого-либо выражения сомнения.

Уоддингтон, «История Церкви», с. 458.

Мартин, епископ, раб рабов Божиих, в вечную память об этом великом событии и по просьбе священного собора настоящим распускаем его, предоставляя каждому из его членов свободу возвратиться домой. Властью всемогущего Бога и блаженных апостолов, св. Петра и св. Павла, а также нашей собственной мы даруем всем, кто присутствовал на этом соборе, полное и совершенное отпущение грехов, один раз в течение жизни, так что каждый из них может пользоваться благами этого отпущения в течение двух месяцев после того, как оно станет ему известно. Ту же милость мы даруем им в час смерти (in articulo mortis), как им самим, так и их слугам, но при том условии, что ради этого отпущения при кончине они будут поститься по всем пятницам в течение года, если только их не удержит законное препятствие; в этом случае они совершат другие благочестивые дела. По истечении второго года они будут поститься по пятницам до конца своей жизни. [...] Если же кто-либо дерзко воспротивится этому отпущению и этой милости, которую мы даруем, пусть знает, что он тем самым навлечет на себя гнев всемогущего Бога и блаженных апостолов Павла и Петра».

По рукописям, хранящимся в Венеции, у фон дер Хардта, т. IV.

§ 52. — Так этот многочисленный собор, состоявший из кардиналов, архиепископов и аббатов, не считая папы и императора, провел около трех с половиной лет в славных трудах: низложил трех духовных тиранов, чтобы освободить место для четвертого, издал постановление, запрещающее мирянам причащаться из чаши, и сжег тела двух живых еретиков и истлевшие кости одного мертвого.

Канон, лишавший всех, кроме духовенства, причастия из чаши при евхаристии, гласил так: «Священный собор, желая позаботиться о вечном спасении верных, после зрелого обсуждения несколькими докторами объявляет и постановляет: хотя в древней Церкви это таинство принимали верные под обоими видами, можно ясно доказать, что позднее оно принималось таким образом только служащими священниками, мирянам же подавалось под одним видом хлеба, ибо следует твердо, без всякого колебания и сомнения верить, что все тело и вся кровь Иисуса Христа истинно содержатся как в хлебе, так и в вине. Поэтому этот обычай, введенный Церковью и святыми отцами и соблюдаемый в течение очень долгого времени, должно считать законом, который не позволено отвергать или изменять без власти Церкви».

Цель этого несправедливого запрета, столь явно противоречащего заповеди Христа, состояла, очевидно, в том, чтобы возвысить достоинство духовенства и еще шире (хотя и без того достаточно широко) провести черту между ним и мирянами, дав ему некое исключительное преимущество даже за трапезой Господней. По сравнению с другими папистскими нововведениями и извращениями этот запрет может показаться малозначительным, но соотечественники замученного Гуса сочли его столь тяжким нововведением, что, помимо чудовищного убийства двух выдающихся земляков, он вызвал серьезное восстание против их государя, поддержавшего папские постановления. Это восстание продолжалось несколько лет под руководством необыкновенного человека, мужественного, но слишком запальчивого Яна Жижки.

Часть этих богемских отступников от Рима получила название каликстинцев от латинского calix, то есть чаша. Отцы собора встретили при примирении народа с этим запретом большую трудность, чем почти при чем-либо другом, особенно потому, что перевод Нового Завета Уиклифа, а вероятно, и некоторые другие переводы на другие языки были к тому времени уже в руках многих людей. Слова Христа столь ясны: «Пейте из нее все» (Мф. 26:27), — как будто его всеведение предвидело и предупредило это извращение его установления великим отступничеством, — что папистские доктора нашли чрезвычайно трудным даже для вида согласовать свой запрет со Священным Писанием.

Один из самых ученых их писателей, знаменитый французский доктор Жан Жерсон, написал обстоятельный трактат против «двойного причастия», в котором неосторожно открыл причину своего беспокойства такими словами: «Среди еретиков много мирян, имеющих перевод Библии на народном языке, к великому ущербу и оскорблению католической веры». «Было предложено, — добавляет он, — осудить этот соблазн в комиссии по реформе». Неудивительно, что, поскольку Библия прямо противоречит этому папистскому постановлению, паписты стремились закрыть эту книгу от народа. Такова всегда была и, без сомнения, остается причина их лютой ненависти к повсеместному распространению святого слова Божия на народных языках.

Глава 5. Папство и папы в столетие, предшествовавшее Реформации

§ 53. — Развитие папства от роспуска Констанцского собора в 1418 г. до времени Лютера, то есть примерно за столетие, шло от дурного к худшему. Папа Мартин V, возведенный в этот сан собором, мало в чем уступал большинству своих предшественников в высокомерных и непомерных притязаниях на достоинство Святого Престола. На протяжении всего своего понтификата он неизменно противился любым мерам по реформе. Народ, изголодавшийся по духовной пище, просил хлеба, но он дал ему камень; люди требовали реформы, но он дал им — индульгенции.

Порой мы едва можем удержаться от улыбки при виде напыщенных указов китайского императора, величающего себя «Владыкой Солнца», но папа Мартин далеко превзошел его: в посланиях, отправленных с его нунцием в Константинополь, он употребил следующий набор титулов: «Sanctissimus et Beatissimus, qui habet coeleste arbitrium, qui est Dominus in terris, successor Petri, Christus Domini, Dominus Universi, Regum Pater, orbis Lumen», то есть «Святейший и блаженнейший, обладающий небесным правом суда, Господин на земле, преемник св. Петра, помазанник Господень, Владыка вселенной, отец царей, свет мира» и т. д. Кто, читая эти кощунственные притязания жалкого смертного, не вспомнит вдохновенного описания папского антихриста: «он, как Бог, сидит в храме Божьем, показывая себя, что он – Бог» (2 Фес. 2:4)?

«Папский Рим», преподобный д-р Джустиниани, с. 181.

§ 54. — В 1431 г. папа Мартин умер, и ему наследовал Евгений IV, человек, невежество которого равнялось лишь его самонадеянности и упрямству. Его понтификат отмечен главным образом упорной и длительной борьбой между ним и Базельским собором, который, несмотря на слабую попытку папы помешать этому, собрался 14 декабря 1431 г. В ходе борьбы с папой Базельский собор издал и неоднократно подтверждал постановление, принятое еще Констанцским собором, согласно которому папа ниже Вселенского собора и подчинен ему; а в истории этого собора, написанной Энеем Сильвием, впоследствии папой Пием II, настойчиво и убедительно проводится мысль, что собор выше папы и что папа скорее наместник Церкви, чем наместник Христа. Мы вскоре увидим, что перемена обстоятельств вызвала великую перемену во взглядах этого писателя и что папа Пий II объявил Энея Сильвия еретиком, хотя это был один и тот же человек.

Эней Сильвий, «Комментарий о деяниях Базельского собора», кн. I, с. 16.

§ 55. — Следующие выдержки из красноречивого письма кардинала Юлиана, председателя Базельского собора, к папе Евгению приводятся ради того света, который они проливают на нравы папистского духовенства того века; исправление этих нравов было одной из объявленных целей собора. «Одной из главных причин, побудивших меня присоединиться к этому собору, — говорит кардинал-председатель, — было уродливое и распутное поведение немецкого духовенства, из-за которого миряне чрезмерно раздражены против духовного сословия; настолько, что есть серьезные опасения, не обрушится ли народ, если духовенство не будет исправлено, по примеру гуситов на все духовенство, как он и открыто грозит сделать. Кроме того, это безобразие придает большую дерзость богемцам и дает большую видимость правоты заблуждениям тех, кто громче всех обличает низость духовенства; поэтому, если бы здесь не был созван Вселенский собор, пришлось бы собирать поместный синод для исправления немецкого духовенства; ибо воистину, если это духовенство не будет исправлено, то даже если ересь Богемии будет искоренена, на ее месте поднимутся другие». [...] «Если вы распустите этот собор, что скажет весь мир, когда узнает об этом? Не решит ли он, что духовенство неисправимо и желает вечно барахтаться в грязи собственного уродства? В наши дни было проведено много соборов, от которых не последовало никакой реформы; народы ждут, что хоть этот принесет какой-нибудь плод. Но если он будет распущен, все воскликнут, что мы смеемся над Богом и над людьми». [...] «Блаженнейший отец, поверьте мне, соблазны, о которых я упомянул, не исчезнут от промедления. Спросим еретиков, согласны ли они отложить на полтора года распространение своего яда? Спросим тех, кого возмущает безобразие духовенства, согласны ли они так долго откладывать свое негодование? Не проходит и дня, чтобы не пробивалась какая-нибудь новая ересь; не проходит и дня, чтобы они не совратили или не притеснили кого-нибудь из католиков; они не теряют ни мгновения. Не проходит и дня, чтобы из-за развращенности духовенства не возникали новые соблазны; а между тем все меры для их исцеления откладываются!» [...] «Почему же вы медлите дольше? Вы изо всех сил старались посланиями, письмами и разными другими средствами удержать духовенство от поездки сюда; вы всей своей мощью боролись за то, чтобы совершенно уничтожить этот собор. И все же, как видите, он растет и умножается день ото дня, и чем строже запрет, тем сильнее противоположный порыв. Скажите мне теперь: разве это не значит противиться воле Божией? Зачем вы вызываете гнев Церкви? Зачем раздражаете христианский народ? Соблаговолите, умоляю вас, поступать так, чтобы приобрести любовь и добрую волю, а не ненависть людей».

§ 56. — Однако горячие мольбы кардинала пропали даром для Евгения. Он решительно противился и собору, и реформе. Собор вызвал его к ответу. Папа ответил буллой о роспуске, и обе стороны оказались одинаково бессильны. Наконец, после восемнадцати месяцев увещаний и терпения, собор 12 июля 1433 г. отстранил папу от его сана; Евгений же в ответ отменил их постановление. Наконец ссора дошла до своего последнего предела. 31 июля 1437 г. собор вызвал папу в Базель, чтобы он ответил за свое докучное противодействие реформе Церкви; а папа, во всей полноте власти, от притязаний на которую он никогда формально не отказывался, объявил собор перенесенным в Феррару, в Италии.

На 28-м заседании (1 октября 1437 г.) Евгений был признан виновным в неповиновении; а 10 января следующего года он, вопреки приговору, провел первое заседание собранного им в противовес собора в Ферраре. По этому случаю он торжественно объявил недействительными все будущие деяния собрания в Базеле, за исключением лишь тех, которые будут относиться к смутам в Богемии. Наконец, 25 июня 1439 г. Базельский собор торжественно низложил Евгения IV с папского престола, а 5 ноября того же года был избран другой папа, Амадей, герцог Савойский, принявший имя Феликса V. Так вновь возродился тот печальный раскол, который прежде терзал Церковь и который с таким трудом и после стольких тщетных и бесплодных усилий был прекращен на Констанцском соборе.

Более того, новый разрыв был еще плачевнее прежнего, ибо пламя разгорелось не только между двумя соперничающими понтификами, но и между двумя враждующими соборами, Базельским и Флорентийским, куда Евгений перенес собор из Феррары.

Большая часть Церкви подчинилась власти Евгения и приняла его сторону; Феликса же признали законным понтификом многие ученые, среди прочих знаменитый Парижский университет, а также некоторые королевства и области. Базельский собор продолжал свои совещания, принимая законы и публикуя указы, вплоть до 1443 г., несмотря на усилия Евгения и его приверженцев прекратить их работу. И хотя в том году члены собора разъехались по своим местам, они открыто заявили, что собор не распущен, а возобновит свои заседания в Базеле, Лионе или Лозанне, как только представится удобный случай. Этот раскол был наконец прекращен в 1449 г. отречением Феликса V, который вернулся в качестве герцога Савойского в свое восхитительное убежище Рипайль на берегу Женевского озера. Упорный папа Евгений умер в феврале 1447 г., и его преемник Николай V после ухода Феликса получил бесспорное обладание папским престолом.

§ 57. — В правление папы Николая, в 1450 г., корыстолюбие римского духовенства и народа вновь было вскормлено празднованием юбилея; и столь огромные толпы искали полной индульгенции у гробниц апостолов, что, как говорят, многие были задавлены насмерть в церквах и погибли от других несчастных случаев. Об одном из этих случаев, по числу погибших, следует упомянуть особо. Из-за давки огромной толпы в один из дней не менее девяноста семи паломников были разом сброшены с моста Святого Ангела и утонули. С этого моста особенно любят смотреть на обширное и великолепное здание собора св. Петра, в особенности в ночь больших праздников, когда купол почти мгновенно освещается, и не благодаря какому-либо хитроумному механическому устройству, а благодаря огромному числу занятых этим людей, каждый из которых по условленному знаку зажигает лампу на своем месте и таким образом в одно мгновение превращает величественный и благородный купол в огромное полушарие жидкого света.

Наш художник изобразил на приложенной гравюре несчастный случай на мосту Святого Ангела во время юбилея 1450 г. отчасти как память об этом событии, но главным образом из-за прекрасного вида издали на собор св. Петра и на значительную часть города, открывающегося с этого места. (См. гравюру.)

Мы предпочли изобразить церковь св. Петра такой, какова она теперь, если смотреть на нее с моста св. Ангела, а не старый храм Константина, который тогда стоял на месте собора св. Петра; при этом напомним читателю, что краеугольный камень нынешнего благородного здания был заложен лишь полвека спустя, а именно папой Юлием в 1506 году. Разумеется, на отдаленном виде невозможно передать великолепную площадь св. Петра, окруженную величественной колоннадой почти из трехсот колонн, с египетским обелиском посередине и прекрасным фонтаном по обе стороны от обелиска. Впрочем, этот недостаток уже восполнен точной гравюрой этого архитектурного чуда света, помещенной напротив с. 178.

Хотя нельзя не сожалеть о недопустимых средствах, какими добывались деньги на возведение этого великолепного сооружения, — о торговле человеческими грехами, — невозможно не восхищаться величием архитектурного замысла и тем умением, вкусом и мастерством, с какими был доведен до конца этот гордейший из всех современных храмов.

§ 58. — В 1453 году произошло событие, которое глубоко омрачило весь христианский мир. Это было взятие города Константинополя, на протяжении стольких веков столицы Восточной Римской империи, магометанскими, или, как их обычно называли, неверными турками, и последовавшее за ним полное крушение той империи, средоточием которой он был. Еще до падения Константинополя папа Николай прилагал некоторые усилия, но безуспешно, чтобы сделать защиту христианской столицы Востока от замыслов неверных общим делом монархов христианского мира; теперь же он удвоил свои старания, когда перед ним стояла задача уже не защиты, а отвоевания. В разгар его рыцарских замыслов вернуть Константинополь и изгнать завоевателя из Европы, в тот самый миг, когда, казалось, появилась некоторая надежда на частичное сотрудничество в этом деле, Николай V умер в 1455 году. Он страдал подагрой, и обычно утверждают, что ход болезни ускорился от горя, с каким он наблюдал за триумфами неверных.

§ 59. — После недолгого правления папы Каликста III, ближайшего преемника Николая, на папский престол под именем Пия II в 1458 году был избран знаменитый Эней Сильвий, о котором нам уже случалось упоминать. Одним из его первых деяний был созыв собора в Мантуе, чтобы призвать христианских князей к содействию в общем крестовом походе против турок ради возвращения Константинополя. Собор открылся 1 июня 1459 года, ровно через шесть лет после взятия Константинополя, и продолжался почти восемь месяцев. Однако междоусобные раздоры в Европе помешали осуществлению замыслов Пия. Наконец папа предложил лично отправиться в этот поход. «Вот что будет нашей следующей попыткой, — сказал он. — Мы сами выступим против турок и призовем христианских монархов последовать за нами не только словом, но и примером. Быть может, когда они увидят, что их владыка и отец, римский первосвященник, наместник Иисуса Христа, немощный старец, идет на войну, они из стыда возьмутся за оружие и доблестно защитят нашу святую религию». В соответствии с этим решением старый понтифик отправился принять командование войском, уже собравшимся в Анконе, но едва он присоединился к нему, как умер, и вся экспедиция тотчас же рассеялась.

Райнальди, «Анналы», под 1463 г.

§ 60. — В молодости Эней Сильвий был способным и ревностным противником папских притязаний на власть над соборами. Первые свои лавры он снискал на Базельском соборе, который низложил папу Евгения и подтвердил учение о том, что папа ниже вселенского собора и подчинен ему; и Эней в то время горячо отстаивал эти взгляды и оставался верен собору на протяжении всего раскола. Но став сам папой, он при первой возможности поспешил подорвать те свободные принципы церковного управления, которых держались многие духовные лица и которые так недавно распространял он сам. Во время Мантуанского собора, незадолго до его роспуска, в миг, когда его влияние на членов собора было, вероятно, наибольшим, он издал известную буллу против всяких апелляций от Святого Престола ко вселенским соборам.

«В наши дни, — говорилось в ней, — укоренилось и получило признание у некоторых нечестивое злоупотребление, неслыханное в древние времена: действуя скорее в духе мятежа, нежели здравого рассуждения, они осмеливаются апеллировать от римского понтифика, наместника Иисуса Христа, которому в лице св. Петра было сказано: „Паси овец моих“ (Ин. 21:16) и еще: „что свяжешь на земле, будет связано на небе“ (Мф. 16:19), — апеллировать, говорю я, от его приговоров к будущему собору; а эту практику всякий человек, сведущий в законах, должен считать противной священным канонам и вредной для христианской республики». Затем папа неопределенными, но пылкими выражениями изобразил ужасные бедствия, порождаемые такими апелляциями, и в заключение объявил ipso facto (тем самым) отлученными от Церкви всех, кто впредь прибегнет к ним, будь то особа императорского, королевского или папского достоинства, а равно и все университеты и коллегии и всех прочих, кто станет им содействовать и советовать.

В 1463 году папа Пий издал буллу с формальным отречением от своих прежних взглядов и объявил, что не следует доверять тем из его сочинений, которые каким-либо образом оскорбляют авторитет Апостольского Престола и утверждают мнения, им не признаваемые. «Поэтому (прибавил он), если вы найдете что-либо противное его учению в моих диалогах, или письмах, или в любых других моих сочинениях, — презирайте эти мнения, отвергайте их и следуйте тому, что я провозглашаю вам теперь. Верьте мне, старику, больше, чем тогда, когда я говорил юношей; почитайте Верховного Понтифика больше, чем отдельного человека; отвергните Энея — примите Пия. Первое имя дали мне родители — имя языческое, — еще в моем младенчестве; второе я принял как христианин в моем апостольстве».

«Отвергните Энея, примите Пия — первое, языческое, имя дали мне родители при рождении; второе, христианское, я принял в апостольстве». (Уоддингтон, с. 506.)

§ 61. — Остальными папами этого столетия были Павел II, Сикст IV, Иннокентий VIII и Александр VI; все они были людьми порочными и распутными, и, по-видимому, один за другим поднимались по лестнице алчности, жестокости и чувственности, пока сатана не создал свой шедевр в лице преступного Александра VI. Оставив в стороне двух первых, мы должны ненадолго остановиться на характере Иннокентия. Сикст и прежние папы расточали доходы Церкви на распутных племянников, но папа Иннокентий ввел еще более отвратительную породу иждивенцев — в лице собственных незаконнорожденных детей. Семеро детей, плодов различных связей, были публично признаны наместником Христа и в большинстве своем стали пенсионерами церковной казны.

Быть может, было бы совершено меньше преступлений, если бы понтифик решил оставаться единственным преступником. Но при всей своей слабости Иннокентий был одержим духом корыстолюбия, обращавшим на себя внимание даже в ту эпоху папства. И он совершил по меньшей мере один памятный подвиг, как бы желая превзойти своего предшественника еще более дерзким оскорблением священной Коллегии: он ввел в ее состав мальчика тринадцати лет, шурина собственного ублюдка. Но римский двор не возмутился этим унижением — он пал ниже даже чувства собственного позора.

Этим мальчиком был Джованни, сын Лоренцо Медичи, тот самый, что стал Львом X. Следует заметить, что Иннокентий, делая это назначение, оговорил, что мальчик не должен занимать место в консистории, пока ему не исполнится шестнадцать лет. Некоторые называют возраст при возведении в сан пятнадцатью годами, а при допуске — восемнадцатью. (См. Райнальди, «Анналы», 1489 г.; Уоддингтон, с. 511.)

§ 62. — Этот же папа Иннокентий издал яростную и свирепую буллу против вальденсов; выдержка из нее, хотя и представляющая лишь образец обширного рода подобных излияний папского фанатизма и кровожадности, все же заслуживает того, чтобы ее записать, как образец духа папства всего за несколько лет до славной Реформации, когда Лютер, ее предназначенный виновник, только выходил из младенчества. Лютер родился в 1483 году. Булла папы Иннокентия была издана в 1487 году. Этот поистине папистский документ назначает Альберта де Капитанеис, архидиакона церкви Кремоны, нунцием и уполномоченным Апостольского Престола во владениях герцога Савойского и предписывает ему трудиться над искоренением крайне пагубной и отвратительной секты людей, называемых лионскими бедняками, или вальденсами, совместно с генеральным инквизитором Блазием из ордена Братьев-проповедников.

Папа дает ему для этой цели полную власть над всеми архиепископами, епископами, их викариями и главными чиновниками, «дабы они имели полномочие, вместе с вами и названным инквизитором, поднять оружие против названных вальденсов и прочих еретиков, договориться о том, чтобы раздавить их, как ядовитых аспидов, и приложить все свое попечение к столь святому и столь необходимому истреблению. Мы даем вам власть устроить проповедь крестового похода силами подходящих людей; даровать тем, кто вступит в крестовый поход и будет сражаться против этих самых еретиков и содействовать ему, полную индульгенцию и отпущение всех их грехов один раз в жизни и также в час их смерти; повелевать, в силу их святого послушания и под страхом отлучения от Церкви, всем проповедникам слова Божия воодушевлять и побуждать тех же верующих истреблять эту заразу без пощады, силой и оружием. Мы далее даем вам власть разрешать вступающих в крестовый поход, сражающихся или содействующих ему от всех приговоров, цензур и церковных наказаний, общих или частных, которыми они могут быть связаны, а также даровать им прощение за любую неправильность, допущенную в делах божественных, или за любое отступничество, и вступать с ними в некоторое соглашение относительно имущества, которое они могли тайно скопить, дурно приобрести или владеть им сомнительным образом, обращая его на расходы, связанные с этим истреблением еретиков; ... разрешить каждому законно захватывать имущество еретиков, недвижимое или движимое; также повелевать всем, кто состоит на службе у этих самых еретиков, в каком бы месте они ни находились, покинуть ее под любым наказанием, какое вы сочтете подходящим; и той же властью объявить, что они и все прочие, кто по договору или иным способом связаны обязательством что-либо им платить, впредь ни в коей мере не обязаны это делать; и лишать всех, кто откажется повиноваться вашим увещаниям и приказам, какого бы достоинства, состояния, сана и преимущества они ни были, а именно: духовных лиц — их званий, должностей и бенефициев, а мирян — их почестей, титулов, ленов и привилегий, если они будут упорствовать в своем неповиновении и мятеже; ... и метать всякого рода цензуры, смотря по тому, чего потребует, на ваш взгляд, дело; ... разрешать и восстанавливать тех, кто пожелает вернуться в лоно Церкви, хотя бы они и клялись благоприятствовать еретикам, при условии, что, принеся противоположную клятву, они пообещают самым тщательным образом воздерживаться от этого».

Кто не видит, что заключительная выдержка, которую я привел из этой буллы папы Иннокентия VIII, есть еще одно повторение учения Констанцы и папы Мартина и, как бы ни старались римские священники скрыть этот факт от глаз протестантов, остается вечным учением Рима: никакой верности еретикам!

Леже, «Всеобщая история вальденских церквей», т. II, гл. 2; подлинник буллы хранится в библиотеке Кембриджского университета.

§ 63. — После смерти Иннокентия VIII в 1492 году кардиналы, как всем известно, были подкуплены и отдали свои голоса испанцу по имени Родриго Борджиа, который после избрания принял имя Александра VI. Было бы утомительным и омерзительным делом перечислять весь разврат, кровосмешения, убийства и прочие злодеяния, виновниками которых были этот папский Нерон и его не менее бесславный сын, кардинал Цезарь Борджиа. В нисходящем движении папской нечистоты мы наконец достигли самой нижней ступени, крайних пределов, какие были отведены папской и человеческой испорченности. «Церковные летописи пятнадцати веков, — говорит Уоддингтон, — через которые наш долгий путь теперь почти завершен, не содержат имени столь отвратительного, преступлений столь гнусных, как его; и хотя голос каждого беспристрастного писателя громко звучит в его проклятие, он в одном отношении особенно обречен на позор: ни один из ревностных летописцев Римской церкви не проронил ни слова в его похвалу. Таким образом, те, кто преследовал его самыми безудержными поношениями, признаются описавшими его наиболее верно, и упоминание о его характере вызывало своего рода соревнование в выражении негодования и ненависти. В ранней молодости, в понтификат Пия II, Родриго Борджиа, уже будучи кардиналом, был заклеймен публичным порицанием за свой неприкрытый разврат. Впоследствии он открыто сожительствовал с римской матроной по имени Ваноцца, от которой имел пятерых признанных детей. Ни в своих манерах, ни в своей речи он не притворялся, будто уважает нравственность или приличие; и одним из первых деяний его понтификата было отпраздновать с постыдной пышностью в собственном дворце свадьбу своей дочери Лукреции. Однажды это чудовище порока дало роскошное пиршество в стенах Ватикана не менее чем для пятидесяти публичных женщин сразу, причем в присутствии своей дочери Лукреции, и на этом пиршестве были совершены дела тьмы, над которыми приличие требует набросить покров; и все же это чудовище порока было, по утверждению папистов, законным преемником апостолов и наместником Бога на земле, и к нему обращались с титулом Его Святейшество! ! Еще раз спрашиваю: разве не точно описана пером вдохновения та отступническая церковь, коронованным и помазанным главой которой в течение одиннадцати лет был этот папа Александр VI и которая нуждалась в нем как в необходимом звене цепи мнимого апостольского преемства, — «МАТЬ БЛУДНИЦ И МЕРЗОСТЕЙ ЗЕМЛИ»? (Откр. 17:5.)

Эти гнусные оргии описаны с гораздо большими подробностями, чем это совместимо с современной утонченностью и деликатностью, у Буркарда («Дневник», 77).

§ 64. — Вот обстоятельства, относящиеся к смерти папы Александра, которые опираются на самые обширные свидетельства. Его бесславный сын Цезарь Борджиа, остро нуждаясь в деньгах, чтобы платить своим войскам, обратился к отцу за помощью; но апостольская казна была истощена, и ни средств, ни кредита для ее пополнения тогда не было. Тогда кардинал предложил папе легкий и, как представляется, не слишком необычный способ удовлетворить их нужды. Кардинал Корнето, как и некоторые другие члены священной коллегии, слыл очень богатым; а в Риме тогда было в обычае, чтобы имущество кардиналов после их смерти переходило к Престолу. Он предложил избавиться от этого Корнето.

Папа согласился; и вот он пригласил кардиналов на пир, который устроил для них в своем винограднике Корнето, находившемся близ Ватикана. Среди вин, посланных для этого случая, одна бутылка была приготовлена с ядом; и распорядителю пира были даны тщательные указания относительно того, как поступить с этой бутылкой. Случилось так, что незадолго до ужина прибыли папа с сыном и, так как было очень жарко, потребовали вина. И тогда, по ошибке или по отсутствию доверенного слуги, им подали отравленную бутылку. Оба выпили из нее и тотчас испытали ее сильное действие. Цезарь Борджиа, разбавивший вино большим количеством воды и к тому же молодой и крепкий, был спасен немедленным применением сильных противоядий. Но Александр, выпивший свою долю почти неразбавленной и притом ослабленный годами, умер в тот же вечер.

См. Уоддингтон, «Церковная история», с. 515. Подробный рассказ о жизни и пороках этого преступного папы и его не менее бесславного сына Цезаря Борджиа см. в «Жизни папы Александра VI» Александра Гордона.

§ 65. — В понтификат Александра VI великий человек Христофор Колумб совершил открытие Америки. На протяжении нескольких столетий до той эпохи считалось установленным учением, что папа в силу своей верховной власти вправе отдавать все языческие страны тем католическим князьям, которые обязуются подчинить их владычеству Церкви и Святого Престола. В соответствии с этим учением папа Мартин V в начале того же столетия пожаловал португальской короне все земли, какие она сможет открыть от мыса Бохадор в Африке до Индий.

Как только испанские государи, Фердинанд и Изабелла, получили известие об успехе Колумба, были приняты меры, чтобы получить одобрение папы. И вот по просьбе испанских послов, незамедлительно отправленных в Рим, папа Александр VI издал свою буллу от 2 мая 1493 года, «уступающую испанским государям те же права, привилегии и индульгенции в отношении вновь открытых земель, какие были даны португальцам в отношении их африканских открытий, на том же условии насаждения и распространения католической веры. Однако чтобы предотвратить какие-либо столкновения притязаний между двумя державами на широком поле их открытий, на следующий день была издана другая булла, содержавшая знаменитую разграничительную линию, которой, как полагали, их владения определялись ясно и навсегда. Это была воображаемая линия, проведенная от Северного полюса к Южному в ста лигах к западу от Азорских островов и островов Зеленого Мыса. Все земли, открытые испанскими мореплавателями к западу от этой линии и не занятые до предыдущего Рождества никакой христианской державой, должны были принадлежать испанской короне; все земли, открытые в противоположном направлении, — Португалии. Понтифику, кажется, никогда не приходило в голову, что, продолжая свои противоположные пути открытий, они когда-нибудь могут вновь столкнуться и возобновить вопрос о территориальном праве на антиподах».

Вашингтон Ирвинг, «Жизнь и путешествия Колумба», кн. V, гл. 8.

Это может исправить представления некоторых добрых людей, которые мало знают об истории папства в минувшие века и воображают, будто оно никогда не было могущественнее, чем теперь: стоит вспомнить, что три с половиной века назад не только территория, ныне называемая Соединенными Штатами, но вся Северная и Южная Америка была отдана одним росчерком пера папы Александра. Полагаю, мало оснований опасаться, что великая Республика Запада когда-нибудь будет передана, как яблоко или апельсин, в дар от Его Святейшества их католическим величествам Испании или Португалии. И все же, согласно упомянутому указу папы Александра, католические государи Испании имеют право, насколько вообще папская дарственная может его дать, на все Соединенные Штаты, от Мэна до Техаса, и на весь континент Запада. Недаром старый господин в Риме, когда думает о могуществе своих предшественников и обводит взглядом обширные прерии и саванны Запада, сидит на своем шатком троне в Италии, подобно бэньяновскому великану Папе, «кусая ногти оттого, что не может до них добраться».

§ 66. — После смерти Александра VI на папский престол интригами кардинала, надеявшегося вскоре сменить его, был возведен Пий III, больной и дряхлый старик, и умер после краткого правления в двадцать шесть дней. Уловка Джулиано делла Ровере удалась. Он отслужил мессу на погребении усопшего папы, и едва это богослужение было совершено, как он возобновил свои прежние интриги, на этот раз с намерением добиться собственного избрания. Он привлек влиятельных кардиналов великолепными обещаниями и уверенностью в том, что они будут исполнены. При самом первом голосовании Джулиано делла Ровере единогласно был возведен на кафедру Александра VI. По этому случаю Джулиан, принявший имя Юлия II, принес ту же присягу, какую приносили бесславный Александр и некоторые из его недостойных предшественников XV века: созвать вселенский собор в течение двух лет со дня своего избрания и провести иные реформы в управлении Церковью, под страхом «клятвопреступления и анафемы», от которых они клялись не разрешать ни себя самих, ни допускать, чтобы кто-либо другой разрешал их.

Однако эти клятвы приносились лишь для того, чтобы их нарушать. Папы присваивали себе власть разрешать не только других, но и самих себя от обязательства присяги, и потому, когда цель принесения присяги была достигнута и шапка кардинала сменилась тиарой папы, эта удобная власть неизменно пускалась в ход.

Бозобр в своей «Истории Реформации» (кн. I) приводит слова присяги, которой кандидат на папскую кафедру таким образом связывал себя; они достойны быть занесенными в летопись: «Все сказанное и каждое в отдельности обещаю, даю обет и клянусь соблюдать и исполнять во всем и через все, чисто и просто и добросовестно, на деле и в действительности, под страхом клятвопреступления и анафемы, от которых я не разрешу ни себя самого, ни поручу другому разрешение. Да поможет мне Бог» и т. д.

Что эта мнимая власть пап разрешать от обязательства присяги, будь то присяга на верность правителю или любая другая, всегда признавалась и применялась папским антихристом, есть факт, не нуждающийся в доказательствах для тех, кто хоть немного знаком с историей. Мы видели, как часто она применялась на протяжении жизни Григория VII, Иннокентия III и других пап той эпохи, когда папство царило деспотом мира; но, быть может, не так хорошо известно, что то же самое учение открыто отстаивается папистами нашего времени и ясно преподается в учебниках, используемых в их колледжах. Так, в классном учебнике, применяемом в Мейнутском колледже в Ирландии, Байи утверждает, что «в Церкви существует власть разрешать от обязательства обетов и клятв».

Под Церковью в этом отвратительном положении, заимствованном у признанного римского автора, подразумевается папа, ибо, согласно каноническому праву, толкователем присяги является папа. Денс в своем богословии, современном образце католицизма в Ирландии, одобряет это правило. Разрешение от обета, говорит этот критерий истины, есть «его ослабление законным начальствующим вместо Бога по справедливой причине. Начальствующий, как наместник Бога, вместо Бога снимает с человека долг данного обещания». Если папа имеет власть разрешать других от обязательства присяги, то он, разумеется, имеет власть разрешать и самого себя и потому не может быть связан никаким обещанием, сколь бы священным оно ни было, никакой клятвой, сколь бы торжественной она ни была.

На этом чудовищном принципе папа Юлий, подобно многим своим предшественникам, принес торжественную присягу перед своим избранием, которую он, без сомнения, намеревался нарушить, едва только его возведение на папский престол даст ему власть разрешить себя от присяги и тем самым безнаказанно отменять законы Божии.

Григорий в 1080 году утверждал свою власть разрешать от присяги верности. Его Непогрешимость подкреплял свое утверждение доказательствами или мнимыми доказательствами из Писания и предания. Эта власть, по словам его святейшества, заключена во власти ключей, состоящей в связывании и разрешении, и подтверждена единодушным согласием отцов. Противоположное мнение он изображал безумием и идолопоклонством. «Против безумия тех, кто нечестивыми устами болтает, будто авторитет святого и Апостольского Престола не мог никого разрешить от присяги верности». (Лаббе, 12, 380, 439, 497.)

См. выше, кн. V, повсюду.

«В Церкви существует власть разрешать от обетов и клятв». (Байи, 2, 140; Отчет о Мейнуте, 283.)

«Разъяснение присяги, или ее толкование, когда о ней возникает сомнение, принадлежит папе». (Жибер, 3, 512.)

«Начальствующий, как наместник Бога, вместо Бога и от имени Бога, снимает с человека долг данного обещания». (Денс, 4, 134, 135.)

Денс также утверждает, что исповедник должен заявлять о своем неведении истин, которые ему известны только из таинства исповеди, и подтверждать это заявление, в случае необходимости, присягой. Такие факты он обязан скрывать, даже если бы от их раскрытия зависели жизнь или безопасность человека или судьба государства. Довод в этом случае так же необычен, как и учение. «Исповедника спрашивают, и отвечает он как человек. Эту же истину он знает не как человек, но как Бог»; а потому (что и требовалось доказать) он не виновен ни во лжи, ни в клятвопреступлении. «Должен отвечать, что не знает ее, и, если нужно, подтвердить это присягой. Такой исповедник спрашивается как человек и отвечает как человек. Эту истину он не знает как человек, хотя знает ее как Бог». (Денс, 5, 219; Эдгар, 246.)

Еще один пример практического применения этого отвратительного учения встречается...

…случилось в жизни папы Павла IV, который в 1555 г. освободил себя от клятвы, данной им в конклаве. Его Святейшество поклялся назначить только четырех кардиналов, но нарушил свое обязательство. Его Верховенство объявило, что понтифик не может быть связан, а его власть ограничена даже клятвой. Противное он назвал «явной ересью»: «Противное было явной ересью». (Отец Паоло Сарпи, кн. II, § 27.)

Папа как воин. Папа Юлий в сражении.

Папа как бог — его обожают на главном алтаре собора св. Петра

§ 67. — Папа Юлий был человеком крови. Само принятие им этого имени выражало его восхищение древним завоевателем Юлием Цезарем и было способом заявить о его предпочтении воинского звания священническому. Почти все десять лет его понтификата (1503–1513 гг.) прошли на поле брани, среди сцен кровопролития и резни. Очевидной целью его честолюбия было подчинить весь Апеннинский полуостров власти самозваных преемников св. Петра. Ему удалось принудить венецианцев уступить Святому Престолу несколько городов, и многие полагают, что, не оборви смерть его победоносный путь, цель его честолюбия могла бы быть достигнута. Рассказывают, что он был столь яростным и неутомимым воином, что, будучи дряхлым от старости, не боялся тягот, которые несет последний солдат; что, осуществляя свои честолюбивые замыслы, он никогда не желал слушать предложений о мире, пока оставалась хоть малейшая надежда на успех, пусть даже ценой тысяч жизней; что двести тысяч человек погибли в сражениях по его вине; что едва ли не единственным применением, какое он находил своему первосвященническому сану, было составление булл и анафем, которое он совершал с той же энергией, с какой командовал войском; и, наконец, что в своих яростных и кровавых схватках на поле боя он, по словам одного знаменитого французского хрониста, «вел себя скорее как турецкий султан, чем как наместник Князя Мира и общий Отец всех христиан».* (См. гравюру.)

Мезере, «Краткая хронология», т. V, с. 117; царствование Людовика XII.

§ 68. — Людовик XII, король Франции, раздраженный оскорблениями со стороны папы Юлия, по свидетельству многих авторов, велел отчеканить медаль с надписью «Perdam Babylonis nomen», то есть «Истреблю имя Вавилона». Здесь следует добавить, что подлинность и обстоятельства появления этого знаменитого девиза вызвали ожесточенные споры между почтенными писателями обеих сторон. Однако не подлежит сомнению, что Людовик был сильно разгневан на надменного воинственного папу и что в 1511 г. несколько кардиналов, находившихся под его покровительством, созвали в Пизе собор с намерением положить предел власти и обуздать тиранию этого яростного и честолюбивого понтифика.

Юлий же, со своей стороны, метал анафемы против Пизанского собора, отлучил всех его членов и лишил кардиналов их сана. Собор ответил тем же (как Базельский за семьдесят лет до того): вызвал папу к себе, объявил его упорствующим в неповиновении и в конце концов отрешил от должности. Воинственный понтифик, полагаясь на свою мирскую защиту по меньшей мере столько же, сколько на духовную, отнесся к этим действиям с презрением и смехом и созвал собор в Риме,* открывшийся 3 мая 1512 г., на котором постановления Пизанского собора были объявлены недействительными и осуждены в самых суровых и оскорбительных выражениях. Римские католики называют этот папский собор восемнадцатым вселенским, или Пятым Латеранским, хотя почти все присутствовавшие были итальянцами, а общее число кардиналов составляло пятнадцать, архиепископов же и епископов вместе — восемьдесят.

Вероятно, яростные обличения папы и этого маленького «вселенского» собора против Пизанского собора были бы вскоре подкреплены страшнейшими анафемами против короля Людовика и других государей, покровительствовавших тому собору, если бы смерть не унесла 20 февраля 1513 г. этого свирепого, буйного и кровожадного папу.

Буллу Юлия о созыве этого собора, в которой он называет Пизанский собор синагогой сатаны, а его устроителей сравнивает с Дафаном и Авироном, можно найти в «Анналах» Райнальда, под 1511 г.

§ 69. — Преемником Юлия был Лев X, имя, неотделимое от истории славной Реформации в силу решительного, но тщетного сопротивления, какое он оказал учению и действиям Лютера. При Льве Пятый Латеранский собор продолжал свои заседания с различными перерывами до марта 1517 г. Среди постановлений этого собора было одно, запрещавшее свободу печати, которая вследствие изобретения книгопечатания уже несколько лет служила для Рима источником беспокойства. Папа Лев и собор постановили: «чтобы отныне никакая книга не печаталась ни в Риме, ни в каком-либо ином городе или епархии, пока она не будет рассмотрена: в Риме — викарием его Святейшества и магистром священного дворца, в других епархиях — епископом или каким-либо доктором, им назначенным, или инквизитором данного места, под угрозой различных мирских наказаний и немедленного отлучения».

Папство, вероятно, никогда не получало столь тяжелого удара, как от изобретения книгопечатания; по всем человеческим расчетам, Реформация была бы задушена в зародыше, и мир по-прежнему был бы покрыт папистской тьмой, как это было среди мрака мировой полуночи, если бы не это благородное искусство, которое почти со скоростью мысли умножало бесстрашные протесты реформаторов против распутства и растленности Рима.

Изобретение этого благородного искусства обычно относят к 1444 г., хотя несомненно, что прошло несколько лет, прежде чем оно стало широко применяться. Около 1472 г., менее чем через тридцать лет после изобретения, папа Сикст IV начал тот крестовый поход против свободы печати, который папство ведет с тех пор и поныне. В 1501 г. гнусный Александр VI постановил под страхом самых суровых наказаний, чтобы никакие книги, какого бы рода они ни были, не печатались ни в одной епархии без одобрения епископа,† а несколько лет спустя Лев X тем способом, который мы видели, возобновил этот запрет.

Анналы Райнальда, под 1501 г., § 39.

§ 70. — Был и другой акт Пятого Латеранского собора, заслуживающий беглого упоминания. Это было постановление, предписывавшее учрежденным в разных странах инквизициям ревностно преследовать и истреблять еретиков и евреев, особенно тех, кто вновь впал в заблуждение, у которых отнималась всякая надежда на помилование. Эти постановления записаны римским летописцем Райнальдом, продолжателем «Анналов» Барониуса, который восклицает тоном, какой мы едва ли не вправе уподобить голосу голодного волка, лишенного добычи бдительностью пастуха и его верного пса: «Как плохо, увы, соблюдались эти священнейшие законы, видно по гидроподобному порождению лютеранской ереси, возникшей вскоре после этого».*

Райнальд, под 1514 г., § 31 и далее.

§ 71. — 16 марта 1517 г. состоялось двенадцатое и заключительное заседание собора. Булла о роспуске провозглашала, что все цели собрания достигнуты: мир между государями христианского мира восстановлен, раскольничий синод в Пизе упразднен и, превыше всего, должным образом обеспечено преобразование Церкви и римского двора! Находились, правда, отцы, которые осмеливались доказывать, что даже теперь не все злоупотребления устранены и что прочным интересам Церкви лучше послужило бы дальнейшее продолжение собора, но большинство поддержало папу; и это всеобщее собрание Западной церкви, обдуманно уладив все дела, требовавшие какого-либо внимания, и вернув своему устройству полное здоровье и безопасность, разошлось в довольстве и уверенности! Мало подозревали Лев и отцы собора о буре, нависшей над ними, о небесной молнии, которая уже собиралась, чтобы очистить нравственную атмосферу от папистских миазмов, отравлявших ее. Стоит отметить совпадение: в том же самом году, едва прелаты Рима успели обменяться прощальными поздравлениями по поводу воображаемого мира и безопасности Церкви, Лютер начал свою смелую и бесстрашную проповедь против того чумного пятна на оскверненной и гнилой туше Антихриста — гнусного учения об ИНДУЛЬГЕНЦИЯХ.

Глава 6. Реформация. Лютер и Тецель. Война реформатора против индульгенций

§ 72. — Мы видели в предыдущей части этой книги, какую выгодную службу служило папам учение об индульгенциях всякий раз, когда им хотелось пополнить свои сундуки за счет легковерной и суеверной толпы; мы видели притязание, будто жалкий смертный, нередко оскверненный ужаснейшими преступлениями, властен распоряжаться наказаниями, налагаемыми правосудием Бога в мире невидимом, и даровать полную индульгенцию за самые вопиющие злодеяния всем, кто купит ее за деньги. Нечестие этого богохульного притязания столь ужасно, что мы едва можем не изумляться долготерпению оскорбляемого Божества, позволявшего так долго, из века в век, хулить Его имя, посягать на Его прерогативы, оскорблять и обманывать Его созданий.

Но правосудие Божие не дремлет вечно. Ему угодно было, чтобы самое средство возвеличения и обогащения отступнического Рима стало и причиной удара, от которого он не оправился и никогда не оправится. Индульгенции и деньги, которые они приносили, были на протяжении веков неиссякаемым источником величия и богатства папского Рима. Индульгенции и возмущение, ими вызванное, стали поводом к его падению. Гордое здание собора св. Петра, правда, было возведено на основании из индульгенций; каждый камень этого пышного строения, если бы у него был язык, мог бы поведать повесть о грабеже, убийстве или прелюбодеянии или о возмутительном обмане, провозглашенном гнусным Тецелем: «В тот самый миг, как звякнут в ящике деньги, душа, за которую они внесены, вырывается из мук чистилища и возлетает на небо».

И все же, когда придворный и роскошествующий Лев обнародовал свою буллу об индульгенциях для постройки собора св. Петра, он мало представлял себе, какой дорогой ценой будет куплен этот гордейший из храмов Антихриста. И нет ни одного истинного протестанта во всем христианском мире, который, как бы ни презирал он духовное плутовство и обман индульгенций, на которых воздвигнут собор св. Петра, не счел бы славную Реформацию дешево купленной даже ценой миллионов золота и серебра, какие потребовались бы для постройки десяти тысяч таких дорогостоящих сооружений.

Труд, подобный настоящему, был бы неполон без очерка событий, связанных с этим памятным явлением в летописях папства, славной Реформацией. Но автору приносит искреннее и ничем не омраченное удовольствие то, что недавнее издание и беспримерное распространение самой увлекательной, достоверной и основательной истории Реформации, какая когда-либо была написана на каком бы то ни было языке,* избавляет его от необходимости посвящать этому великому нравственному перевороту более нескольких страниц; да и эти немногие страницы будут посвящены главным образом фактам, связанным с Реформацией, которые проливают свет на характер и историю папства.

Едва ли нужно говорить, что автор имеет в виду популярную и бесценную «Историю Реформации» Д'Обинье, пользуясь случаем выразить ей признательность за большинство подробностей, связанных с борьбой Лютера против мерзостей Рима. Труд Д'Обинье недавно удостоился особого упоминания с осуждением в булле папы 1844 г. Слава Богу, он переведен на итальянский язык! Пусть только «История Реформации» Д'Обинье будет прочитана по всей оскорбленной и обиженной Италии, и мир увидит, что у папы были причины трепетать на своем шатком троне.

§ 73. — Первый камень нынешнего собора св. Петра в Риме был заложен в 1506 г. честолюбивым и воинственным папой Юлием II, и когда Лев X сменил его на папском престоле, он нашел церковную казну почти опустошенной непрестанными войнами и честолюбивыми затеями своего предшественника. «Воспользовавшись той властью, — говорит Слейдан, — которую его предшественники присвоили над всеми христианскими церквами, он разослал по всем королевствам свои грамоты и буллы с пространными обещаниями полного прощения грехов и вечного спасения тем, кто купит их за деньги!»

Очевидно, что умножение преступлений в суеверный и распущенный век должно было соответствовать легкости получения прощения. В различных государствах Европы существовал обычай допускать уплату штрафа должностному лицу в виде откупа от наказания, причитающегося за проступок. Алчный и беспринципный римский двор перенял подобный порядок в делах религии и, помышляя лишь об увеличении доходов, даже радовался унижению человеческого разума и характера. Чиновники римской канцелярии выпустили книгу, где была указана точная сумма, подлежащая уплате за каждый отдельный грех. Диакон, виновный в убийстве, получал отпущение за двадцать крон. Епископ или аббат мог совершить убийство за триста ливров. Священнослужитель мог нарушить обет целомудрия, даже при самых отягчающих обстоятельствах, за третью часть этой суммы. К этим и подобным статьям добавлено: «Обратите особое внимание, что такие милости и разрешения не даются бедным, ибо, не имея, чем заплатить, они не могут быть утешены».†

Такса Римской канцелярии, цитируется в «Жизни Меланхтона» Кокса, гл. III. Поскольку у римских католиков вошло в обычай отрицать подлинность этих такс за грехи с тех пор, как обнаружилось, что протестантам стало известно их содержание, следует заметить, что более двадцати семи изданий этого труда вышло в свет, прежде чем кому-либо пришло в голову отрицать их подлинность. Свидетельства по этому вопросу взвешивались и просеивались сотни раз, и в итоге по мнению самых выдающихся ученых подлинность этого настоящего римского сочинения установлена вне тени сомнения. Следующих замечаний о «Папской таксе», принадлежащих ученому Мендхему, автору «Литературной политики Римской церкви», достаточно, чтобы навсегда закрыть этот вопрос. Таксы представляют собой значительный шаг вперед по сравнению с простой индульгенцией; ибо здесь отпущение за тягчайшие преступления — и за всякие преступления — прямо выставлено на продажу по указанным ценам: отпущение, или разрешение, или лицензия и т. д. за гроссы, или флорины, или дукаты.

К каким временам и лицам следует отнести происхождение этих небольших и драгоценных книжиц, определить, пожалуй, невозможно. Наименее предосудительная их часть, свидетельствующая лишь о беспринципной алчности и хищничестве, — Канцелярские таксы — может быть с уверенностью возведена к папе Иоанну XXII, правившему в начале XIV века и прославленному как папскими, так и прочими историками своим непомерным вымогательством путем ловкого распоряжения бенефициями и иными способами, а также несметным богатством, которое он накопил и оставил после себя. (Чаконий, «Жизнь и деяния понтификов», т. II, с. 395.) Частые и исключительные ссылки на «Книгу Иоанна XXII» в «Таксах Апостольской канцелярии» папы Льва X, изданных в 1514 г., не оставляют в этом сомнения; а Полидор Вергилий (кн. VIII, гл. 2) прямо приписывает ему происхождение этих такс.

За Покаянными канонами последовали регулярные книги такс; первые пятнадцать их изданий были выпущены в Риме, о чем свидетельствует римский автор Аудиффреди в труде, прямо посвященном перечислению этих экземпляров; том этот посвящен «Пию VI, Pont. Opt. Max.», то есть «Всеблаженнейшему и Верховнейшему». Двадцать пять других перепечаток вышло в Париже, Кельне и Венеции, причем венецианская — под покровительством папы Григория XIII. Печатание, вероятно, стало необходимым или целесообразным из-за числа агентов, или сборщиков, этих податей, которых содержали понтифики: ибо за пределами Рима, в странах, подчиненных этим поборам, людям было желательно знать, во что обойдутся им их пороки и в какой мере они в состоянии нести расходы. Морне в «Тайне беззакония» и Клод д'Эспанс доказывают, что эти книги выставлялись на продажу публично и открыто.

Но нам говорят, что эти сочинения были формально и публично осуждены папской властью в «Индексах запрещенных книг». Это дело представляет любопытство и литературное, и папское. До 1564 г., когда был составлен и издан Тридентский индекс, вышло двадцать семь изданий такс, а вероятно, и много других, ныне неизвестных, — и все же никто ни разу не обратил на них никакого внимания вплоть до 1570 г., ровно через столетие после выхода первого издания, когда они были упомянуты в приложении к Римскому индексу, изданному по властному повелению короля Испании. В каких выражениях они там названы? «Практика и такса пенитенциарной канцелярии папы», с. 76, — сочинение, которое, если оно и существовало под таким названием, вероятно, никогда не было известно. С явным опасением и, быть может, из боязни задеть то, что папство знало за свое собственное порождение, следующий индекс, изданный в Риме по властному повелению, индекс папы Климента VIII 1596 г., прибавляет: «ab haereticis depravata», то есть «испорчено еретиками». Но это уточнение есть фактическое признание того, что существовали и экземпляры, не испорченные и не искаженные.

В «Комментарии к Посланию к Титу», гл. I, 7, во «Втором отступлении», к слову αἰσχροκερδῆ («корыстолюбивый», жадный до грязной наживы; Тит. 1:7) Клод д'Эспанс, знаменитый и добросовестный французский католик, ректор Парижского университета, прямо сославшись на «Сто жалоб», утверждает, что все эти обвинения можно было бы считать выдумкой врагов папы, если бы не книга, напечатанная и некоторое время публично продававшаяся в Париже под названием «Такса Камеры, или Апостольской канцелярии», из которой можно узнать больше зла, чем из всех сводов всех пороков, и в которой большинству предлагается разрешение грешить, а всем желающим купить — отпущение. Он удивлялся, что этот позорный и соблазнительный указатель беззакония не был уничтожен друзьями и правителями римского двора и что разрешения и безнаказанность за такие мерзости были возобновлены в полномочиях, даваемых папским легатам, отпускать грехи и делать пригодными к церковным должностям всякого рода, даже самых гнусных преступников. Затем он призывает Рим покраснеть и перестать далее торговать собой, издавая столь позорный каталог.

«Что же, — спрашивает одно из украшений английской государственной церкви, — было тем вопиющим мерзким делом, которое первым возбудило негодующий дух великого и столь оклеветанного Лютера? Папа в действительности вел прибыльную денежную торговлю церковными индульгенциями! Грамоты этого рода, посредством которых труд приобретения воображаемого заслуженного удовлетворения Богу покаянием или добрыми делами был урезан до карликовой меры, лучше всего подходившей кошельку богатого грешника, продавались оптом племени монашеских бродяг прелатом, объявлявшим себя на земле богоустановленным наместником Христа. Эти люди покупали их у папы, заключая сделку как можно выгоднее, а затем, на манер странствующих разносчиков, распродавали их в розницу тем, кто питал пристрастие к подобным предметам торговли; разумеется, на каждую индульгенцию накладывалась достаточная надбавка. Безумие суеверия не могло быть напряжено выше: Реформация вырвалась наружу, подобно потоку, и Лютер с Библией в руке заслужил и стяжал вечную ненависть неисправимой церкви».

§ 74. — На заре Реформации Альбрехт, курфюрст Майнцский, вскоре после этого ставший кардиналом, выпросил у папы откуп на торговлю всеми индульгенциями в Германии, или, как говорили в Риме, «откуп на грехи немцев». Но курфюрсту срочно понадобилась крупная сумма денег, чтобы внести ее папе, и он обратился к Фуггерам, знаменитому банкирскому дому, с просьбой ссудить ему необходимые средства под обеспечение ожидаемых доходов от индульгенций. Сочтя вложение надежным, они дали ему деньги. Как только эта сделка была заключена, печально известный Тецель поспешил в Майнц и предложил свои услуги Альбрехту; поскольку он уже много лет занимался этим ремеслом торговли индульгенциями, его тотчас приняли.

Рассказ д-ра Мерля о том, как действовал Тецель, так нагляден и жив, что я постараюсь изложить его замечания в сжатом виде. Один человек, говорит он, особенно привлекал внимание зрителей при этих продажах индульгенций. Именно он нес большой красный крест, и ему отводилась самая видная роль. Он был облачен в одеяние доминиканцев, держался с высокомерным достоинством. Голос его был звучен, и он казался еще в расцвете сил, хотя ему шел уже седьмой десяток. Этот человек, сын лейпцигского золотых дел мастера по фамилии Диц, носил имя Иоганна Дицеля, или Тецеля. Он учился в родном городе, получил степень бакалавра в 1487 году, а двумя годами позже вступил в орден доминиканцев.

На него было накоплено множество почестей: бакалавр богословия, приор доминиканцев, апостольский комиссар, инквизитор (hereticae pravitatis inquisitor, то есть инквизитор еретической скверны), он с 1502 года исполнял должность агента по продаже индульгенций. Опыт, приобретенный на низших должностях, очень рано возвел его в сан главного комиссара. Ему было положено жалованье в 80 флоринов в месяц при полном содержании за счет казны, а также экипаж и тройка лошадей; но нетрудно представить, что его побочные доходы далеко превосходили жалованье. В 1507 году он выручил во Фрайберге за два дня 2000 флоринов. Если его занятие напоминало ремесло шарлатана, то и нравы у него были такие же.

Уличенный в Инсбруке в прелюбодеянии и гнусном распутстве, он едва не поплатился жизнью. Император Максимилиан приказал зашить его в мешок и бросить в реку. Курфюрст Фридрих Саксонский заступился за него и добился помилования. Но полученный урок не научил его приличию. Он возил с собой двоих своих детей. Папский легат Мильтиц упоминает об этом в одном из своих писем. Трудно было бы найти во всех монастырях Германии человека, более подходящего для порученной ему торговли. К богословию монаха, к рвению и духу инквизитора он присоединял величайшую наглость. Больше всего помогала ему в его деле легкость, с какой он измышлял диковинные истории, по вкусу простому народу.

Любое средство годилось ему, чтобы наполнить свои сундуки. Возвышая голос и пуская в ход грубое многословие, он предлагал свои индульгенции всякому, кто подходил, и превосходил любого торговца на ярмарке в расхваливании своего товара. Как только крест был водружен, а на нем повешен герб папы, Тецель всходил на кафедру и смелым тоном начинал перед толпой, которую привлекло на священное место это зрелище, превозносить действенность индульгенций. (См. гравюру.)

Фабер, «Трудности романизма», с. 157 (преподобный Джордж Стэнли Фабер).

§ 75. — Народ слушал и дивился чудесным достоинствам, которые им приписывались. Историк-иезуит Мембур сам говорит о доминиканских монахах, которых Тецель взял себе в помощники: «Некоторые из этих проповедников, как обычно, не преминули исказить предмет проповеди и так преувеличить цену индульгенций, что народ уверовал, будто, едва отдав свои деньги, он получает несомненное спасение и избавление душ от чистилища».

Если таковы были ученики, то можно себе представить, до чего доходил учитель. Послушаем одну из таких речей, произнесенных после водружения креста.

«Индульгенции, — говорил он, — это драгоценнейший и высочайший из даров Божиих. Этот крест (указывая на красный крест) имеет такую же силу, как крест Иисуса Христа. Подходите, и я выдам вам грамоты, скрепленные печатью, по которым вам будут прощены даже те грехи, какие вы пожелаете совершить в будущем.

Я не променял бы своих преимуществ на преимущества святого Петра на небесах, ибо я спас своими индульгенциями больше душ, чем он своими проповедями. Нет такого греха, которого не мог бы снять с человека индульгенция, и даже если бы кто-нибудь (что, несомненно, невозможно) обесчестил Святую Деву, Матерь Божию,* пусть он заплатит, пусть только заплатит щедро, и это будет ему прощено.

В отношении места, на котором основано обвинение в этих ужасных словах, возникли споры. Слова таковы: «Is inter alia dicebat, se tantam habere potestatem a Pontifice, ut etiam si quis virginem matrem vitiasset ac gravidam fecisset, condonare crimen ipse posset interventu pecuniae: deinde non modo jam commissa, verum etiam futura peccata condonabat», то есть: «Он, между прочим, говорил, что получил от папы такую власть, что мог бы за деньги простить преступление даже тому, кто осквернил бы Деву-Матерь и сделал ее беременной; далее, он прощал не только уже совершенные, но и будущие грехи». Из-за этих слов возник большой спор, не следует ли читать virginem aut matrem, то есть девицу или мать. (Слейдан, кн. XIII, с. 208; Гизелер, т. III, с. 330.)

Даже покаяние, — говорил он, — не обязательно. Но более того: индульгенции спасают не одних живых, они спасают и мертвых. Священники, дворяне, торговцы, жены, девы и юноши, внемлите вашим усопшим родителям и друзьям, которые взывают к вам из бездонной пропасти: „Мы терпим ужасные муки! Небольшая милостыня избавила бы нас; вы можете ее дать, и вы не даете!“»

«В тот самый миг, — продолжал Тецель, — как монета звякнет о дно сундука, душа выходит из чистилища и свободно летит на небо. О, бессмысленные люди, почти подобные скотам, не разумеющие благодати, столь щедро предлагаемой! Сегодня небо открыто со всех сторон. Неужели вы и теперь отказываетесь войти? Когда же вы думаете войти? Сегодня вы можете искупить многие души. Тупой и нерадивый человек, за десять грошей ты можешь избавить своего отца от чистилища, а ты столь неблагодарен, что не хочешь его спасти. В день суда моя совесть будет чиста; но вас накажут тем строже за пренебрежение столь великим спасением. Клянусь, что если у вас всего одна одежда, вы должны снять ее и продать, чтобы купить эту благодать. Господь наш Бог не поступает больше с нами как Бог. Он передал всю власть папе!»

Затем, прибегая к другим побуждениям, он добавлял: «Знаете ли вы, почему наш Святейший Владыка раздает столь богатую благодать? Обветшавшую церковь святых Петра и Павла надлежит восстановить так, чтобы ей не было равных на всей земле. В этой церкви покоятся тела святых апостолов Петра и Павла и великое множество мучеников. Эти священные тела по нынешнему состоянию здания, увы, непрестанно попираются, заливаются водой, оскверняются, лишены чести и гниют под дождем и градом. Ах! Неужели позволительно, чтобы эти святые останки оставались униженными в грязи?» Эта живописная черта никогда не оставалась без действия на многих слушателей. Появлялось горячее желание помочь бедному Льву X, у которого не было средств укрыть от дождя тела святых Петра и Павла!

В конце своей речи Тецель указывал на крепкий ящик, куда складывались деньги, и зычным голосом взывал к народу: «Несите ваши деньги! Несите деньги! Несите деньги!» — и, сбегая по ступеням кафедры, с громким звоном бросал туда серебряную монету на глазах у всего народа.

§ 76. — Комиссар, в обязанность которого входила продажа этого папского товара, сидел за прилавком у самого креста. Он бросал пристальный взгляд на подходивших, оценивал их манеры, походку и наряд и требовал сумму соразмерно видимому достатку просителя. Короли, королевы, принцы, архиепископы, епископы и прочие, согласно установленному порядку, должны были платить за обычную индульгенцию двадцать пять дукатов; аббаты, графы, бароны и прочие — десять. Остальные дворяне, настоятели и все, кто имел годовой доход в 500 флоринов, платили шесть. Те, у кого доход составлял 200 флоринов, платили один, остальные — полфлорина. И далее: если эту шкалу нельзя было соблюсти в каждом случае, то апостольскому комиссару предоставлялась полная власть, и все дело можно было уладить по голосу здравого смысла и по щедрости дающего. За отдельные грехи у Тецеля была особая такса. Многоженство стоило шесть дукатов; святотатство и клятвопреступление — девять дукатов; убийство — восемь; колдовство — два. Сампсон, который вел в Швейцарии ту же торговлю, что Тецель в Германии, пользовался несколько иной таксой. За детоубийство он брал четыре турских ливра, за отцеубийство или братоубийство — один дукат.

Форму отпущения грехов, даваемого Тецелем, приводит большинство писавших о Реформации, от Робертсона до Мерля, и звучит она так: «Господь наш Иисус Христос да помилует тебя, N. N., и да разрешит тебя заслугами Своих пресвятых страданий! А я, в силу апостольской власти, мне вверенной, разрешаю тебя от всех церковных осуждений, приговоров и наказаний, которые ты мог заслужить; а также от всех излишеств, грехов и преступлений, какие ты мог совершить, сколь бы велики и чудовищны они ни были и какого бы рода ни были, — даже если бы они были оставлены на суд нашему святому отцу папе и Апостольскому Престолу. Я стираю все пятна слабости и все следы позора, которые ты мог навлечь на себя такими поступками. Я снимаю с тебя муки, которые тебе пришлось бы претерпеть в чистилище. Я вновь допускаю тебя к таинствам Церкви. Сим я вновь включаю тебя в общение святых и возвращаю тебя к невинности и чистоте твоего крещения, так что в миг смерти врата места мучений будут затворены для тебя, а врата рая блаженства будут для тебя отверсты. А если ты проживешь долго, эта благодать пребудет неизменной до времени твоего конца. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь. Брат Иоганн Тецель, комиссар, подписал сие собственной рукою».

§ 77. — Что могло быть большим поощрением к совершению будущих преступлений, чем обещание, заключенное в этом отвратительном документе, что в миг смерти место наказания будет закрыто, а врата рая откроются перед покупателем этой папской лицензии на грех? Я называю ее лицензией на грех потому, что она сулила своему покупателю спасение независимо от его будущей жизни. Порой здравый смысл народа давал этим папским торговцам грехом резкий отпор. Стоят упоминания два следующих случая. Жена одного сапожника в Хагенау, воспользовавшись разрешением, данным в наставлении генерального комиссара, достала против воли мужа грамоту об индульгенции и заплатила за нее золотой флорин.

Вскоре после этого она умерла; вдовец не стал заказывать мессу за упокой ее души, и священник обвинил его в презрении к религии, а хагенауский судья вызвал его к себе. Сапожник положил в карман индульгенцию жены и отправился по вызову. «Ваша жена умерла?» — спросил судья. — «Да», — ответил сапожник. — «Что вы с ней сделали?» — «Я похоронил ее и предал ее душу Богу». — «А заказывали ли вы мессу во спасение ее души?» — «Нет; в этом не было нужды: она отошла на небо в самый миг своей смерти». — «Откуда вы знаете?» — «Вот доказательство». Вдовец вынул из кармана индульгенцию, и судья в присутствии священника прочел там прямо сказанное, что в миг смерти получившая ее женщина пойдет не в чистилище, а прямо на небо.

«Если священник станет утверждать, что после этого необходима месса, — сказал сапожник, — значит, мою жену обманул наш Святой Отец папа; а если ее не обманули, то священник обманывает меня». Возразить на эту защиту было нечего, и обвиняемого оправдали. Так здравый смысл народа расправлялся с этими обманами.

В другой раз один саксонский дворянин слышал Тецеля в Лейпциге и был сильно возмущен его обманами. Он пришел к монаху и спросил, уполномочен ли тот прощать грехи в намерении, то есть такие, какие проситель только собирается совершить. «Разумеется, — ответил Тецель, — у меня на это полная власть от папы». — «Что ж, — возразил дворянин, — я хочу слегка отомстить одному из моих врагов, не покушаясь на его жизнь. Я заплачу вам десять крон, если вы дадите мне индульгенцию, которая оградит меня от последствий». Тецель выразил некоторые сомнения; сошлись они на тридцати кронах. Вскоре монах выехал из Лейпцига. Дворянин со своими слугами подстерег его в лесу между Ютербогом и Требином, напал на него, избил и отнял богатый ящик с индульгенционными деньгами, который был при инквизиторе. Тецель кричал о насилии и подал жалобу судьям. Но дворянин предъявил грамоту, подписанную самим Тецелем, которая заранее освобождала его от всякой ответственности. Герцог Георг, сначала сильно возмущенный этим нападением, увидев эту бумагу, приказал оправдать обвиняемого.

Один шнееберский рудокоп, встретив продавца индульгенций, спросил его: «Неужели нам надо верить тому, что вы часто говорили о силе индульгенций и о власти папы, и думать, что мы можем освободить душу из чистилища, бросив грош в ящик?» Торговец индульгенциями подтвердил, что это так. «Ах! — отвечал рудокоп. — Каким же жестоким человеком должен быть папа, раз он оставляет бедную душу так долго страдать в пламени из-за жалкого гроша! Если у него нет наличных денег, пусть соберет несколько сотен тысяч крон и освободит все эти души одним действием. Даже мы, бедняки, охотно заплатили бы ему и основную сумму, и проценты».

§ 78. — В это время Лютер тихо исполнял свои обязанности августинского монаха. Он был полон почтения к папе и, по его собственным словам, «так пропитан римскими учениями, что охотно помог бы убить всякого, кто осмелился бы отказать папе в малейшем акте послушания. Я был настоящим Савлом, как и многие другие, еще живущие». Но вместе с тем его сердце готово было воспламеняться за то, что он считал истиной, и против того, что, по его суждению, было заблуждением.

Однажды Лютер сидел на исповеди в Виттенберге. Один за другим к нему подходили несколько жителей города; они признавались в тяжких беззакониях, в прелюбодеянии, распутстве, ростовщичестве, неправедных прибылях: вот о чем приходили говорить люди со служителем слова Божия, которому предстоит однажды дать отчет за их души. Он порицал, обличал и наставлял. Но каково же было его изумление, когда эти люди отвечали, что не намерены оставлять свои грехи! Благочестивый монах, потрясенный этим, объявил, что раз они не обещают изменить образ жизни, он не может дать им отпущения. Тогда эти бедняги сослались на свои грамоты об индульгенциях; они показывали их и отстаивали их силу. Но Лютер ответил, что ему нет дела до их бумаги, и добавил: «Если вы не обратитесь от злого пути своего, вы все погибнете». Они возражали против этого и повторяли свою просьбу; но доктор был непреклонен. «Вы должны, — сказал он, — перестать делать зло и научиться делать добро, иначе отпущения не будет. Остерегайтесь, — прибавил он, — прислушиваться к индульгенциям: у вас есть дело получше, чем покупать лицензии, которые вам предлагают за жалкие гроши».

Сильно встревоженные, эти жители Виттенберга поспешили вернуться к Тецелю и сообщили ему, что какой-то августинский монах относится к его грамотам с презрением. Тецель при этом взревел от гнева. Он держал речь с кафедры, пускал в ход оскорбительные выражения и проклятия, а чтобы навести на народ больший страх, несколько раз велел разжигать на главной площади огонь и объявлял, что папа повелел ему сжигать еретиков, которые посмеют восставать против его священнейших индульгенций.

§ 79. — Первый мужественный шаг сделал Лютер 31 октября 1517 года. Вечером этого дня он смело направился к церкви, куда стекались толпы суеверных паломников, и прибил к ее дверям девяносто пять тезисов, или положений, против учения об индульгенциях, которые он объявил себя готовым защищать. Несколько этих благородных протестов против папской мерзости индульгенций приводятся как образцы всего собрания.

«21. Комиссары по индульгенциям заблуждаются, говоря, что благодаря папской индульгенции человек освобождается от всякого наказания и спасается.

27. Те проповедуют человеческие выдумки, кто утверждает, что в тот самый миг, когда деньги звенят в ящике, душа выходит из чистилища.

28. Достоверно одно: как только звенят деньги, приходят, растут и умножаются корыстолюбие и жажда наживы. Но заступничество и молитвы Церкви зависят только от воли и благоволения Божия.

«32. Те, кто воображает себя уверенными в своем спасении благодаря индульгенциям, отправятся к дьяволу вместе с теми, кто учит их этой доктрине.

36. Всякий христианин, испытывающий истинное раскаяние в своих грехах, получает полное прощение и наказания, и вины и без всяких индульгенций.

37. Всякий истинный христианин, мертвый или живой, по дару Божию причастен ко всем богатствам Христа, или Церкви, и без всякой индульгенционной грамоты.

46. Мы должны учить христиан, что если у них нет излишка, они обязаны оставлять для своих семей то, на что можно приобрести необходимое, и не должны тратить свои деньги на индульгенции.

50. Мы должны учить христиан, что если бы папа знал о вымогательствах проповедников индульгенций, он предпочел бы, чтобы кафедральный собор св. Петра сгорел дотла, нежели видеть его построенным на коже, плоти и костях его стада.

51. Мы должны учить христиан, что папа, как того требует его долг, охотно отдал бы свои собственные деньги, даже если бы для этого пришлось продать кафедральный собор св. Петра, тем бедным людям, которых проповедники индульгенций ныне обирают до последней копейки.

52. Надеяться на спасение посредством индульгенций — значит надеяться на ложь и суету, даже если бы сам уполномоченный по продаже индульгенций, более того, даже если бы сам папа поручился собственной душой в их действенности».

§ 80. — Тецель, в ответ на тезисы Лютера и в отместку за свое жалкое поражение, когда он пытался защищать собственные тезисы против тезисов Лютера, прибег тогда к последнему доводу (ultima ratio) Рима и его инквизиторов — к огню. Он воздвиг кафедру и помост в одном из предместий Франкфурта. Он отправился туда торжественной процессией, облаченный в знаки отличия инквизитора веры. С кафедры он обрушился с самой яростной бранью. Он метал свои громы, не щадя никого, и громогласно кричал, что «еретика Лютера следует сжечь живьем». Затем он положил на помост положения и проповедь доктора и поджег их. В этом деле он показал больше ловкости, чем выказал, защищая свои тезисы. Здесь не было никого, кто мог бы ему возразить, и победа его была полной. Надменный доминиканец вступил во Франкфурт с торжеством. Когда люди, привыкшие к власти, терпят поражение, они прибегают к известным зрелищам и видимостям, которые приходится им уступить в утешение за позор.

Тецель, совершив это аутодафе над тезисами Лютера, поспешил отправить в Саксонию свои собственные тезисы в защиту индульгенций. Они послужат, думал он, противоядием против тезисов Лютера. Инквизитор послал человека из Галле, чтобы тот распространил его положения в Виттенберге. Студенты этого университета, возмущенные тем, что Тецель сжег тезисы их учителя, едва услышали о прибытии его посланца, как толпами окружили его и грозными голосами спрашивали, как он посмел принести сюда такие вещи. Одни из них купили часть привезенных им экземпляров, другие отобрали остальное; так они завладели всем его запасом, который составлял восемьсот экземпляров.

Затем, без ведома курфюрста, сената, ректора, Лютера и всех профессоров, виттенбергские студенты вывесили у ворот университета объявления со следующими словами: «Кто желает присутствовать при сожжении и погребении тезисов Тецеля, пусть явится в два часа на рыночную площадь». В назначенный час они собрались толпами и под возгласы одобрения собравшихся предали положения доминиканца огню. Один экземпляр был спасен от пламени. Позднее Лютер отправил его своему другу Ланге в Эрфурт. Юные студенты поступили по заповеди древних: «Глаз за глаз, зуб за зуб», а не по заповеди Христа. Но когда доктора и профессора подали такой пример во Франкфурте, можно ли удивляться, что юные студенты последовали ему в Виттенберге?

§ 81. — Тем временем папа Лев в Риме, возлежа на ложе чувственности и праздности, согретый лучами благополучия и убаюканный отголосками угодливой лести в роскошном покое, не обращал внимания на успехи новых взглядов в Германии. Он ожидал, что возникшие распри прекратятся сами собой и, подобно нескольким пузырям на поверхности ручья, порожденным каким-нибудь временным и легким волнением воды, понемногу и без всякого вмешательства исчезнут. Когда Приерий, магистр апостолического дворца в Риме, заговорил с ним о ересях Лютера, он ответил по-итальянски: «Что у брата Мартина прекрасный ум и что все это — монашеская зависть», то есть: «Мартин — человек способный, но все это лишь монашеские дрязги».

Лютер еще не порвал верности папе. Он говорил о Льве с почтением и признавал за ним справедливость и любовь к истине. Он приступил к подготовке разъяснений к своим тезисам об индульгенциях, которые были написаны умеренно и названы «Решениями». Он старался смягчить места, вызвавшие раздражение, и обнаружил подлинную скромность. Но вместе с тем он проявил непоколебимую убежденность и мужественно отстаивал каждое положение, которое истина обязывала его защищать. Он еще раз повторил, что всякий христианин, истинно раскаявшийся, имеет прощение грехов без всякой индульгенции; что папа не имеет большей власти, чем самый последний священник, делать что-либо сверх простого объявления прощения, которое Бог уже даровал; что сокровищница заслуг святых, которой распоряжается папа, есть чистый вымысел; и что Священное Писание есть единственное правило веры.

«Человеку невозможно быть христианином, не имея Христа, — говорит Лютер, — а если он имеет Христа, то имеет вместе с тем все, что есть во Христе. Мир совести дает то, что верою наши грехи уже не наши, а Христовы, на которого Бог возложил их все; и что, с другой стороны, вся праведность Христова наша, ибо Бог дал ее нам. Христос возлагает на нас руку, и мы исцеляемся. Он набрасывает на нас свой плащ, и мы одеты, ибо он есть славный Спаситель, благословенный вовеки». При таком взгляде на богатство спасения во Христе уже не могло быть никакой нужды в индульгенциях.

Когда эти «Решения» были закончены, Лютер велел отправить один экземпляр папе. «Прошу тебя, — писал он своему другу Штаупицу, генеральному викарию августинского ордена, — благосклонно принять те скромные труды, которые я тебе посылаю, и переслать их превосходному папе Льву X. Я не хочу этим вовлечь тебя в ту опасность, в которой нахожусь сам; я решил один принять на себя всю опасность. Христос позаботится об этом и покажет, от Него ли то, что я сказал, или от меня самого, — Христос, без воли которого не может двигаться язык папы и не могут принимать решений сердца королей. А тем, кто мне угрожает, мне нечего ответить, кроме слов Рейхлина: „Бедному человеку нечего бояться, ибо ему нечего терять“. У меня нет ни денег, ни имения, и я не желаю их. Если я иногда вкушал почести и доброе имя, то пусть Тот, Кто начал отнимать их у меня, завершит свое дело. Все, что мне осталось, — это жалкое тело, ослабленное многими испытаниями; пусть они убьют его силой или обманом, лишь бы это было во славу Божию; тем самым они лишь сократят срок моей жизни на несколько часов. Мне довольно того, что у меня есть драгоценный Искупитель, могущественный Первосвященник, мой Господь Иисус Христос. Я буду славить Его, пока у меня есть дыхание. А если другой не захочет вместе со мной славить Его, что мне до того?»

§ 82. — 13 мая 1518 г. Лютер направил папе Льву письмо, из которого приводятся следующие выдержки: «Блаженнейшему отцу, папе Льву X, верховному епископу, — брат Мартин Лютер, августинец, желает вечного спасения! ... Я слышу, святейший отец, что обо мне ходят дурные слухи и что мое имя в дурном запахе у Вашего Святейшества. Меня называют еретиком, отступником, изменником и тысячей других оскорбительных имен. То, что я вижу, удивляет меня, а то, что я слышу, тревожит. Но единственное основание моего спокойствия остается непоколебленным — чистая и тихая совесть. О святой отец! Соблаговоли выслушать меня, дитя, нуждающегося в наставлении». Затем Лютер излагает дело с самого начала и продолжает: «Во всех харчевнях только и слышно было, что жалобы на корыстолюбие священников, нападки на власть ключей и на верховного епископа. Я призываю в свидетели всю Германию. Когда я слышал это, во мне загорелось рвение о славе Христовой, — если я понимаю собственное сердце; или, если мои поступки следует истолковать иначе, — воспламенилась моя молодая горячая кровь. ... Я изложил дело некоторым князьям Церкви, но одни смеялись надо мной, а другие оставались глухи. Благоговейный трепет перед твоим именем, казалось, сковал всех. Тогда я опубликовал этот диспут. ... Вот, святой отец, то самое деяние, о котором говорят, будто оно воспламенило весь мир! ... И что мне теперь делать? Я не могу отречься от сказанного и вижу, что эта публикация навлекает на меня со всех сторон неизъяснимую ненависть. Я не желаю выходить на большую сцену мира, ибо я невежествен, малого ума и слишком ничтожен для столь великих дел, особенно в этот просвещенный век, когда сам Цицерон, будь он жив, принужден был бы скрыться в каком-нибудь темном углу. ... Но чтобы умиротворить моих врагов и удовлетворить желания многих друзей, я здесь печатаю свои мысли. Я печатаю их, святой отец, чтобы мне жилось безопаснее под твоим покровительством. Все желающие могут увидеть здесь, с какой простотой сердца я просил высшую власть Церкви наставить меня и какое уважение выказывал к власти ключей. Если бы я не поступал достойно, невозможно было бы, чтобы светлейший государь Фридрих, герцог и курфюрст Саксонский, сияющий первым среди друзей апостольской и христианской истины, терпел, чтобы человек, столь опасный, каким меня изображают, оставался в его университете в Виттенберге. ... Итак, святейший отец, я повергаюсь к стопам Вашего Святейшества и предаю себя Вам со всем, что имею и чем являюсь. Погубите мое дело или поддержите его; выскажитесь за меня или против меня; отнимите у меня жизнь или возвратите ее, как Вам угодно; я приму Ваш голос как голос самого Христа, Который председательствует и говорит через Вас. Если я заслужил смерть, я не отказываюсь умереть; Господня земля и все, что наполняет ее. Да будет Он прославлен во веки веков. Да хранит Он Вас во всю вечность. Аминь.

Подписано в день Святой Троицы, в 1518 году. Брат Мартин Лютер, августинец».

Сколько в этом письме достойного восхищения смирения и искренности! И все же, выражая почтение к папе, он вовсе не собирался пожертвовать ни единой йотой истины. Он был готов принять наставление, быть убежденным, если это возможно, но отречься от истины не мог и не хотел. Уже в тех «Решениях», на которые он обратил внимание Льва, были такие смелые слова: «Мне мало дела до того, что нравится или не нравится папе. Он человек, как и прочие люди. Было много пап, которые не только держались заблуждений и пороков, но и вещей еще более необычайных. Я слушаю папу как папу, то есть когда он говорит в канонах, согласно канонам, или решает какое-либо дело совместно с собором, — но не тогда, когда он говорит от собственного ума. Если бы я поступал по какому-нибудь иному правилу, не потребовалось ли бы от меня сказать вместе с теми, кто не знает Иисуса Христа, что ужасные избиения христиан, которыми был запятнан Юлий II, были добрыми делами благого пастыря овец Господних?»

Глава 7. Лютер и Каетан. Благородная стойкость реформатора

§ 83. — Лев X, наконец пробужденный криками богословов и монахов, назначил теперь в Риме церковный суд для разбора дела Лютера, в котором великий враг реформатора, Сильвестр Приерий, был одновременно и обвинителем и судьей. Предварительные меры были вскоре приняты, и суд вызвал Лютера явиться перед ним лично в течение шестидесяти дней. Лютер находился в Виттенберге и спокойно ожидал добрых плодов, которые, как он воображал, должно было принести его покорное письмо к папе, когда 7 августа, всего через два дня после того, как письма Фридриха и Максимилиана были отправлены в Рим, он получил вызов от папского трибунала. «В ту минуту, когда я ожидал благословения, — говорил он, — я увидел, что на меня падает молния. Я был подобен ягненку, замутившему ручей, из которого пил волк. Тецель ускользнул, а меня растерзали».

Курфюрст и члены университета в Виттенберге воспротивились поездке Лютера в Рим, и папа в конце концов согласился, чтобы его дело было разобрано в Германии, а 23 августа 1518 г. кардинал Каетан де Вио получил поручение в качестве папского легата привести Лютера к покорности. В наставлениях Льва Каетану сказано: «Поручаем тебе принудить вышеупомянутого Лютера явиться перед тобой лично; преследовать его и без промедления привести к покорности, как только ты получишь это наше повеление; он уже объявлен еретиком нашим возлюбленным братом Иеронимом, епископом Асколи. Для этой цели призови силу и помощь нашего возлюбленнейшего во Христе сына Максимилиана и прочих князей Германии, а также всех общин, университетов и властителей, духовных и светских. И когда ты овладеешь его особой, прикажи содержать его под надежной стражей, дабы он был приведен к нам. Если он опомнится и сам, добровольно, попросит прощения за столь великое преступление, даем тебе власть принять его в единство святой матери Церкви. Если же тебе не удастся завладеть его особой, даем тебе власть объявить его вне закона повсюду в Германии; отринуть, проклясть и отлучить всех, кто к нему привязан, и повелеть всем христианам избегать их общества. И чтобы эту заразу было легче искоренить, ты отлучишь всех прелатов, религиозные ордена, университеты, общины, графов, герцогов и властителей, за исключением императора Максимилиана, которые пренебрегут тем, чтобы схватить означенного Мартина Лютера и его приверженцев и отправить их к тебе под надлежащей и надежной стражей. А если (чего да не попустит Бог) вышеупомянутые князья, общины, университеты и властители или кто-либо из принадлежащих к ним дадут приют означенному Мартину и его приверженцам или окажут им явно или тайно, прямо или косвенно помощь и совет, мы налагаем интердикт на этих князей, общины, университеты и властителей вместе с их городами, местечками, землями и селениями, а также на города, местечки, земли и селения, где означенный Мартин найдет убежище, пока он будет там оставаться и в течение трех дней после того, как покинет их».

§ 84. — Пока Рим таким образом вооружал легата своими громами, он старался мягкими и льстивыми речами оторвать от Лютера князя, чьей силы страшился более всего. В тот же день (23 августа 1518 г.) папа написал курфюрсту Саксонскому. Он прибег к испытанной политике Рима в отношении могущественных князей и попытался польстить тщеславию князя. «Дорогой сын, — сказал римский понтифик, — когда мы думаем о твоем благородном и достойном роду, о тебе, который есть его украшение и глава, когда вспоминаем, как ты и твои предки всегда желали поддерживать христианскую веру, честь и достоинство Святого Престола, мы не можем поверить, что человек, отступающий от веры, может рассчитывать на милость Вашей Светлости и безрассудно давать волю своему нечестию. И однако же до нас со всех сторон дошли слухи, что некий брат Мартин Лютер, монах ордена св. Августина, играя роль сына беззакония и презрителя Бога, забыл свое облачение и свой орден, требующие смирения и послушания, и хвалится, что не боится ни власти, ни наказания никого из людей, будучи уверен, как он сам заявляет, в твоей милости и покровительстве. Но так как мы уверены, что в этом он обманывает самого себя, мы сочли за благо написать Вашей Светлости и призвать тебя, по воле Божией, ревниво охранять свою честь как христианского князя, украшение, славу и благоухание твоего благородного рода, — защитить себя от этих клевет — и очистить себя не только от совершения столь великого преступления, какое тебе приписывают, но и от самого подозрения, которое дерзкая самонадеянность этого монаха стремится навлечь на тебя».

Прежде чем это письмо папы успело достичь Германии, и пока Лютер все еще страшился, что ему придется явиться в Рим, случилось счастливое обстоятельство, утешившее его сердце. Ему был нужен друг, на груди которого он мог бы выплакать свои печали и чья верная любовь утешала бы его в часы уныния. Бог послал ему такого друга в лице Меланхтона, который в раннем возрасте двадцати одного года прибыл в Виттенберг, чтобы приступить к обязанностям профессора, 25 августа, всего через два дня после того, как папа подписал краткое с наставлениями кардиналу Каетану и письмо курфюрсту Саксонскому.

§ 85. — Наконец пришел приказ о явке Лютера в Аугсбург перед кардиналом-легатом. Теперь Лютеру предстояло иметь дело с одним из князей Римской церкви. Все друзья умоляли его не отправляться в путь. Они опасались, что в дороге ему могут расставить ловушку или составить замысел против его жизни. Одни принялись искать для него убежище, а другие с разных сторон сообщали ему самые тревожные сведения. Граф Альберт Мансфельдский прислал ему сказать, чтобы он воздержался от поездки, потому что некие знатные вельможи связали себя клятвой схватить его и задушить или утопить. Но ничто не могло поколебать его решимости. Везде в истории Лютера и Реформации мы оказываемся лицом к лицу с тем бесстрашным духом, с той возвышенной нравственностью, с той безграничной любовью, которые явило миру первое утверждение христианства.

«Я подобен Иеремии, — говорил Лютер в то самое время, о котором мы говорим, — „человеку ссоры и раздора“; но чем больше они увеличивают свои угрозы, тем больше умножают мою радость. О моей жене и детях позаботились. Мои земли, дома и все мое имущество в безопасности. Мою честь и мое доброе имя они уже растерзали. Все, что мне осталось, — это жалкое тело; пусть оно достанется им; они лишь сократят мою жизнь на несколько часов. А что до моей души, — ее они не получат. Тот, кто решился нести слово Христово миру, должен ждать смерти каждый час».

В согласии с этим духом самоотречения Лютер пешком отправился в опасный путь в Аугсбург в сопровождении двух верных друзей, Линка и Леонарда, и 7 октября прибыл в августинский монастырь в этом городе. На следующий день хитрый итальянский придворный по имени Серра Лонга посетил Лютера, чтобы убедить реформатора покориться или подготовить его к встрече с кардиналом-легатом. Наставления, которые дал Лютеру этот римский придворный, любопытны. «Помни, — сказал он, — что ты предстанешь перед князем Церкви! Я сам проведу тебя к нему. Но сначала позволь сказать тебе, как ты должен держаться в его присутствии. Когда ты войдешь в комнату, где он сидит, ты должен простереться ниц лицом к земле; когда он велит тебе подняться, ты должен стать перед ним на колени; и ты не должен стоять прямо, пока он не прикажет тебе этого».

§ 86. — Лютер не позаботился о том, чтобы запастись охранной грамотой. Друзья советовали ему ни в коем случае не являться к легату без нее, потому что тогда он оказался бы во власти Каетана. Но если он получит такой документ, легат не сможет ни заключить его в тюрьму, ни причинить ему вред, не убедив императора Максимилиана нарушить свое слово. Они взяли на себя хлопоты о получении у императора необходимой охранной грамоты. План Каетана, без сомнения, состоял в том, чтобы принудить Лютера, если возможно, к отречению, а если это не удастся, захватить его особу и отправить в Рим, где он, несомненно, разделил бы участь Гуса и Иеронима. Поэтому он надеялся, что Лютер не станет просить охранной грамоты, а целиком отдастся на его милость.

Серра Лонга предложил сопровождать Лютера к легату, но реформатор рассказал ему о совете аугсбургских друзей запастись охранной грамотой. «Остерегайся просить о чем-либо подобном, — быстро ответил Серра Лонга, — в этом нет ни малейшей нужды. Легат расположен к тебе и вполне готов уладить дело миром. Если ты потребуешь охранной грамоты, ты все испортишь». «Мой милостивый государь, курфюрст Саксонский, — ответил Лютер, — рекомендовал меня нескольким почтенным людям в этом городе. Они советуют мне не отваживаться без охранной грамоты: я должен последовать их совету. Если бы я пренебрег им и со мной что-нибудь случилось, они написали бы курфюрсту, моему господину, что я не пожелал их слушать». Лютер остался при своем решении; и Серре Лонге пришлось вернуться к своему хозяину и доложить ему о неудаче своего поручения именно в ту минуту, когда он воображал, что оно увенчается успехом.

Посланцы кардинала, который чрезвычайно желал заполучить Лютера в свои руки без охранной грамоты, вскоре возобновили свои настояния. «Кардинал, — говорили они, — уверяет тебя в своей милости и благосклонности: чего же ты боишься?» И они всеми возможными доводами старались убедить его явиться к легату. «Он так милостив, что подобен отцу», — сказал один из этих посланцев. Но другой, подойдя к нему вплотную, шепнул: «Не верь тому, что они говорят. На его слова нельзя полагаться». Лютер остался при своем решении. Утром в понедельник, 10 октября, Серра Лонга вновь возобновил свои уговоры. Придворный сделал делом чести добиться успеха в своих переговорах. Едва войдя, он спросил по-латыни: «Почему ты не идешь к кардиналу? Он ждет тебя в самом снисходительном расположении духа. Для него весь вопрос укладывается в шесть букв: Revoca — отрекись. Пойдем же со мной; тебе нечего бояться».

Лютер подумал про себя, что это шесть очень важных букв; но, не вступая в дальнейший спор, ответил: «Как только я получу охранную грамоту, я явлюсь». Серра Лонга вышел из себя при этих словах. Он настаивал, приводил новые доводы в пользу согласия. Но Лютер был непоколебим. Итальянский придворный, все еще раздраженный, воскликнул: «Ты воображаешь, без сомнения, что курфюрст возьмется за оружие ради тебя и рискнет ради тебя потерей владений, унаследованных от предков». «Не дай Бог!» — ответил Лютер. «Когда все оставят тебя, — спросил итальянец, — где ты тогда найдешь убежище?» «Где?» — сказал Лютер, улыбаясь и взирая вверх оком веры. «Под небом!» Серра Лонга онемел, пораженный этим возвышенным и неожиданным ответом; он вскоре покинул дом, вскочил в седло и более не навещал Лютера.

§ 87. — Вскоре получив охранную грамоту, Лютер предстал перед легатом. Войдя в комнату, где его ждал кардинал, Лютер нашел его в обществе апостолического нунция и Серры Лонги. Прием был холодным, но учтивым; и согласно римскому этикету Лютер, следуя наставлениям Серры Лонги, простерся ниц перед кардиналом; когда тот велел ему подняться, он стал на колени; а когда приказание было повторено, он выпрямился во весь рост. Несколько самых знатных итальянцев из окружения легата вошли в комнату, чтобы присутствовать при встрече, и с нетерпением ждали, когда немецкий монах унизится перед представителем папы. Легат молчал. Он ожидал, говорит современник, что Лютер начнет свое отречение.

Но Лютер почтительно ждал, пока римский князь заговорит с ним. Видя же, что тот не раскрывает уст, он понял его молчание как приглашение начать дело и сказал следующее: «Достопочтеннейший отец, по вызову Его Святейшества папы и по желанию моего милостивого государя, курфюрста Саксонского, я предстаю перед вами как смиренный и послушный сын Святой Христианской Церкви; и я признаю, что именно я опубликовал положения и тезисы, которые составляют предмет разбирательства. Я готов со всей покорностью выслушать обвинения, выдвинутые против меня, и, если я заблуждаюсь, быть наставленным в истине».

Кардинал, решивший держаться тона доброго и сострадательного отца по отношению к заблудшему чаду, ответил в самых дружелюбных выражениях, одобрил смирение Лютера и выразил радость, которую оно у него вызвало. «Сын мой, — сказал он, — вы повергли в смятение всю Германию своим спором об индульгенциях. Я слышу, что вы доктор, весьма сведущий в Писании, и что у вас много последователей. Поэтому, если вы желаете быть членом Церкви и иметь в лице папы милостивейшего владыку, — выслушайте меня». После этого вступления легат без колебаний изложил Лютеру все, чего ожидал от него, — столь уверен он был в его покорности. «Вот, — сказал он, — три пункта, которые я по поручению нашего святейшего отца, папы Льва X, должен предложить вам. Во-первых, вы должны вернуться к своему долгу: признать свои вины и отречься от своих заблуждений, своих тезисов и проповедей. Во-вторых, вы должны обещать впредь воздерживаться от распространения своих мнений. И в-третьих, вы должны обязаться быть благоразумнее и избегать всего, что может огорчить или смутить Церковь». «Достопочтеннейший отче, — ответил Лютер, — прошу позволить мне увидеть папское бреве, в силу которого вам дана полная власть вести это дело».

§ 88. — Серра Лонга и остальные итальянцы из свиты кардинала были поражены такой просьбой, и хотя немецкий монах и прежде казался им странным явлением, столь смелая речь совершенно сбила их с толку. Христиане, знакомые с принципами справедливости, желают, чтобы их соблюдали в делах против других людей или против них самих; но те, кто привык действовать по собственной воле, чрезвычайно удивляются, когда от них требуют поступать по порядку и в согласии с формой и законом. «Ваша просьба, сын мой, не может быть исполнена, — ответил Каетан. — Вы должны признать свои заблуждения, впредь быть осторожным в том, чему вы учите, и не возвращаться на свою блевотину; тогда вы сможете жить спокойно, без забот и тревог. А затем, действуя по велению и по полномочию нашего святейшего отца папы, я улажу все дело». «Соблаговолите же, — сказал Лютер, — указать мне, в чем я заблуждался».

При этой просьбе итальянские придворные, ожидавшие увидеть, как бедный немец падет на колени и взмолится о пощаде, удивились еще больше прежнего. Никто из них не снизошел бы до ответа на столь дерзкий вопрос. Но легат, который счел не слишком великодушным давить слабого монаха всей тяжестью своей власти и к тому же надеялся на собственную ученость, обещавшую легкую победу, согласился сказать Лютеру, в чем его обвиняют, и произнес: «Возлюбленный сын мой! Вы выдвинули два положения, которые должны отозвать прежде всего: первое — „Сокровищница индульгенций не состоит из заслуг и страданий Господа нашего Иисуса Христа“; второе — „Человек, принимающий святое таинство, должен иметь веру в предлагаемую ему благодать“».

Оба эти положения действительно наносили смертельный удар торговле Рима. Если папа не властен по своему усмотрению распоряжаться заслугами Спасителя, если люди, получая бумагу, которой торговали церковные маклеры, не приобретали доли той бесконечной праведности, то эти бумажные деньги теряли цену, и люди сочли бы их не лучше простой тряпки. То же относится и к таинствам. Индульгенции были в некотором смысле чрезвычайной отраслью римской торговли; таинства входили в ее обычный оборот. Доход, который они приносили, был отнюдь не мал. Но утверждать, что вера необходима, чтобы они принесли душе христианина какую-либо действительную пользу, означало лишить их привлекательности в глазах народа.

Ибо вера не в дар папы; она не в его власти и может прийти только от Бога. Объявить ее необходимой значило, следовательно, вырвать из рук Рима и спекуляцию, и доходы, связанные с нею. Нападая на эти два учения, Лютер следовал примеру самого Христа. В самом начале Своего служения Он опрокинул столы менял и выгнал торговцев из храма: «не делайте дома Отца моего домом торговли» (Ин. 2:16). Каетан продолжал: «Я не стану приводить авторитет св. Фомы и других схоластических докторов, чтобы опровергнуть эти заблуждения; я буду опираться исключительно на Святое Писание и говорить с вами в совершенной дружбе».

§ 89. — Однако, перейдя к доказательствам, он отступил от правила, которое сам же установил. Первое положение Лютера он оспаривал при помощи «Экстраваганты», то есть постановления папы Климента, а второе — самыми разными мнениями схоластических богословов. Обсуждение с самого начала свелось к этому постановлению папы в пользу индульгенций. Лютер, возмущенный тем, какую власть легат приписывает римскому декрету, воскликнул: «Я не могу принимать такие постановления как достаточные доказательства по столь важным предметам. Ибо они искажают Священное Писание и никогда не цитируют его к месту».

«Папа, — сказал легат, — имеет власть и силу над всем». «Кроме Писания», — ответил Лютер с некоторой горячностью. «Кроме Писания! — воскликнул Каетан. — Разве вы не знаете, что папа выше соборов, ибо он недавно осудил и наказал Базельский собор?»

После дальнейшего обсуждения Лютер заявил об одном из спорных пунктов: «Если бы я в нем что-либо уступил, я отрекся бы от Христа. Поэтому я не могу и не хочу уступать в этом пункте, но с помощью Божией буду держаться его до конца». Кардинал Каетан едва сдерживал гнев при этом смелом и решительном заявлении и воскликнул с некоторой горячностью: «Хотите вы или не хотите, вы должны сегодня же отречься от этого положения, иначе из-за одного только этого положения я приступлю к отвержению и осуждению всего вашего учения». «У меня нет иной воли, кроме воли Господней, — смело ответил Лютер. — Он сделает со мной то, что Ему угодно. Но будь у меня сто голов, я предпочел бы потерять их все, чем отречься от свидетельства, которое я дал о святой христианской вере».

«Я пришел сюда не для того, чтобы спорить с вами, — сказал Каетан. — Отрекитесь или готовьтесь понести наказание, которого заслужили». Лютер ясно увидел, что завершить дело беседой невозможно. Его противник сидел перед ним так, как если бы сам был папой, и требовал смиренного подчинения всему, что он говорил, а ответы Лютера, даже когда они опирались на Священное Писание, встречал пожиманием плеч и всякого рода иронией и презрением. Поэтому, обнаружив намерение уйти, Лютер услышал от легата: «Хотите ли, чтобы я дал вам охранную грамоту для поездки в Рим?» Ничто не доставило бы Каетану большего удовольствия, чем согласие на это предложение. Он избавился бы таким образом от дела, трудности которого начал осознавать, а Лютер и его ересь попали бы в руки тех, кто знал бы, как с ними поступить.

Но реформатор, понимавший, какие опасности окружают его даже в Аугсбурге, остерегся принять предложение, которое выдало бы его связанным по рукам и ногам мщению врагов. Он отклонял это предложение всякий раз, как Каетану угодно было повторить его, а повторял он его несколько раз. Легат скрыл досаду, вызванную отказом Лютера; он принял важный вид и отпустил монаха со снисходительной улыбкой, под которой старался скрыть свое разочарование и в то же время проявить учтивость человека, надеющегося на лучший успех в другой раз.

§ 90. — После двух других свиданий с легатом, из которых первое можно считать образцом, Лютер увидел, что его могущественный противник не станет слушать никаких доводов из Писания и удовлетворится только безусловным отречением. До него дошел к тому же слух, что если он не отречется, его схватят и бросят в темницу. Когда имперские советники через епископа Трентского известили легата, что Лютер находится под защитой охранной грамоты императора, тот в гневе ответил: «Пусть так, но я сделаю то, что велит мне папа». Мы уже видели, что приказ папы состоял в том, чтобы овладеть его особой, держать под надежной стражей и доставить в Рим как узника. (См. с. 451.) Друзья советовали ему, пока возможность не упущена безвозвратно, уехать из Аугсбурга. Они достаточно хорошо знали Каетана, чтобы не сомневаться: он не побрезгует никакими средствами, чтобы заполучить Лютера в свои руки, а уроки Констанца научили их, как мало может значить охранная грамота императора для папистских моралистов, когда речь идет о спасении жертвы от костра. Они подозревали, что легат, возможно, уже сносится с императором, чтобы склонить его отменить или нарушить свою охранную грамоту.

§ 91. — По этим причинам они посоветовали Лютеру воспользоваться случаем и вернуться в Виттенберг, и он последовал их совету. Они советовали ему принять все возможные меры предосторожности, опасаясь, что если об его отъезде станет известно, ему могут воспрепятствовать. Он выполнил их указания, насколько мог. Лошадь, которую Штаупиц оставил в его распоряжении, подвели к дверям монастыря. Еще раз он простился с братьями, затем сел в седло и отправился в путь без уздечки для лошади, без сапог и шпор, безоружный. Городской магистрат прислал ему проводника, всадника, хорошо знавшего дороги. Этот человек ведет его в темноте по безмолвным улицам Аугсбурга.

Они направляются к небольшим воротам в городской стене. Один из советников, Лангенмантель, распорядился открыть их для Лютера. Он все еще во власти легата. Рука Рима все еще простерта над ним; несомненно, если бы итальянцы узнали, что их добыча уходит, поднялся бы крик погони. Кто знает, не будет ли бесстрашный противник Рима все-таки схвачен и брошен в тюрьму?.. Наконец Лютер и его проводник подъезжают к маленьким воротам и проезжают сквозь них. Они вне Аугсбурга; пустив лошадей в галоп, они скоро оставляют город далеко позади. Лютер гнал лошадь и держал бедное животное в полном скаку. Он вспоминал действительное или предполагаемое бегство Яна Гуса, то, как его настигли, и утверждение его противников, будто, поскольку Гус своим бегством сам уничтожил охранную грамоту императора, они имели право осудить его на костер.

Однако эти тревожные мысли недолго занимали Лютера. Выбравшись из города, где он провел десять дней под той страшной рукой Рима, которая уже сокрушила столько тысяч свидетелей истины и пролила столько крови, оказавшись на свободе, дыша вольным воздухом, проезжая селения и равнины и чудесно избавленный рукой Господней, он всей душой изливался в хвале. Он мог по праву сказать: «Душа наша избегла, как птица из ловушки птицеловов: ловушка разорвана, и мы избегли. Помощь наша – в имени ГОСПОДА, который создал небо и землю.» (Пс. 123:7–8).

Так сердце Лютера было полно радости. Но мысли его вновь обратились к Де Вио. «Кардиналу, — думал он, — очень хотелось бы заполучить меня в свои руки и отправить в Рим. Без сомнения, он досадует, что я ушел от него. Он думал, что держит меня в когтях в Аугсбурге. Он думал, что держит меня крепко, но он держал угря за хвост. Какой позор, что эти люди назначают за меня такую высокую цену! Они дали бы много крон, чтобы овладеть мной, а Спасителя нашего Христа продали за тридцать сребреников».

Лютер прибыл в Виттенберг 30 октября и узнал по приезде, что разочарованный легат написал курфюрсту письмо, дышащее местью к «презренному монаху», ускользнувшему от него, и настойчиво просил Фридриха отправить его узником в Рим либо по меньшей мере изгнать из своих владений. Курфюрст отказался выдать Лютера на милосердие Рима, а реформатор обжаловал решение папы перед Вселенским собором. Это обращение было совершено в Виттенберге, в часовне Тела Христова, 28 ноября 1518 г.

Глава 8. Лютер наносит удар по престолу Антихриста. Брешь становится непоправимой

§ 92. — Папа Лев направил в Германию другого легата, Карла Мильтица, который, предостереженный исходом миссии Каетана, испробовал действие мягкости, убеждения и хитрости; его учтивые и коварные уговоры возымели такой успех, что Лютер 3 марта 1519 г. написал папе почтительное послание, заявив, что, хотя не может отречься от своих учений, он «не станет стремиться ни силой, ни хитростью ослабить власть Римской церкви или Его Святейшества». Мы, однако, должны помнить, что свет озарил ум Лютера лишь постепенно. Хотя он изо всех сил обрушился на папистское учение об индульгенциях и человеческих заслугах, он еще не усвоил, как усвоил впоследствии, что антихристианская власть, породившая эти индульгенции и придававшая им всю силу, сама есть отвратительное узурпаторство, которое должно быть низвергнуто молнией святого Слова Божия.

Не прошло много времени, как свет в этом вопросе постепенно забрезжил в его уме. Он изучил декреталии пап, и сделанные им открытия существенно изменили его взгляды. Он писал Спалатину: «Я читаю декреталии понтификов и, скажу вам на ухо, не знаю, не сам ли папа Антихрист или же его апостол: так искажен и даже распят Христос в этих документах».

Наконец вызов схоластического доктора Эка по вопросу о примате Рима подвел Лютера к смелому признанию истины, которую он к тому времени открыл; оно содержалось в следующем тезисе: «Примат Римской церкви пытаются доказать презренными декреталиями римских понтификов, составленными едва четыре столетия назад; но против этого притязания стоят одиннадцать веков достоверной истории, ясные заявления Писания и постановления Никейского собора, самого почтенного из всех соборов».

§ 93. — Эк и Лютер сошлись как противники в Лейпциге, и публичный диспут между ними начался 4 июля. Предметом был примат папы. «Доктор, — сказал Эк, — требует от меня доказательства, что примат Римской церкви установлен божественным правом. Это доказательство я нахожу в словах Христа: „ты – Петр, и на этой скале я построю церковь мою“ (Мф. 16:18). Св. Августин в одном из своих посланий так истолковал смысл этого места: „Ты Петр, и на сем камне, то есть на Петре, Я создам Церковь Мою“. Правда, в другом месте Августин говорит, что под этим камнем следует разуметь самого Христа, но своего первого объяснения он не отменил». «Если достопочтенный доктор, — ответил Лютер, — приводит против меня эти слова св. Августина, пусть он сам прежде согласует столь противоположные утверждения. Ибо несомненно, что св. Августин неоднократно говорил, что камень — это Христос, и едва ли хоть раз, что это сам Петр. Но даже если бы св. Августин и все отцы сказали, что апостол есть тот камень, о котором говорил Христос, я, будь я даже один, отверг бы это утверждение, опираясь на авторитет Священного Писания, иначе говоря, на божественное право, ибо написано: „Ибо другого основания никто не может положить, кроме того, что положено, которое есть Иисус Христос.“ (1 Кор. 3:11). Сам Петр называет Христа главным краеугольным камнем и живым камнем, на котором мы устрояемся в дом духовный».

Именно во время этого спора Лютер отважился публично одобрительно отозваться о некоторых учениях Уиклифа и Гуса, сказав: «Среди положений Яна Гуса и богемцев есть такие, которые весьма угодны Христу. Это несомненно; к ним относится, например, положение: „Есть лишь одна вселенская Церковь“, а также: „Для спасения не необходимо верить, что Римская церковь выше других“. Мне мало важно, Уиклиф или Гус сказал это. Это Истина».

Эти слова произвели на слушателей огромное впечатление. Некоторые вслух выразили свое негодование дерзостью монаха, который в католическом собрании с уважением говорит об Уиклифе и Гусе, этих мерзких ересиархах, которых Церковь осудила, предала анафеме и сожгла.

Лютер не уступил этому взрыву ропота. «Григорий Назианзин, — продолжал он с благородным спокойствием, — Василий Великий, Епифаний, Златоуст и многие другие греческие епископы спасены; а между тем они никогда не верили, что Римская церковь выше других церквей. Римским понтификам не подобает прибавлять новые члены веры. Для верующего христианина нет иного авторитета, кроме Священного Писания. Оно одно имеет божественное право. Прошу достопочтенного д-ра Эка признать, что римские понтифики были людьми, и не говорить о них так, как будто они боги».

В доказательство ужаса, вызванного среди ослепленных приверженцев Рима смелыми утверждениями Лютера, рассказывают, что во время этого диспута в Лейпциге Лютер однажды в воскресенье вошел в церковь доминиканцев незадолго до торжественной мессы. Присутствовало лишь несколько монахов, которые служили ранние мессы у боковых алтарей. Как только в обители стало известно, что в церкви еретик Лютер, монахи поспешно сбежались, схватили дароносицу и, отнеся ее в хранилище, тщательно заперли, чтобы святое таинство не было осквернено нечистыми глазами августинца из Виттенберга. Пока это делалось, служившие мессу собрали священную утварь, покинули алтарь, пересекли церковь и укрылись в ризнице, словно, как говорит один историк, сам дьявол гнался за ними по пятам.

§ 94. — Наконец папа Лев, который некоторое время был слишком занят интригами, связанными с избранием императора на место умершего Максимилиана, чтобы очень заботиться о росте нарастающей ереси, пробудился и понял, как важно нанести решительный удар. Соответственно 15 июня 1520 г. он издал буллу с осуждением Лютера, предав анафеме его учения и его книги и повелев собирать и сжигать последние везде, где их найдут. По мнению д-ра Мерля, Лютер, при всей своей отваге, даже после диспута с Эком хранил бы молчание, если бы Рим сам молчал или выказал какую-либо готовность к уступкам. Но Бог не допустил, чтобы Реформация зависела от слабости человеческого сердца; Лютер был в руках Того, чей взор проникает в последствия. Божественный промысел воспользовался папой, чтобы разорвать всякую связь между прошлым и будущим и бросить реформатора на путь совершенно неведомый, на путь, ведущий, он не знал куда, неведомо куда. Папская булла была разводным письмом Рима, обращенным к чистой Церкви Иисуса Христа в лице того, кто тогда стоял как ее смиренный, но верный представитель; и Церковь приняла его, чтобы отныне зависеть только от своей Главы, Который на небесах.

Пока в Риме с яростной враждой добивались осуждения Лютера, один скромный священник, житель одного из грубых городков Швейцарии, никогда не имевший общения с реформатором, был глубоко потрясен мыслью об ударе, нависшем над ним; и когда даже ближайшие друзья виттенбергского доктора молчали и трепетали, этот швейцарский горец принял решение сделать все возможное, чтобы остановить грозную буллу! Его звали Ульрих Цвингли. Швейцарский священник опасался последствий для Церкви столь тяжкого удара, нанесенного Лютеру. Он усердно старался склонить находившегося в Швейцарии папского нунция, своего друга, употребить все свое влияние на Льва, чтобы удержать того от отлучения Лютера. «Здесь затронуто достоинство самого Святого Престола, — говорил он, — ибо если дело дойдет до этого, Германия, восторженно преданная Евангелию и его учителю, непременно отнесется к папе и его анафемам с презрением». Усилие оказалось тщетным, и, по-видимому, уже в то время, когда оно предпринималось, удар был нанесен. Таков был первый случай, когда пути Лютера и Цвингли так сложились, что сошлись.

§ 95. — В булле Льва против Лютера он так взывает к князю апостолов: «Восстань, о Петр! Вспомни о твоей святой Римской церкви, матери всех церквей и госпоже веры. Восстань, о Павел! Ибо явился новый Порфирий, нападающий на твои учения и на святых пап, наших предшественников. Наконец, восстань, о собрание всех святых! Святая Церковь Божия! и заступись за нас перед Богом Всемогущим». «Как только эта булла будет обнародована, — продолжает папа, — епископы должны усердно разыскивать сочинения Мартина Лютера, в которых содержатся эти заблуждения, и сжигать их публично и торжественно в присутствии клира и мирян. Что до самого Мартина, то чего, во имя Небес, мы не сделали для него? Подражая благости Бога Всемогущего, мы, несмотря ни на что, готовы вновь принять его в лоно Церкви; и мы даем ему шестьдесят дней, чтобы он прислал нам свое письменное отречение, заверенное двумя прелатами, или, вернее (что было бы более удовлетворительно), лично явился к нам в Рим, чтобы никто более не сомневался в его послушании. Тем временем он должен с этой минуты прекратить проповедовать, учить и писать и предать свои сочинения огню. И если он не отречется в течение шестидесяти дней, мы настоящим объявляем его самого и его приверженцев явными и упорствующими еретиками».

Лютер не дрогнул перед этими папскими громами, веками заставлявшими трепетать на тронах могущественнейших монархов. 6 октября он издал свое известное сочинение о вавилонском пленении Церкви. Он начинает его с иронического перечисления всех выгод, за которые обязан своим врагам. «Хочу я того или нет, — говорит он, — я с каждым днем учусь все больше, подгоняемый столькими знаменитыми наставниками. Два года назад я напал на индульгенции, но с такой робкой нерешительностью, что теперь мне за это стыдно. Впрочем, этому нечего удивляться, ибо тогда мне приходилось катить камень одному». Затем он приносит благодарность доктору Эку и другим своим противникам. «Я отрицал, — продолжает он, — что папство происходит от Бога, но признавал, что оно держится человеческим правом. Но теперь, прочитав все ухищрения, на которых эти достойные люди воздвигают своего идола, я знаю, что папство есть не что иное, как царство Вавилона и насилие могучего охотника Нимрода. Поэтому я прошу всех моих друзей и всех книготорговцев сжечь книги, которые я прежде написал на эту тему, и заменить их одним-единственным положением: „Папство есть всеобщая охота, возглавляемая епископом Рима, целью которой является уловление и погубление душ“».

Лютер завершает это бесстрашное нападение на папистский Вавилон так: «Я слышу, что против меня сочинены новые папские отлучения. Если это так, то эту книгу можно считать частью моего будущего „отречения“. Остальное последует вскоре, в доказательство моего послушания; и все вместе с помощью Христа составит собрание, подобного которому Рим еще никогда не видел и не слышал».

§ 96. — 10 декабря того же года Лютер сделал последний шаг, после которого примирение стало невозможным. В тот день на стенах Виттенбергского университета было вывешено объявление. В нем профессоров и студентов приглашали собраться в девять часов утра у восточных ворот, возле церкви Святого Креста. Собралось множество докторов и юношей, и Лютер, встав во главе их, повел процессию к назначенному месту. Там уже был сложен помост для костра. Вскоре один из старейших магистров свободных искусств поджег его. Когда поднялось пламя, Лютер приблизился и бросил в самую середину огня каноническое право, декреталии, Клементины, Экстравагантные постановления пап и часть сочинений Эка и Эмзера.

Когда эти книги обратились в пепел, Лютер взял в руку папскую буллу, поднял ее и громко произнес: «Так как ты смутил Святого Господня, да смутит и поглотит тебя огонь неугасимый!» — и с этими словами бросил ее в пламя. Затем он с большим спокойствием направился к городу, а толпа докторов, профессоров и студентов с громкими возгласами одобрения возвратилась в Виттенберг вслед за ним. «Декреталии, — говорил Лютер, — подобны телу, лицо которого прекрасно, как лицо девы, но члены сильны, как у льва, а хвост — хвост хитрого змея. Во всех папских законах нет ни единого слова, которое научило бы нас, что такое Иисус Христос на самом деле». И еще он говорил: «Мои враги, сжигая мои книги, могли умалить истину в умах простого народа и стать причиной гибели душ; по этой причине я в свою очередь сжег их книги. Это великая борьба, которая только началась. До сих пор я лишь шутил с папой. Я приступил к этому делу во имя Бога; Он и доведет его до конца без моей помощи, Своей собственной силой. Если они осмеливаются сжигать мои книги — а говорить, что они содержат больше Евангелия, чем все книги папы, вместе взятые, не будет пустым хвастовством, — то я с гораздо большим основанием могу сжечь их книги, совершенно ничтожные».

Этим поступком смелый реформатор ясно объявил о своем разрыве с папой и папской церковью. Теперь он принял отлучение, которое произнес Рим. Он провозгласил перед лицом всего христианского мира, что между ним и папой война — до смерти. Подобно римлянину, сжегшему корабли, доставившие его к вражескому берегу, он не оставил себе иного выхода, кроме как идти вперед и принять бой. После этого мира с Римом быть не могло.

§ 97. — 3 января 1521 г. Лев издал свою окончательную буллу об отлучении Лютера. Прежняя булла дала ему возможность отречься в течение определенного срока; в этой же приговор был произнесен окончательно, и Лютер объявлялся неисправимым еретиком, годным лишь на уничтожение. Алеандр и Карачиоли были назначены легатами папы и, употребив все возможные уговоры, чтобы склонить курфюрста обратить против реформатора светскую власть, но не добившись успеха, принялись повсюду в империи собирать его сочинения и публично предавать их огню. На эти меры папские легаты получили согласие юного императора Карла V; но, в сущности, Алеандр мало заботился о книгах и бумагах — его целью был сам Лютер.

«Эти костры, — заметил он снова, — недостаточны, чтобы очистить зараженный воздух Германии. Они, может быть, и внушают страх простодушным, но виновников зла оставляют безнаказанными. Нам нужен императорский эдикт, приговаривающий Лютера к смерти». Алеандр нашел императора менее уступчивым, когда потребовали жизни реформатора, чем тот был прежде, когда нападали лишь на его книги. «Так недавно возведенный на престол, я не могу, — сказал Карл, — без совета моих советников и согласия князей империи нанести такой удар по партии столь многочисленной и столь могущественно защищаемой. Давайте сперва узнаем, что думает об этом наш отец, курфюрст Саксонский; тогда мы будем готовы дать ответ папе». Легаты поэтому возобновили свои обращения к Фридриху, но этот человеколюбивый и благородный государь содрогался при мысли о том, чтобы выдать мужественного Лютера на участь Гуса и Иеронима.

Наконец курфюрст впервые через своих советников публично объявил о своих намерениях относительно Лютера. Он заявил папским нунциям, что «ни его императорское величество, ни кто-либо другой еще не доказали ему, что сочинения Лютера были опровергнуты или признаны годными только для костра; что он поэтому требует, чтобы доктору Лютеру была дана охранная грамота и ему позволили отвечать за себя перед судом, составленным из ученых, благочестивых и беспристрастных судей». На это высокомерный Алеандр сказал: «Хотел бы я знать, что подумал бы курфюрст, если бы кто-либо из его подданных обратился с его суда к суду короля Франции или иного иноземного государя». Но, увидев наконец, что на саксонских советников повлиять невозможно, он сказал: «Мы приведем буллу в исполнение; мы будем преследовать и сжигать сочинения Лютера. Что же до его особы, — добавил он, напуская на себя вид презрительного безразличия, — то папа не имеет большого желания обагрять руки в крови этого несчастного». Так легаты Рима тщетно пытались скрыть свою досаду и огорчение оттого, что ожидаемая добыча ускользнула из их рук.

Глава 9. Лютер на Вормсском рейхстаге и в своем Патмосе в Вартбурге

§ 98. — Готовился созыв великого рейхстага империи, на котором должны были присутствовать император и все князья Германии. Алеандр получил указание быть на нем и потребовать от имени своего господина применения светской власти для подавления возникающей ереси. Вормсский рейхстаг открылся 6 января 1521 г. Едва ли когда-либо собиралось более блистательное собрание. Дворяне Германии стремились воздать честь двору своего юного императора и засвидетельствовать ему свое почтительное уважение. Они состязались друг с другом в пышности снаряжения, в числе и знатности своей свиты. Казалось, будто богатство всей империи было собрано в одном месте для горделивой демонстрации.

И повод был необыкновенно интересен и важен. Помимо политических дел, не терпевших отлагательства, состояние религии требовало серьезного обсуждения. Призыв к реформе слышался со всех сторон. Все видели, что недуг требует скорейшего внимания, но никто не знал, какие средства предложить, а опасность возрастала с каждым днем. Алеандр, папский нунций, был верен интересам своего господина. По прибытии в Вормс он приложил все усилия, чтобы добиться немедленного осуждения Лютера. Он хотел бы, чтобы тот был объявлен вне закона и предан имперской опале, дабы одним мощным ударом сокрушить его партию. Но это оказалось неосуществимым. Взгляды реформатора пустили слишком глубокие корни, чтобы их можно было легко вырвать.

Некоторые даже заговорили о том, чтобы вообще изъять все дело из рук папы и передать решение беспристрастным судьям, избранным главными государями Европы. Алеандр был в растерянности и в ярости. Тем не менее он упорствовал, то обращаясь к императору, то к его министрам и другим членам рейхстага, среди которых щедро рассыпал крупные суммы денег, врученные ему римским двором. Наконец силой подкупа и интриг он добился разрешения выступить перед собравшимся рейхстагом. Он предстал перед ним 13 февраля и три часа говорил со страстным красноречием, изображая Лютера чудовищем беззакония, чьи преступления должны быть наказаны со всей строгостью законов.

Алеандр надеялся добиться осуждения Лютера, не давая ему возможности отвечать; но, к великой досаде легата, реформатора вызвали на рейхстаг, чтобы он лично признал или отверг приписываемые ему взгляды и чтобы с ним поступили соответственно. Вместе с вызовом ему была послана полная охранная грамота, гарантировавшая безопасность на пути туда и обратно; ее подписал не только император, но и те князья, через владения которых ему предстояло ехать. За эту предосторожность он был обязан курфюрсту Саксонскому, который знал людей, с которыми приходилось иметь дело, и решительно отказался позволить реформатору покинуть Виттенберг без такой гарантии. Это было еще одним огорчением для Алеандра, вполне готового повторить беззаконие позорного Констанцского собора, который велел схватить и сжечь Гуса вопреки данному ему заверению в безопасности. Папскому нунцию, однако, пришлось подчиниться решению рейхстага, что он и сделал с возможно лучшей миной.*

См. краткую, но глубоко интересную историю «Реформации в Европе», написанную автором «Тридентского собора» (преподобным Дж. М. Крэмпом), гл. III, разд. 3; эту работу с пользой прочтут те, у кого не хватит времени на более пространное и подробное, но захватывающее повествование Д'Обинье.

§ 99. — Были приложены настойчивые усилия, чтобы помешать Лютеру явиться в Вормс. Его друзья трепетали за его безопасность и жизнь. Его враги страшились (как некоторые из них уже убедились на деле) его рассуждений, его красноречия и его знания Писания, столь превосходивших их собственные. Папская партия соблазняла его надеждой на дружественное соглашение; сторонники истины старались возбудить в нем опасения. Все их усилия оказались напрасными. «Скажите вашему господину, — ответил он посланцу от Спалатина, — что хотя бы В ВОРМСЕ БЫЛО СТОЛЬКО ДЬЯВОЛОВ, СКОЛЬКО ЧЕРЕПИЦ НА КРЫШАХ ДОМОВ, Я ПОЙДУ!»

Не поддаваясь уговорам и не страшась угроз, Лютер вступил в Вормс 16 апреля. На следующий день после прибытия его вызвали на рейхстаг. Утром того дня его душа переживала необычное уныние, почти доходившее до муки. Но в своей скорби он искал Господа с сильным воплем и слезами и был милостиво услышан. Мир возвратился, и святое, бесстрашное мужество вновь наполнило его дух. Он бодро последовал за чиновником, которому было поручено проводить его в зал заседаний. Он добрался до места с некоторым трудом: такая толпа теснилась на всех подступах, жадно желая увидеть человека, слава которого разнеслась по всей Германии и на кого громы Ватикана до сих пор падали безвредно.

Наконец он предстал перед августейшим собранием. Император занимал трон. Рядом с ним сидел его брат, эрцгерцог Фердинанд. Присутствовали шесть курфюрстов империи; двадцать четыре герцога; восемьдесят маркграфов; тридцать прелатов; семь послов; депутаты десяти вольных городов; князья, графы и бароны; папские нунции; всего двести четыре знатных и именитых лица. На лицах многих выражалась глубокая внутренняя тревога и беспокойство. Лютер же обрел общение с Богом и наслаждался «совершенным миром». На столе было разложено собрание его сочинений. Его спросили, признает ли он их своими произведениями и готов ли отречься от заключающихся в них взглядов.

На первый вопрос он ответил утвердительно. На второй он ответил, что вопрос весьма серьезен и важен и что отвечать на него без должного размышления не следует, чтобы как-либо не повредить делу истины; поэтому он просил о краткой отсрочке. Столь разумной просьбе нельзя было отказать.

На следующий день он явился снова. Вопросы были повторены. Тогда Лютер обратился к собранию. Он признал, сказал он, что книги, лежащие на столе, принадлежат ему. Их содержание сильно различается. В одних он рассуждал о вере и делах, обличая заблуждения века; отречься от них он не может без предательства Евангелия. Второй род составляли сочинения, в которых он обнажал чудовищные извращения и злоупотребления папства; они столь общеизвестны и так давно и так справедливо служили предметом громких жалоб в Германии, что было бы хуже безумия замалчивать труды, в которых они выставлены на всеобщее осуждение. В-третьих, в некоторых книгах он нападал на отдельных лиц, защищавших существующее зло; и он готов был признать (ибо не мог притворяться безупречным), что порой писал с неподобающей резкостью, однако отречься от мыслей, изложенных в этих сочинениях, он не может, потому что такой шаг ободрил бы врагов истины и придал бы им смелости в их сопротивлении.

Поэтому он просил, чтобы вместо настойчивого требования отречения рейхстаг принял меры к тому, чтобы убедить его в заблуждении из Писания. Как только он будет убежден, он тотчас же это признает. «Вы не ответили на вопрос, — сказал канцлер архиепископа Трирского, которому было поручено ведение этой части дела. — Требуется ясный и определенный ответ. Отречетесь вы или нет?» Ответ реформатора был достоин его. «Так как ваше светлейшее величество и князья требуют простого ответа, то я дам его так: если я не буду убежден свидетельствами Писания или очевидными доводами разума (ибо я не верю ни папам, ни соборам, так как они часто ошибались и противоречили сами себе), я не могу не держаться слова Божия, которое владеет моей совестью. И я не могу и никогда не стану делать никакого отречения, потому что поступать против совести небезопасно и нечестно. На том стою; я не могу иначе. Да поможет мне Бог! Аминь».

§ 100. — Эта речь произвела глубокое впечатление. Сам император был поражен восхищением. «Если вы не отречетесь, — продолжил канцлер, — то император и чины империи увидят, что надлежит сделать с упорным еретиком». «Да поможет мне Бог, — возразил Лютер, — я ничего не могу взять назад». Затем он удалился, оставив рейхстаг на совещании. Когда его позвали снова, была сделана еще одна попытка. Его ссылку на Писание встретили с пренебрежением, так как он возродил заблуждения, осужденные Констанцским собором, — как будто авторитет Констанцского собора выше авторитета слова Божия! В заключение канцлер сказал: «Император повелевает вам сказать просто, да или нет: намерены ли вы отстаивать все, что вы изложили, или отречетесь от части?» «У меня нет иного ответа, кроме того, который я уже дал», — отвечал мужественный реформатор.

Несмотря на уговоры и угрозы своих противников, он остался тверд в этом благородном решении. В ответ на мольбы архиепископа Трирского, усиленно старавшегося склонить его подчиниться рейхстагу, он сказал: «Мою особу и мою жизнь я отдам в руки императора; но слово Божие — никогда!» Он требовал для каждого христианина права личного суждения; если он и согласится на собор, то лишь при условии, что собор будет принужден судить согласно Писанию.

Последовали долгие прения. Некоторые советовали нарушить охранную грамоту и убеждали императора схватить Лютера и предать его смерти. Но благородные князья Германии с презрением отвергли это низкое предложение. Сам Карл, как ни был он фанатичен, возмутился им. «Если бы добросовестность была изгнана со всей земли, — воскликнул он, — она все же должна находить приют при дворах королей». Наконец противники реформатора увидели, что бесполезно дольше трудиться, убеждая его подчиниться, и что нужно принять другие меры. Некоторые из злейших папистских противников Лютера пытались, но безуспешно, склонить императора, подобно его предшественнику Сигизмунду, нарушить охранную грамоту и оставить Лютера, как Сигизмунд оставил Гуса, на милость церкви; и именно в ответ на эти внушения Карл произнес то выражение, о котором уже говорилось в рассказе о жестоком и вероломном убийстве Гуса: «Я не хотел бы краснеть, как Сигизмунд» (см. с. 402).

25 апреля канцлер, доктор Эк, прежний противник Лютера в Лейпциге, в сопровождении канцлера империи и нотариуса, явился к нему. Канцлер обратился к нему со следующими словами: «Мартин Лютер, его императорское величество, курфюрсты, князья и чины империи неоднократно и разными способами, но тщетно, убеждали вас к покорности; император, в качестве защитника католической веры, видит себя вынужденным прибегнуть к иным мерам. Поэтому он приказывает вам возвратиться туда, откуда вы пришли, в течение двадцати одного дня и запрещает вам нарушать общественное спокойствие в пути, проповедью или писанием».

§ 101. — Если Карл V слишком дорожил своим словом, чтобы нарушить охранную грамоту Лютера, то это было не потому, что он благоволил реформатору или его учению. Он был готов на любой другой шаг, чтобы угодить папе и его посланцам и, если возможно, остановить растущую ересь. По настоянию Алеандра он издал эдикт, проект которого был составлен самим папским легатом, объявлявший Лютера вне закона империи и грозивший тем же приговором всем, кто окажет ему милость или покровительство. Природа этого приговора лучше всего объяснится следующим отрывком из указа: «Мы, Карл Пятый и т. д., курфюрстам, князьям, прелатам и всем, до кого дойдет настоящее. . . . Августинский монах Мартин Лютер, пренебрегши нашими увещаниями, безумно напал на святую церковь и пытался разрушить ее сочинениями, полными богохульства. . . . Одним словом, оставляя в стороне множество иных злых замыслов, это существо, не человек, а сам сатана в образе человека в монашеском куколе, собрало в одну омерзительную груду все худшие ереси минувших веков, прибавив к ним свои собственные. . . . Поэтому мы удалили от нашего лица этого Лютера, которого все разумные люди считают безумцем или одержимым дьяволом; и наше намерение таково, чтобы, как только истечет срок его охранной грамоты, были немедленно приняты действенные меры, дабы положить предел его неистовству. . . . С этой целью и под страхом наказания за государственную измену мы настоящим запрещаем вам принимать означенного Лютера с того момента, как истечет означенный срок, либо укрывать его, либо давать ему пищу и питье, либо словом или делом, публично или тайно, помогать ему и содействовать. Мы далее повелеваем вам схватить его или велеть схватить, где бы он ни находился, и привести его к нам без промедления либо держать его в заключении, пока вам не будет сообщено, как с ним поступить, и пока вы не получите награду, причитающуюся за ваше содействие в этом святом деле. . . . Что до его приверженцев, то вам повелевается хватать их, подавлять и конфисковать их имущество. . . . И если кто-либо, каков бы ни был его сан, осмелится поступить вопреки этому указу нашего императорского величества, мы повелеваем объявить его вне закона империи. Да соблюдает каждый этот указ».

§ 102. — Тем временем Лютер покинул Вормс и, проведя день-два в пути в своей родной деревне, в Эйзенахе, направился в Виттенберг в сопровождении Амсдорфа и своего брата Иакова. Они ехали вдоль лесов Тюрингии по дороге, ведущей в Вальтерсхаузен. Когда повозка проезжала узкое ущелье возле развалин церкви в Глисбахе, невдалеке от замка Альтенштайн, вдруг послышался шум, и в одно мгновение пятеро всадников, в масках и вооруженных с головы до ног, напали на них. Брат Иаков, едва увидев нападавших, выпрыгнул из повозки и бежал со всех ног, не проронив ни слова. Возница хотел сопротивляться. «Стой!» — крикнул хриплый голос, и тотчас один из нападавших повалил его на землю.

Другой из масок схватил Амсдорфа и крепко держал его. Пока это происходило, трое всадников схватили Лютера, храня глубокое молчание. Они заставили его сойти, набросили ему на плечи рыцарский плащ и посадили на запасную лошадь, которую вели с собой. Сделав это, две другие маски отпустили Амсдорфа и возницу, и все пятеро вскочили в седла. Один уронил шапку, но они не остановились, чтобы поднять ее; и в мгновение ока отряд и его пленник скрылись в густой тьме леса. Сначала они взяли направление на Бродероде, но быстро изменили путь и, не покидая леса, ехали то в одну сторону, то в другую, поворачивая лошадей, чтобы сбить с толку всякого, кто попытался бы выследить их путь.

Лютер, мало привычный к верховой езде, скоро изнемог от усталости. Проводники позволили ему остановиться на несколько минут. Он отдохнул на земле возле бука и напился воды из источника, который и по сей день носит его имя. Его брат Иаков, продолжая бегство с места столкновения, добрался до Вальтерсхаузена в тот же вечер. Возница, поспешно бросившись в повозку, в которую Амсдорф уже успел сесть, пустил лошадь во весь опор и доставил друга Лютера в Виттенберг. В Вальтерсхаузене, в Виттенберге, в открытом поле, в селах и городах по пути разнеслась весть, что Лютер похищен. Одни радовались этому известию, но большинство были поражены изумлением и негодованием, — и вскоре крик скорби раздался по всей Германии: «Лютер попал в руки своих врагов!»

§ 103. — Однако эти опасения были напрасны. Похищение Лютера было задумано его друзьями и покровителями с согласия курфюрста Фридриха и, как некоторые полагают, даже при попустительстве самого императора, который, несмотря на свое желание снискать благоволение папы и поддержать религию Рима, мог все же не захотеть навлечь на себя негодование Германии выдачей Лютера на костер. Как бы то ни было, без сомнения, рука Божия явственно была видна в том, что она доставила Своему верному слуге убежище от ярости его кровожадных врагов. Когда императора Карла склонили издать эдикт против Лютера, его папистские противники, несомненно, думали, что победа за ними.

Подобно Аману, насыщавшему взор виселицей, приготовленной для Мардохея, Алеандр и его сообщники, без сомнения, услаждали свое воображение ожидаемой гибелью реформатора и Реформации. Но у Бога были иные замыслы. Папство должно было лишиться своей добычи, а Его верный слуга должен был получить досуг и уединение, чтобы продолжать свое смелое обличение матери блудниц и, прежде всего, дать немцам на их родном языке Новый Завет, из которого он почерпнул проповедуемые им учения. Эти цели были достигнуты благодаря его таинственному, но промыслительному похищению. Место, куда увели Лютера его таинственные проводники, был высокий уединенный замок Вартбург, древняя резиденция ландграфов Тюрингии.

С него сняли духовное облачение, одели в приготовленное для него рыцарское платье и велели отращивать бороду и волосы, чтобы никто в замке не узнал, кто он. Обитатели замка Вартбург должны были знать узника лишь под именем рыцаря Георга. Лютер едва узнавал себя в этом странном превращении. Оставленный наконец наедине со своими размышлениями, он имел досуг обдумать необыкновенные события, постигшие его в Вормсе, неведомое будущее, ожидавшее его, и свое новое, странное обиталище.

За десять месяцев заключения реформатора рыцарь Георг не оставался праздным. В замке Вартбург Лютер написал сочинения, которые сильно способствовали расшатыванию римской власти в Германии. Ушная исповедь, частные мессы и монашеские обеты были темами, на которые обратилось его неотразимое красноречие. Он выставил их на негодующее осуждение людей и убедительно доказал, что все они одинаково противны слову Божию и христианской свободе. Но величайшим его трудом был перевод Нового Завета на немецкий язык. Он также был выполнен в Вартбурге. Это благороднейший памятник его гения и самый драгоценный дар, какой Германия до тех пор получила. Книга была издана в сентябре 1522 г. и была принята с благодарностью и радостью теми, кто любил истину; но фанатичные романисты осудили ее, оклеветали и во многих местах публично сожгли.

§ 104. — Наконец Лютер покинул свое убежище и 6 марта 1522 г. прибыл в Виттенберг, где его радостно встретили возлюбленный Меланхтон и другие соработники по делу реформации. Он тотчас возобновил прежние труды, и они были приняты с сочувствием и увенчались успехом. Императорский эдикт оказался против него столь же безвредным, как и папские буллы: хотя Лютер был объявлен вне закона империи, так что всем запрещалось давать ему пищу и кров, а любому позволялось схватить его, где бы он ни находился, никто не осмелился его тронуть. Казалось, вокруг него постоянно стоит щит божественной защиты, а на щите начертаны слова, заставлявшие дрогнуть даже его папистских врагов: «Не прикасайтесь к помазанным моим, и пророкам моим не делайте вреда» (Пс. 104:15).

История остальных лет жизни Лютера, быстрых успехов его учения в Германии, Франции, Швейцарии, Англии и других странах, рейхстагов в Нюрнберге, Шпейере и Аугсбурге и протеста реформаторов против постановлений Шпейера* относится скорее к истории Реформации, чем романизма. Здесь достаточно добавить, что, несмотря на всю ярость противников, Лютер почти четверть века после возвращения из своего Патмоса (так он сам привык называть Вартбург) продолжал отстаивать те учения, за которые он так благородно выступил перед увенчанными коронами и митрами главами рейхстага в Вормсе, и с удвоенной энергией изобличал мерзости и бичевал растление отступнического Рима.

Лютер мирно и торжествующе скончался в своей постели 18 февраля 1546 г., на шестьдесят третьем году жизни,† и антихристианская Римская церковь никогда не оправилась и не сможет оправиться от удара, нанесенного немецким реформатором, пока не исполнится глас пророчества и не прозвучит торжествующий клич ангела из Откровения: «Пал, пал Вавилон великий».

В 1526 г. в Шпейере состоялся рейхстаг империи, который, вопреки крикам папистской партии, требовавшей исполнить Вормсский эдикт против Лютера и его друзей, предоставил реформаторам свободу держаться своих взглядов вплоть до созыва вселенского собора. В 1529 г. в Шпейере состоялся второй рейхстаг, на котором восторжествовала папистская партия. Постановления прежнего Шпейерского рейхстага были отменены, и было приказано вернуть мессу в церкви. Против этого решения реформаторы заявили торжественный протест, и по этому обстоятельству их стали называть протестантами.

В течение нескольких лет до смерти Лютер много страдал от болезни. Его папистские враги надеялись, что он умрет со дня на день, и примерно за год до его кончины в Неаполе был издан памфлет, извещавший мир, что Лютер умер, и сообщавший подробности его конца. В этом взрыве папистской злобы утверждалось, что Лютер проводил время в чревоугодии и пьянстве и в хуле на папу; что при приближении смерти он принял причастие и тотчас умер; но освященная облатка выскочила из желудка архиеретика и, к изумлению всех присутствовавших, осталась висеть в воздухе (!); что наутро после погребения гробница оказалась пустой, однако из нее исходил такой невыносимый смрад и такой запах горящей серы, что всякого, кто подходил близко, мутило, и многие, опасаясь, что дьявол подобным же образом придет и похитит из могил их мертвые тела, раскаялись и присоединились к католической церкви ! !

Экземпляр этого памфлета был послан Лютеру ландграфом Гессенским; реформатор очень им позабавился и в ответ лишь выразил радость, что «дьявол и его присные», папа и паписты, так сердечно его ненавидят. Лютер умер во время посещения родной деревни Эйслебен. Среди последних слов, произнесенных им, были такие: «О, Отец Небесный, хотя это тело разрушается во мне и я покидаю эту жизнь, все же я твердо знаю, что пребуду с Тобою вовеки, ибо никто не может исторгнуть меня из руки Твоей». Д-р Йонас сказал ему: «Возлюбленнейший отец, держитесь ли вы по-прежнему Христа, Сына Божия, нашего Спасителя и Искупителя?» Угасающее лицо еще раз просветлело, его ясные голубые глаза блеснули разумом, и он ответил отчетливым, проникновенным голосом: «О, да!» Эти слова были последними, которые от него услышали.

В миг, когда он испустил дух, произошел трогательный случай. Один из старцев деревни, находившийся при нем, который почти шестьдесят лет назад нередко носил в школу в ненастную погоду любимого маленького Мартина, в ту минуту забыв о великом реформаторе и думая лишь о друге своего престарелого сердца, приник морщинистым лицом к щеке усопшего Лютера, положил руку ему на грудь и воскликнул жалобным голосом своего детства: «Мартин, дорогой Мартин, скажи мне еще хоть слово!» Но ответа не было. Могучий дух отлетел, и Лютер предстал перед тем Спасителем, которого он горячо любил и которому верно служил. (См. интересную статью о последних днях и смерти Лютера в «Библейском хранилище и классическом обозрении» за апрель 1845 г., из-под пера преподобного профессора Стоу, д-ра богословия.)

§ 105. — Современником великого реформатора был другой замечательный человек, но совершенно противоположного характера. Он появился в Испании и за пять лет до смерти Лютера основал Общество, оказавшее в последующих поколениях могучее влияние в пользу папства, — знаменитый орден иезуитов. Это был Игнатий Лойола, родившийся в 1491 г. и, следовательно, на восемь лет моложе Лютера. В молодости Лойола был солдатом и воином, зараженным всеми пороками, столь обычными в лагерях. Около тридцати лет от роду он получил тяжелую рану в ногу при осаде Памплоны, во время войны между императором Карлом V и французским королем Франциском I. Во время долгой болезни, последовавшей за этой раной, он занимался чтением рыцарских романов и житий святых, пока, соединив две мысли, рыцарство и преданность Деве, не решил стать странствующим рыцарем во имя «Пресвятой Госпожи нашей».

Полный этой мысли, он поднялся с постели другим человеком. Солдат стал святым. Он предался учению, умерщвлению плоти и покаянию. Он отправился в Италию, в Иерусалим, и там, на месте, где был распят Христос, будто бы получил от самого Спасителя откровение, что он должен основать новый орден, который будет называться «Обществом Иисуса». По возвращении домой к нему присоединились Лайнес (второй генерал ордена), Франциск Ксавье, Сальмерон, Бобадилья, Родригес и Лефевр, и в 1534 г. эти семеро вместе принесли торжественный обет у алтаря св. Дионисия в городе Париже. Шесть лет спустя (в 1540 г.) папа Павел III издал буллу, утверждавшую орден иезуитов, даровавшую его членам самые широкие привилегии и назначавшую Игнатия Лойолу первым генералом ордена с почти деспотической властью над его членами.

Взамен Игнатий и его последователи должны были оказывать папе неограниченное повиновение и быть готовыми по первому знаку отправиться в любую часть света, чтобы упрочивать интересы и содействовать замыслам Святого Престола. Хитрый понтифик был слишком проницателен, чтобы не понять огромную ценность такого войска послушных воинов, которые сражались бы за него во всех странах мира после страшного удара, нанесенного папству усилиями Лютера и его соратников в деле реформации. Так возникло Общество, занявшее большое место в истории мира за последние три столетия и существующее до сих пор, несмотря на многие неудачи, — всегда деятельное и почти вездесущее орудие папского деспотизма, тайный, вкрадчивый, но неизменно бдительный и неусыпный враг свободы, гражданской и религиозной, и чистого, неискаженного Евангелия Христова.

§ 106. — Следующее сопоставление Лютера и Игнатия Лойолы, принадлежащее перу Дамиана, фанатичного паписта, одного из первых историков иезуитов, можно считать, зная, откуда оно исходит, величайшей из возможных похвал немецкому реформатору. Оно взято из «Обзора истории Общества Иисуса» («Synopsis Historiae Societ. Jes.»), изданного в 1640 г. «В том же 1521 г. Лютер, движимый предельной злобой, открыто объявил войну Церкви; Игнатий, раненный в крепости Памплона, после выздоровления стал как бы лучше и сильнее благодаря своей ране и поднял знамя в защиту религии. Лютер нападает на престол св. Петра с оскорблениями и хулами; Игнатий, словно бы принимая на себя его дело, чудесным образом исцелен св. Петром. Лютер, одолеваемый яростью, честолюбием и похотью, оставляет монашескую жизнь; Игнатий, ревностно повинуясь призыву Божию, переходит от мирской жизни к монашеской. Кощунственный Лютер вступает в кровосмесительный брак со святой девой Божией; Игнатий связывает себя обетом вечного целомудрия. Лютер презирает всякую власть своих начальников; первые наставления Игнатия, исполненные христианского смирения, — подчиняться и повиноваться. Лютер, как неистовый, поносит Святой Престол; Игнатий повсюду поддерживает его. Лютер отвращает от него сколько может людей; Игнатий примиряет с ним и возвращает к нему сколько может. Все занятия и предприятия Лютера направлены против него; Игнатий особым обетом посвящает ему свои труды и труды своих сподвижников. Лютер умаляет почитание и поклонение священным обрядам Церкви; Игнатий утверждает всякое благоговение к ним. Жертву мессы, евхаристию, Богородицу, святых-покровителей, индульгенции понтификов, то есть все, на что Лютер нападал с такой яростью, усердие Игнатия и его товарищей было неустанно занято тем, чтобы изыскивать все новые способы прославлять. Этому Лютеру, позору Германии, свинье Эпикура, губителю Европы, проклятому чудовищу вселенной, мерзости для Бога и людей и так далее, Бог в вечной мудрости Своей противопоставил Игнатия».*

Так как читателю, быть может, будет приятно увидеть подлинные слова этого замечательного излияния папистского фанатизма, к нему присоединен латинский оригинал. Латинский текст, соответствующий переведенному выше отрывку, здесь не воспроизводится. Дамиан, «История Общества Иисуса», кн. I, рассуждение VI, с. 18.

Книга 7. Папство в тренте

От открытия Тридентского собора в 1545 г. до заключительного заседания в 1563 г.

Глава 1. Первые четыре заседания. Предварительные вопросы и постановление об авторитете предания и апокрифов

§ 1. — Ко времени смерти Лютера отцы собора в Тренте только что начали знаменитый собор, созванный в этом городе папой Павлом III отчасти с заявленной целью содействовать исправлению злоупотреблений в Церкви, нравов и обычаев духовенства, о чем так громко требовали, но главным образом для того, чтобы искоренить лютеранскую ересь и, в противовес учениям немецких реформаторов, изложить и определить с большей точностью и определенностью, чем когда-либо прежде, учения римской церкви. Первое заседание Тридентского собора состоялось 13 декабря 1545 г., а заключительное было проведено лишь в декабре 1563 г. (после нескольких приостановок и перерывов), то есть примерно через восемнадцать лет после его начала. Тридентский собор — последний вселенский собор, когда-либо созванный римской церковью, и потому он есть высочайший источник авторитета в том, что касается нынешних учений и характера романизма. В настоящей главе мы дадим краткое изложение наиболее примечательных вероучительных постановлений различных заседаний этого знаменитого собора.*

Главные первоисточники для истории Тридентского собора таковы. (1) «История Тридентского собора» отца Паоло Сарпи, ученого романиста, родившегося в Венеции в 1552 г. и умершего в 1623 г. на семьдесят первом году жизни. Сочинение впервые напечатано в Лондоне по-итальянски в 1619 г. и по-латыни в 1620 г. Английское издание, которым я пользовался, «переведенное с итальянского одним знатным лицом», вышло в Лондоне в 1676 г. Папа считал труд отца Паоло слишком благосклонным к протестантам, и некоторые называли его «протестантом во францисканской рясе». (2) «История Тридентского собора» кардинала Сфорца Паллавичини, который родился в 1607 г. и умер в 1667 г. в возрасте шестидесяти лет, фанатичного паписта; она написана в противовес труду отца Паоло.

Очевидные пристрастность и фанатизм Паллавичини делают его ненадежным проводником, но его труд можно с пользой читать вместе с сочинением отца Паоло. Лучшее издание — римское, в двух томах in folio, 1656 г. Обстоятельное рассуждение о сравнительных достоинствах Сарпи и Паллавичини см. в «Истории пап» Ранке, приложение, раздел II, с. 437–448. (3) Перевод труда отца Паоло на французский язык, в двух томах in folio, с обширными и ценными примечаниями, рассматривающими возражения и придирки Паллавичини, сделанный Пьером Ф. Курайе, французским богословом, который родился в 1681 г. и умер в 1776 г. в возрасте девяноста пяти лет. Название этого ценного труда: «История Тридентского собора, заново переведенная на французский язык с критическими, историческими и богословскими примечаниями Пьера Ф. ле Курайе, д-ра богословия» («Histoire du Concile de Trente, traduite de nouveau en Francois avec des Notes Critiques, Historiques, et Theologiques par Pierre F. le Courayer, D.D.»), 1736 г.

Наиболее ценной из доступных историй Тридентского собора, составленной с тщательностью и искусством по точным первоисточникам, является труд преподобного Дж. М. Крэмпа; я не могу достаточно высоко рекомендовать это сочинение и пользуюсь случаем выразить свою признательность за помощь, оказанную мне им в настоящем разделе моей работы.

§ 2. — В начале собора возник важный вопрос: следует ли отцам начать с предмета вероучения или с предмета дисциплины; следует ли им сначала, ради защиты Церкви от растущей лютеранской ереси, обсудить и точно определить учения, которые обязан принимать каждый истинный сын Церкви, или же, уступая требованиям, доходившим до них со всех сторон, сразу приступить к исправлению вопиющих злоупотреблений в Церкви и издавать законы, сдерживающие признанную безнравственность и распутство духовенства. Император Карл через своих представителей и защитников на соборе настойчиво добивался второго пути, утверждая, что исправление духовных лиц будет наилучшим средством вернуть людей от еретической порчи. Папа уже решил в пользу первого и поручил своим легатам употребить все свое влияние, чтобы уладить вопросы вероучения прежде, чем обратить внимание на вопросы реформы. Если бы этот путь был принят полностью, то годы, несомненно, ушли бы исключительно на расщепление волоса и составление постановлений по вероучительным предметам, а вопрос о реформе, которого так боялись развращенные папа и духовенство, вероятно, был бы вовсе вытеснен.

Но влияния партии императора оказалось достаточно, чтобы добиться компромисса по этому вопросу: был принят план, предложенный епископом Фельтре, — чтобы на каждом заседании собора решался какой-нибудь вопрос вероучения и какой-нибудь вопрос реформы, или дисциплины.*

Папа и его легаты употребляли все усилия, чтобы сорвать важные меры реформы, и то немногое, что было сделано в этом отношении за все время работы собора, едва ли заслуживает упоминания. Дело в том, что папство превратилось в груду нравственной порчи, слишком испорченную, чтобы допускать коренную реформу без разрушения всей системы; а ничтожные попытки реформы, предпринятые во время собора, в вопросах о совмещении бенефициев, вторжениях нищенствующих монахов и т. д. и т. п., были подобны попытке излечить человеческое тело, сплошь покрытое язвами от скопления гноя внутри, наклеив на одну-две язвы кусочек пластыря в квадратные полдюйма. Ничего действенного нельзя было сделать с папством в порядке реформы иначе, как свергнув с престола предание и папские диктаты и вернув Библии ее подобающее место единственного правила веры и дисциплины; а это значило бы сразу опрокинуть до самого основания все здание и установить на его месте учение и дисциплину Лютера и реформации.

Паллавичини, кн. VI, гл. 7, § 6–8.

Постановления Тридентского собора поэтому полезны главным образом как наиболее верное и авторитетное изложение того, чем было папство в Тридентскую эпоху и чем оно остается по сей день. Минуя постановления о дисциплине, которые имеют очень малое значение, мы перейдем к приведению наиболее важных частей постановлений о вероучении, сопровождая их такими историческими и разъяснительными замечаниями, какие необходимы для ясного понимания целого. Приводимые части постановлений будут даны как на языке оригинала, латинском, так и по-английски, чтобы предотвратить это избитое прибежище романистов — обвинение в неточности перевода. Латинский оригинал постановлений списан с первого издания, напечатанного в Риме в 1564 г.

§ 3. — Первое заседание. — Оно состоялось, как уже сказано, 13 декабря 1545 г. Для председательствования от имени папы были назначены три легата — кардиналы дель Монте, Санта Кроче и Поул. Из них председателем был дель Монте. При открытии собора было проявлено много пышности и религиозной торжественности. Легаты в сопровождении кардинала Трентского, четырех архиепископов, двадцати четырех епископов, пяти генералов орденов, послов короля римлян и многих богословов собрались в церкви Святой Троицы и оттуда двинулись шествием в кафедральный собор, а хор пел гимн «Veni Creator» («Приди, Дух Творец»). Когда все заняли места, кардинал дель Монте отслужил мессу Святого Духа; по ее окончании он объявил буллу об индульгенциях, изданную папой, которая обещала полное отпущение грехов всем, кто в течение недели непосредственно после обнародования буллы в местах их жительства будет поститься в среду и пятницу, причащаться в воскресенье и участвовать в шествиях и молитвах о благословении собора.

Затем последовала длинная речь епископа Битонто. После этого кардинал встал и кратко обратился к собранию; были вознесены обычные молитвы и вновь спет гимн «Veni Creator». Затем была представлена и прочитана папская булла, разрешавшая их собрание, и единогласно принято постановление,* провозглашающее, что священный и вселенский Тридентский собор ныне открыт — во хвалу и славу святой и нераздельной Троицы, для приумножения и возвышения истинной религии, искоренения ереси, мира и единства Церкви, исправления духовенства и христианского народа и уничтожения врагов христианского имени. Папа принял решительные меры, чтобы обеспечить свою власть и пресечь всякое вмешательство в свои прерогативы.

Он назначил конгрегацию, или комиссию, кардиналов, которая должна была руководить делами собора, наблюдать за его ходом и помогать ему своими советами. Легатам было приказано начать с обсуждения спорных учений, а реформу злоупотреблений рассматривать как дело второстепенное; им надлежало записывать и пересылать ему всякие замечания, касающиеся его двора, реформу которого он оставил за собой. Во главе всех писем и документов должны были стоять его собственное имя и имена легатов, чтобы казалось, что он не только автор, но и «глава и правитель» собора;* при этом он назначил секретаря и других необходимых должностных лиц, не советуясь с отцами и не позволяя им осуществить их несомненное право выбора.

Члены собора выражали свое согласие словом «placet» («угодно»), а несогласие — словами «non placet» («не угодно»).

Паллавичини, кн. V, гл. 16, § 2.

§ 4. — Второе заседание состоялось 7 января 1546 г. и было занято главным образом спорами о том, какой титул принять собору и в каком порядке вести дальнейшие дела, начинать ли с вероучения или с дисциплины. Некоторые члены собора желали включить слова «представляющий вселенскую Церковь». В завязавшихся прениях епископ Фельтре заметил, что если эта оговорка будет принята, то протестанты получат повод сказать: поскольку Церковь состоит из двух сословий, духовенства и мирян, она не может быть полностью представлена, если последние исключены. На это епископ Сан-Марко возразил, что мирян нельзя называть Церковью, ибо, согласно канонам, им надлежит лишь повиноваться возложенным на них повелениям; что одна из причин созыва собора — решить, что миряне должны принимать веру, предписываемую Церковью, не рассуждая и не споря; и что, следовательно, оговорку следует вставить, дабы убедить их, что они не Церковь и им нечего делать, кроме как слушать и подчиняться! В конце концов было решено употребить в названии собора слова «вселенский» и «всеобщий».

§ 5. — Третье заседание было проведено 4 февраля 1546 г., и не было сделано ничего, кроме того, что Никейский символ веры был принят в качестве постановления собора и повторен. Некоторые возражали, что было бы очень смешно проводить заседание ради повторения символа, которому 1200 лет и в который все и так верят; что это нисколько не поможет против лютеран, которые принимают его не хуже их самих; и что еретики получат повод сказать, и вполне справедливо, что если этот символ содержит веру Церкви, то их не следует принуждать верить в что-либо еще. Многие из отцов не могли не выразить своего недовольства, и их слышали жалующимися друг другу при выходе из собрания, что переговоры двадцати лет закончились тем, что люди собрались вместе повторить символ веры!

§ 6. — Четвертое заседание было проведено 8 апреля 1546 г. и было одним из важнейших заседаний собора. На этом заседании было принято постановление, которое поставило предание наравне со Священным Писанием, объявило книги апокрифов частью слова Божия, возвело латинский перевод Писания, называемый Вульгатой, на степень авторитета, высшую, чем богодухновенные еврейский и греческий подлинники, и ввело суровые карательные законы против свободы печати. Постановление, принятое на этом заседании, разделено на две части: (1) О канонических Писаниях; (2) Об издании и употреблении священных книг. Приводя это постановление, я для порядка и ясности предпосылаю ему заголовки курсивом.

Священный, святой, вселенский и общий Тридентский собор, законно собранный во Святом Духе, под председательством тех же трех упомянутых легатов Апостольского Престола, постоянно имея перед глазами цель, чтобы с устранением заблуждений в Церкви сохранялась самая чистота Евангелия, которое, обещанное ранее через пророков в Священных Писаниях, Господь наш Иисус Христос, Сын Божий, впервые возвестил Своими устами, а затем повелел Своим апостолам проповедовать всякой твари как источник всякой спасительной истины и нравственного учения; и видя, что эта истина и это учение содержатся КАК В ПИСАНЫХ КНИГАХ, ТАК И В НЕПИСАНЫХ ПРЕДАНИЯХ, которые дошли до нас, будучи либо приняты апостолами из уст самого Христа, либо переданы как бы из рук в руки самими апостолами по внушению Святого Духа, — следуя примеру ортодоксальных отцов, принимает и почитает С РАВНЫМ БЛАГОЧЕСТИЕМ И ПОЧТЕНИЕМ все книги как Старого, так и Нового Завета, ибо единый Бог есть автор обоих, а также самые эти предания, относящиеся и к вере, и к нравам, как полученные от самого Христа или внушенные Святым Духом и непрерывным преемством сохраненные в Католической церкви.

Это приравнивание сомнительного предания к Священному Писанию, разумеется, и поныне остается учением Рима и может считаться главным отличительным пунктом между папством и протестантизмом. Всякий, кто принимает хотя бы одно учение как предмет веры на одном лишь голом авторитете предания, до этой степени стоит на папской почве, очерченной в приведенном выше постановлении.

О том, что пьюзеист заодно с романистом занимает эту папскую позицию, см. доказательства, приведенные выше, на с. 67, а также ценный труд епископа Макилвейна об оксфордском богословии, с. 307–315.

§ 7. — Апокрифические книги поставлены на один уровень с богодухновенным Писанием.

Далее, чтобы ни у кого не могло возникнуть сомнения относительно того, какие именно священные книги принимаются самим собором, найдено нужным внести в настоящее постановление их перечень. Вот они: из Старого Завета пять книг Моисея — Генезис, Исход, Левит, Числа и Второзаконие; Иисус Навин; Судей; Руфь; четыре книги Царств; две книги Паралипоменон; первая и вторая книги Ездры, из которых вторая называется Неемией; Товит; Иудифь; Есфирь; Иов; Псалтирь Давида, в числе 150 псалмов; Притчи; Екклесиаст; Песнь песней; Премудрость; Сирах; Исаия; Иеремия с Варухом; Иезекииль; Даниил; двенадцать малых пророков — Осия, Иоиль, Амос, Авдий, Иона, Михей, Наум, Аввакум, Софония, Аггей, Захария и Малахия; и две книги Маккавейские, первая и вторая. Из Нового Завета четыре Евангелия — от Матфея, Марка, Луки и Иоанна; Деяния апостолов, написанные евангелистом Лукой; четырнадцать посланий апостола Павла — к Римлянам, два к Коринфянам, к Галатам, к Ефесянам, к Филиппийцам, к Колоссянам, два к Фессалоникийцам, два к Тимофею, к Титу, к Филимону и к Евреям; два послания апостола Петра; три послания апостола Иоанна; одно послание апостола Иакова; одно послание апостола Иуды; и Откровение апостола Иоанна.

Так отступническая Римская церковь прибавила к богодухновенному слову Божию целый ряд книг, писатели которых не претендуют на богодухновенность и имеют на это звание не больше прав, чем «Метаморфозы» Овидия или подложные папские декреталии Исидора. Тем самым она подпадает под проклятие, произнесенное в Откровении на тех, кто осмеливается прибавлять к слову Божию: «Ибо я свидетельствую каждому, кто слышит слова пророчества книги этой, Если кто прибавит к этому, Бог прибавит тому бедствия, которые написаны в книге этой:» (Откр. 22:18).

§ 8. — Мотивы, по которым паписты дали этим апокрифическим книгам место в каноне Писания, вполне очевидны из того употребления, какое они из них делают, обосновывая некоторые из своих учений и обычаев, не имеющих опоры в Писании. Но места, обычно приводимые для этой цели, до такой степени противоположны всему духу богодухновенного слова Божия, что уже одного этого было бы достаточно, даже если бы не было других доводов, чтобы доказать их небогодухновенность. Можно привести лишь два-три примера.

(1.) Апокрифы учат, как и паписты, что человек может сам оправдать себя и искупить свои грехи собственными делами; богодухновенное же слово Божие приписывает оправдание и искупление всецело заслуге Христовой праведности и действенности Его страданий.

Апокрифические тексты. — Говорит один из этих писателей: «Праведные, у которых много добрых дел, отложенных у Тебя, получат награду за свои собственные дела» (Тов. 12:8, 9). «Молитва хороша с постом, и милостыней, и праведностью». «Милостыня избавляет от смерти и очистит всякий грех. Кто творит милостыню и правду, тот насытится жизнью» (Сир. 3:3). «Кто чтит отца, тот искупает свои грехи». Ст. 30: «Милостыня искупает грехи!» Сир. 35:3: «Оставить неправду — значит умилостивить».

Богодухновенные тексты. — Чтобы показать, насколько эти тексты противоположны богодухновенному слову Божию, достаточно привести следующие два как образцы из сотен, учащих тому же славному учению. Рим. 3:24, 25: «Будучи оправдываемы даром его благодатью через искупление, которое в Иисусе Христе: Которого Бог выставил быть жертвой умилостивления через веру в его кровь, чтобы возвестить его праведность за прощение грехов, соделанных прежде, через воздержание Божье;». Гал. 2:16: «Зная, что человек оправдывается не делами закона, а верой Иисуса Христа, и мы поверили в Иисуса Христа, чтобы оправдаться верой Христа, а не делами закона: ибо делами закона не оправдается никакая плоть.».

(2.) Апокрифическая книга Маккавеев учит папской практике молитвы за мертвых, которая противоречит всему духу слова Божия, богодухновенного, и ни разу не подразумевается ни в одном месте Ветхого или Нового Завета (2 Макк. 12:43, 44): «И, собрав с каждого, в общей сложности две тысячи драхм серебра, он послал их в Иерусалим для принесения жертвы за грех, поступив в этом весьма хорошо и благородно; ибо если бы он не надеялся, что павшие воскреснут, то было бы излишне и напрасно молиться за мертвых».

(3.) Но эти апокрифические книги не только лишены малейшего права на богодухновенность, они еще и безнравственны, они учат поступкам, ясно осуждаемым в слове Божием, и одобряют их. Библия осуждает самоубийство (Исх. 20:13). Книга Маккавеев превозносит как благородный и доблестный отчаянный поступок Разиса, бросившегося на свой меч, чтобы не даться в руки врагу (2 Макк. 14:41 и далее). Библия осуждает истребление сихемлян, в выражениях справедливой суровости (Генезис 49:7). Апокрифы высоко восхваляют это подлое и коварное повальное убийство (Иудифь 9:2 и далее). Библия запрещает и осуждает магические заклинания (Лев. 19:26 и Втор. 18:10, 11, 14).

Апокрифы же изображают ангела Божия дающим наставления относительно таких заклинаний с помощью сердца, печени и желчи рыбы (!) в нелепой и презренной истории, более подобающей «Тысяче и одной ночи» или «Приключениям барона Мюнхгаузена», чем книге, претендующей на то, чтобы быть частью слова Божия (Тов. 6:1–8): «И когда они шли своей дорогой, то пришли к реке Тигр и остановились там на ночлег; и когда юноша сошел вымыться, из реки выскочила рыба и хотела его проглотить. Тогда ангел сказал ему: возьми рыбу. И юноша схватил рыбу и вытащил ее на берег. Тогда ангел сказал ему: вскрой рыбу, вынь сердце, печень и желчь и спрячь их бережно. Юноша сделал, как повелел ему ангел, и когда они испекли рыбу, то съели ее. Потом юноша сказал ангелу: брат Азария, на что нужны сердце, печень и желчь рыбы? И тот сказал ему: что до сердца и печени, то если демон или злой дух будет докучать кому-нибудь, надо окурить ими дымом мужчину или женщину, и страждущий более не будет мучим. А желчь хороша, чтобы помазывать человека, у которого бельмо на глазах; он исцелится».

В той же книге Товита ангел, который в ней выведен, повинен в умышленной лжи, ибо выдает себя за родственника Товита (5:12), а потом противоречит себе, утверждая, что он Рафаил, один из святых ангелов (12:17). Нет нужды упоминать глупую басню о Виле и драконе, о ковчеге, последовавшем за Иеремией по повелению пророка (2 Макк. 2:4), об истории Иудифи и т. д. и о множестве противоречий и нелепостей, какие встречаются в этих книгах. Достаточно будет сверх сказанного показать, что апокрифические книги никогда не принимались в канон Писания в течение первых четырех веков, что сами их писатели не заявляют никаких притязаний на богодухновенность и что даже папистские авторы до Тридентского собора признавали, что они не принадлежат к канону Писания.

(4.) Эти апокрифические книги не упомянуты ни в одном из древнейших каталогов священных писаний: ни в каталоге Мелитона, епископа Сардского, во II веке, ни в каталогах Оригена в III веке, Афанасия, Илария, Кирилла Иерусалимского, Епифания, Григория Назианзина, Амфилохия, Иеронима, Руфина и других писателей IV века, ни в перечне канонических книг, признанном Лаодикийским собором, состоявшимся в том же веке, постановления которого были приняты Католической церковью, так что, как справедливо замечает епископ Бернет, «мы имеем единодушное мнение всей Церкви Божией в этом вопросе».

Этот каталог приведен Евсевием в «Церковной истории», кн. IV, гл. 26.

Там же, кн. VI, гл. 25, с. 399.

В его Праздничном, или Пасхальном, послании. См. выдержку в сочинениях д-ра Ларднера, т. IV, с. 282–285 (8°); т. II, с. 399, 400 (4°).

«Пролог к Псалмам», с. 9. Париж, 1693. Ларднер, т. IV, с. 305 (8°); т. II, с. 413 (4°).

В его Четвертом огласительном поучении. Там же, т. IV, с. 299 (8°); т. II, с. 411 (4°).

В различных каталогах, приведенных д-ром Ларднером, т. IV, с. 312, 313 (8°); т. II, с. 409 (4°).

«Стихотворения», 33. Соч., т. II, с. 98. Там же, т. IV, с. 407, 408 (8°); т. II, с. 470 (4°).

В «Ямбической поэме к Селевку», с. 126. Там же, с. 413 (8°); т. II, с. 473.

В предисловии к книгам Царств, или «Шлемоносном прологе». Ларднер, т. V, с. 16, 17 (8°); т. II, с. 540 (4°), а также в нескольких его предисловиях к другим книгам, которые приведены д-ром Л., т. V, с. 17–22 (8°) или т. II, с. 540–543 (4°).

«Изъяснение Символа апостолов». Ларднер, т. V, с. 75, 76 (8°); т. II, с. 573 (4°).

Кан. 59, 60. Ларднер, т. IV, с. 308, 309 (8°); т. II, с. 414, 415 (4°). Помимо д-ра Ларднера, епископ Козин в «Схоластической истории канона» и Мольденгауэр («Введение в Старый Завет», с. 148–154) привели пространные выдержки из упомянутых выше отцов и других против авторитета апокрифических книг.

«О шестом члене Англиканской церкви», с. 111, 6-е изд.

(5.) Эти книги никогда не цитировались, как цитировалось большинство богодухновенных книг, Христом и Его апостолами. Следовательно, они, очевидно, не входили в тот свод, на который Христос и Его апостолы так часто ссылались под названием Моисея и пророков. Едва ли найдется в Старом Завете книга, которая не была бы процитирована или упомянута в каком-нибудь месте Нового Завета. Так Христос придал печать Своего авторитета Моисею, Псалмам и пророкам, то есть всему своду Писания, который иудеи получили от Моисея и пророков, который они упорнейшим образом отстаивали как канонический и который известен нам под названием Старого Завета. Но ни одна из апокрифических книг не была так признана иудеями или так упомянута Христом и Его апостолами.

(6.) Авторы этих книг не заявляют никаких притязаний на богодухновенность, а в некоторых случаях делают утверждения, совершенно несовместимые с нею. Книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова, которая, хотя и не богодухновенна, превосходит все остальные апокрифические книги, была написана неким Иисусом, сыном Сираха. Его дед, носивший то же имя, как видно, написал книгу, которую оставил своему сыну Сираху; а тот передал ее своему сыну Иисусу, который приложил большие старания, чтобы привести ее в порядок; но он нигде не принимает на себя роли пророка и не приписывает ее и первоначальному автору, своему деду. В предисловии он говорит: «Дед мой Иисус, много предавшись чтению Закона, и Пророков, и других книг отцов наших и приобретя в них добрую рассудительность, и сам был побужден написать нечто относящееся к учености и мудрости, с тем чтобы желающие учиться и склонные к этому могли еще больше преуспевать, живя по закону. Посему прошу вас читать эту книгу с благосклонностью и вниманием и простить нас, если в чем-либо покажется, что мы не достигли выразительности слов, над переводом которых мы потрудились. К тому же то, что сказано по-еврейски, будучи переведено на другой язык, не имеет той же силы. В тридцать восьмой год, придя в Египет при царе Евергете и пробыв там некоторое время, я нашел книгу немалой учености; потому я счел крайне необходимым приложить некоторое усердие и труд, чтобы перевести ее, употребив в течение того времени великое бодрствование и искусство, чтобы довести книгу до конца» и т. д. Эти признания, как видно с первого взгляда, совершенно несовместимы с предположением, что этот скромный и откровенный автор писал под водительством богодухновения.

Автор Второй книги Маккавейской заявляет, что он сократил в один том сочинение Ясона Киринейского, состоявшее из пяти томов. Об этом труде он говорит: «Поэтому нам, взявшимся за этот многотрудный труд сокращения, было нелегко, но это было делом пота и бдения». И еще: «...предоставляя автору точную разработку каждой частности и стараясь следовать правилам сокращения. Останавливаться на каждом пункте, подробно излагать события и быть дотошным в частностях подобает первому автору повествования; но пользоваться краткостью и избегать чрезмерного труда над сочинением надлежит предоставить тому, кто делает сокращение». «Нужно ли еще что-нибудь, чтобы доказать, что этот писатель не выдавал себя за богодухновенного? Если какое-то богодухновение и было в этом деле, то его надо приписать Ясону Киринейскому, первоначальному автору истории; но его труд давно утрачен, и мы располагаем теперь лишь сокращением, стоившим писателю стольких трудов и стараний. Таким образом, я полагаю, достаточно ясно, что авторы этих оспариваемых книг не были пророками и что, насколько мы можем установить обстоятельства, при которых они писали, они не заявляли притязаний на богодухновенность, но выражались таким образом, каким не выражался никогда ни один человек, находившийся под действием богодухновения».

Александер, «О каноне», с. 80.

Автор этой книги заканчивает ее следующими словами, совершенно недостойными человека, пишущего по богодухновению: «Здесь я и закончу. И если я написал хорошо и сообразно повествованию, то это именно то, чего я желал; если же слабо и посредственно, то это все, чего я мог достичь. Ибо как вредно пить одно вино или одну воду, а вино, смешанное с водою, приятно и услаждает вкус, так и искусно составленная речь услаждает слух читающих эту историю. И здесь будет конец».

(7.) Есть еще одно по меньшей мере доказательство того, что эта книга не богодухновенна, которое можно извлечь из только что приведенного глупого выражения, будто «вредно пить одну воду». Даже если бы не было никаких других доказательств, одного этого выражения было бы достаточно, чтобы показать, что Бог не был ее автором, особенно после того, как исследования обществ трезвости доказали, что одна холодная вода, вместо того чтобы быть вредной, есть самый здоровый напиток из всех, какие можно употреблять.

Предлагаемый здесь краткий очерк доказательств того, что книги Апокрифов не богодухновенны и потому не являются частью священных писаний, не появился бы в настоящем труде, если бы его не востребовал тот факт, что римские священники пользуются всеобщим невежеством, царящим относительно Апокрифов, чтобы внушать некоторые из не основанных на Писании учений своей отступнической церкви на авторитете этих книг. В недавнем цикле популярных лекций в защиту учений папства в городе Нью-Йорке проповедник взял своим текстом для обоснования учения о молитвах за мертвых, очевидно потому, что не мог найти такого в богодухновенном слове Божием, 2 Макк. 12:43, 44, приведенный выше.

С таким же успехом он мог бы, по мнению протестантов, взять текст из истории Робинзона Крузо или Синдбада-морехода. Однако многие могут попасться на удочку правдоподобного хода рассуждений: «Если эти книги не богодухновенны, — говорят паписты, — почему даже протестанты переплетают их в свои Библии?» И на это мы можем ответить лишь: в самом деле, почему? Ни один последовательный протестант не должен покупать Библию с Апокрифами. Пусть книготорговцы, если им угодно, издают эти апокрифические книги, и пусть читатели покупают и читают их, как любые другие любопытные древние сочинения, но пусть их никогда не переплетают в одном томе с богодухновенным словом Божиим.

Читателю, желающему изучить еще далее неопровержимые доказательства того, что апокрифические книги небогодухновенны и неканоничны, рекомендуются любые из следующих трудов или все они: сочинения Ларднера, т. V; Хорн, «Критическое введение», т. I, приложение V; Александер, «О каноне». Но особенно недавний ценный труд под названием «Доводы романистов в пользу апокрифов, рассмотренные и опровергнутые профессором Торнвеллом из Колледжа Южной Каролины».

После внимательного взвешивания приведенных выше доказательств того, что апокрифические книги не имеют ни малейшего права считаться частью слова Божия, пусть читатель прочтет следующую дополнительную выдержку из постановления Тридентского собора.

Проклятие на тех, кто отказывается принимать апокрифические книги как богодухновенные или отвергает авторитет преданий.

Кто не примет как священные и канонические эти книги целиком, со всеми их частями, как их обычно читают в Католической церкви и как они содержатся в древнем латинском издании Вульгаты, и сознательно и обдуманно пренебрежет вышеупомянутыми преданиями, ДА БУДЕТ ОН ПРОКЛЯТ.

Глава 2. Продолжение четвертой сессии. Латинская Вульгата возвышена над богодухновенными еврейским и греческим Писаниями. Частное суждение и свобода печати запрещены и учреждена папская цензура печати

§ 9. — Вторая часть постановления, принятого на четвертой сессии, озаглавлена «Об издании и употреблении священных книг», и, поскольку это постановление авторитетно излагает нынешнее учение римской церкви о Писании, я приведу большую его часть в трех разделах с соответствующими заголовками.

Латинская Вульгата поставлена на место богодухновенных еврейского и греческого Писаний как единственное подлинное слово Божие, с которого впредь должны делаться все переводы и к которому в конечном счете должны сводиться все апелляции.

Сверх того, тот же святейший собор, считая, что для Церкви Божией произойдет немалая польза, если из всех латинских изданий священных книг, находящихся в обращении, будет указано, которое из них должно считаться подлинным, постановляет и объявляет, чтобы это самое древнее издание, Вульгата, одобренное долгим употреблением в самой Церкви на протяжении стольких веков, считалось подлинным во всех публичных чтениях, диспутах, проповедях и толкованиях и чтобы никто не дерзал и не смел отвергать его под каким бы то ни было предлогом.

Так сами слова, ipsissima verba, подлинные слова на оригинальных еврейском и греческом языках, продиктованные Святым Духом, были отброшены Тридентским собором, и на их место подставлено простое человеческое творение, а именно латинский перевод Иеронима, о котором многие из ученейших романистов признавали, что он изобилует ошибками. Ученый римо-католик д-р Ян признает, что, переводя Писание на латынь в Вульгате, Иероним «не всегда давал то, что сам считал наилучшим переводом оригинала, но временами, как он сам признает (Пролог к Комментарию на Екклесиаста), следовал греческим переводчикам, хотя знал, что те часто ошибались по небрежности, потому что опасался вызвать неудовольствие своих читателей слишком большим отступлением от установившегося перевода; и поэтому мы находим, что в своих комментариях он порой исправляет собственный перевод. Иногда же он подставлял худший перевод вместо „прежнего“».

В другом месте д-р Ян добавляет следующее: «Всеобщее принятие этого перевода на всем огромном пространстве латинской церкви умножило его списки, и при переписывании он испортился множеством ошибок. К концу VIII или в начале IX века он был по повелению Карла Великого исправлен Алкуином по еврейскому тексту. Эта редакция либо не получила широкого распространения, либо была вновь заражена ошибками; по этой причине Ланфранк, архиепископ Кентерберийский, умерший в 1089 году, велел вновь исправить некоторые списки. Тем не менее кардинал Николай около середины XII века нашел „tot exemplaria quot codices“ (сколько рукописей, столько и списков) и потому подготовил исправленное издание».

В 1540 году известный печатник Роберт Стефан напечатал издание Вульгаты с разночтениями трех изданий и четырнадцати рукописей. «Это же издание, — говорит д-р Ян, — был сверен Хентением со многими другими рукописями и изданиями, и он присовокупил разночтения к изданию, вышедшему в Лувене в 1547 г. Это издание часто перепечатывалось и было выпущено в Антверпене в 1580 г., а затем еще раз в 1585 г., обогащенное многими новыми разночтениями, полученными в результате нового сличения рукописей, предпринятого лувенскими богословами».

См. д-р Ян, «Введение в Старый Завет», § 62, 64.

§ 10. — Поскольку Тридентский собор возвысил Вульгату до положения богодухновенного оригинала, разумеется, понадобилось подготовить авторитетное издание этого латинского перевода, ибо в различных изданиях Вульгаты, выходивших до того времени, было бесчисленное множество расхождений. Для достижения этой цели папа Сикст V повелел произвести новую ревизию текста и сам правил корректуру издания, которое вышло в Риме в 1590 г. и было провозглашено его непогрешимой папской властью подлинным и неизменным эталоном Писания.

Однако очень скоро обнаружилось, что это издание изобилует ошибками, хотя к нему и прилагалась булла, предписывавшая повсеместно принять его и запрещавшая малейшие изменения под страхом самых страшных анафем. Папские иерархи оказались таким образом в крайне затруднительном положении: какую бы сторону мучительной дилеммы они ни избрали, если бы только факты стали известны, это было бы одинаково губительно для них самих! Либо это издание, содержащее тысячи вопиющих ошибок, надлежало отстаивать как эталон непогрешимости, либо непогрешимость следовало признать погрешимой, исправив эти ошибки. Чтобы хоть как-то выйти из дурного положения, издание, насколько возможно, было изъято из обращения, и в 1592 г. папа Климент VIII выпустил более исправное издание, сопровождавшееся такой же буллой. К счастью для дела истины, папистские доктора не смогли полностью уничтожить издание Сикста. Теперь оно чрезвычайно редко, но один его экземпляр хранится в Бодлианской библиотеке в Оксфорде, а другой — в Королевской библиотеке в Кембридже.

Ученый д-р Джеймс, бывший хранителем Бодлианской библиотеки, сравнил издания Сикста и Климента и вскрыл расхождения между ними в книге, которую назвал, по противоречию между изданиями, «Bellum Papale», т. е. «Папская война». В этом труде д-р Джеймс отмечает 2000 разночтений, из которых одни касаются целых стихов, а многие другие явно и решительно противоречат друг другу. И все же оба издания были соответственно объявлены подлинными в силу одной и той же полноты знания и власти, и оба были ограждены от малейшего изменения одним и тем же грозным отлучением.

Подробный рассказ об этих двух изданиях Вульгаты см. у д-ра Таунли, «Иллюстрации к библейской литературе», т. II, с. 168 и далее. От тридцати до сорока образцов расхождений между двумя непогрешимыми изданиями см. в небольшом сочинении, опубликованном автором настоящей книги в 1843 г. под названием «Защита протестантского Священного Писания от папистских апологетов шамплейнских сжигателей Библий», с. 45–48.

Д-р Ян откровенно излагает названные выше факты и делает следующее примечательное признание: «Более ученые католики никогда не отрицали наличия ошибок в Вульгате; напротив, Исидор Кларий собрал их восемьдесят тысяч». Забавно наблюдать, какое замешательство вызвало у этого ученого романиста постановление Тридентского собора, утвердившее авторитет Вульгаты. Как добрый католик, он был обязан принять это постановление, и в то же время его ученость не позволяла ему закрывать глаза на ошибки этого перевода, возведенного упомянутым постановлением на более высокую ступень, чем оригинальный еврейский и греческий текст. Попытка д-ра Яна истолковать постановление Тридентского собора так, чтобы согласовать его с собственными просвещенными взглядами на латинскую Вульгату, являет забавный образец изобретательности; с нею можно ознакомиться во «Введении в Старый Завет» Яна, § 65.

Едва ли нужно добавлять, что Реймсский Новый Завет, Дуэйская Библия и все прочие папистские переводы Писания сделаны не с оригинального еврейского и греческого текста, а с вышеупомянутого несовершенного латинского перевода Иеронима; а так как нельзя ожидать, чтобы ручей поднимался выше источника, то ошибки Вульгаты закрепляются во всех переводах, сделанных с нее. Правда, даже Дуэйская Библия лучше, чем никакой, но римские священники боятся давать ее своим ослепленным приверженцам без примечаний, которые доказывали бы, что везде, где она осуждает их антихристианскую систему, она не имеет в виду того, что говорит. Это, впрочем, вполне согласуется с постановлением Тридентского собора, которое, как мы увидим в следующей выдержке, запрещает право частного суждения.

§ 11. — Право частного суждения при чтении Писания запрещено, а его осуществление наказуемо. Следующие выдержки из постановления, которые мы приведем, таковы:

Далее, чтобы обуздать дерзкие умы, собор постановляет, чтобы никто, полагаясь на собственное суждение, в вопросах веры и нравов, относящихся к утверждению христианского учения, не смел искажать Священное Писание, подгоняя его под свое понимание, вопреки тому смыслу, который держалась и держится святая матерь Церковь, коей надлежит судить об истинном смысле и истолковании Священных Писаний, или даже вопреки единодушному согласию отцов, хотя бы такие толкования никогда не предавались печати. Ослушников надлежит объявлять таковыми через ординариев и наказывать в соответствии с законом.

§ 12. — Свобода печати властно запрещена.

Желая также, как это разумно, положить предел действиям печатников, которые с безграничной дерзостью, полагая, что им дозволено делать все, что угодно, без разрешения церковных начальников печатают самые книги Священного Писания, с примечаниями и толкованиями, взятыми без разбора у кого угодно, часто в скрытой, а часто и в ложно обозначенной типографии и, что еще хуже, без имени автора, а также опрометчиво выставляют такие книги на продажу в других странах, святой собор определяет и постановляет, чтобы впредь Священное Писание, и в особенности это древнее и общепринятое издание, Вульгата, печаталось как можно исправнее; и чтобы никому не дозволялось печатать или заказывать печатание каких бы то ни было книг о предметах религии без имени автора; и чтобы впредь никто не продавал таких книг и даже не хранил их у себя, если они не были прежде рассмотрены и одобрены ординарием, под страхом анафемы и ДЕНЕЖНОГО ШТРАФА, НАЗНАЧЕННОГО последним Латеранским собором.

А если печатающие принадлежат к монашествующим, то они обязаны получить, сверх такого рассмотрения и одобрения, еще и разрешение своих начальников, которые должны рассматривать книги по установленным в их уставах порядкам. Те, кто распространяет или обнародует такие сочинения в рукописи, не будучи прежде рассмотрены и одобрены, подлежат тем же наказаниям, что и печатники; а те, кто владеет ими или читает их, если не назовут их авторов, сами будут почитаться авторами. Одобрение книг такого рода должно даваться письменно и надлежащим образом помещаться на титульном листе книги, будь она рукописной или печатной; и все это, то есть рассмотрение и одобрение, должно совершаться безвозмездно, дабы достойное одобрялось, а недостойное отвергалось.

Упомянутое здесь постановление Латеранского собора, принятое в 1515 г., гласило следующее: никакая книга не должна печататься без рассмотрения и разрешения епископа, его заместителя или инквизитора; а нарушители должны лишиться всего тиража напечатанной книги, который подлежит публичному сожжению, уплатить штраф в 100 дукатов, быть на один год отстранены от занятия своим ремеслом и находиться под отлучением! (См. выше, с. 434.)

Приведенные выдержки из этого постановления не нуждаются в комментариях. Пусть помнят, что эти запреты и наказания установлены последним вселенским собором римской церкви, что они никогда не отменялись, что они применяются в наши дни везде, где папство имеет силу их применять, и всегда будут применяться везде, где оно будет обладать такой силой. Доказательств того, что папство ненавидит свободу мнений и печати в XIX веке так же сильно, как и в XVI, когда эти законы были приняты верховной властью церкви, вполне достаточно. Однако, поскольку мы намерены привести полностью десять правил конгрегации Индекса о запрещенных книгах, комментарии излишни. Эти знаменитые правила — выразительный комментарий к приведенному выше постановлению.

§ 13. — За ходом работы собора, — говорит г-н Крэмп (с. 57), — протестанты следили внимательно. Они быстро поняли, что он целиком находится под контролем папы и не примет никакого постановления, противоречащего установленному порядку вещей в Риме. Было выпущено несколько сочинений, излагавших их взгляды и чувства; одно из них написал Меланхтон. В этих сочинениях, заявляя о своей готовности подчиниться решениям собора, составленного из ученых и благочестивых мужей, выдающихся страхом Божиим и любовью к Богу, они решительно отказывались признавать власть собрания в Тренте. Доводов у них было много, и притом весомых. Они возражали против председательства папы, поскольку он сам является стороной в деле; против римских прелатов, назначенных судьями, из которых многие были людьми невежественными и порочными, а все без исключения — заявленными врагами Реформации; но особенно против правил суда, установленных в связи с Писанием и рассматриваемых с равным или даже большим почтением, а именно против предания и схоластических богословов.

Друзья недавно упокоившегося Лютера, великого поборника Библии, справедливо возмущались тем, что собор поставил предание наравне с Писанием, что они считали актом дерзкого нечестия. Они были изумлены, услышав, что несколько книг, всегда считавшихся сомнительными по своему авторитету и получивших одобрение лишь некоторых поместных соборов и двух-трех пап, теперь без всякого рассмотрения зачисляются в число признанных произведений богодухновенных мужей и становятся частями Священной книги. Не менее удивлены и поражены были они и решением относительно Вульгаты, в котором этот перевод, хотя и признанный изобилующим ошибками, был сделан авторитетным и единственным мерилом веры и нравов, при пренебрежении к оригинальному греческому и еврейскому Писанию. И свободные умы XVI века не менее возмущались тем, что столь ничтожное сборище священников и монахов пытается, ограничивая свободу печати и учреждая цензуру папистских священников, задушить зародыш пытливой мысли, укрепить узы, так долго державшие народы, и набросить покров невежества на население целого континента. Поэтому неудивительно, что протестанты смотрели на собор не только с подозрением, но и с отвращением и решительно отказались подчиниться его власти и постановлениям.

Во время работы собора была назначена комиссия, названная конгрегацией Индекса, в обязанность которой входило составление списка запрещенных книг. Этот Индекс был обнародован только 24 марта 1564 г., вскоре после закрытия собора, папой Пием IV, которому собор поручил это дело. Нижеследующие десять правил, обычно именуемых «правилами конгрегации Индекса», приводятся здесь, хотя и относятся к более позднему периоду собора, из-за их связи с предметом настоящей главы; они приводятся полностью ввиду их огромной важности как свидетельство политики римской церкви, стремящейся как можно сильнее подавить распространение Писания и наложить ограничения на свободу печати.

Да будет помнено, что следующие правила являются ныне действующими обязательными законами римской церкви, принятыми высочайшей властью в этой церкви, последним вселенским собором, и разосланными по свету с одобрения ее верховного главы, папы Пия. Эти правила являются законами римской церкви в том же самом смысле, в каком закон, принятый Палатой представителей и Сенатом Соединенных Штатов и подписанный Президентом, становится законом американской нации; и все папистские епископы и священники обязаны проводить эти законы в жизнь всюду, где господствует папство, с величайшим усердием, на какое только способны. Пусть протестант, любящий свою Библию и тот славный оплот свободы — свободу печати, обратит особое внимание на места, выделенные курсивом или прописными буквами, и затем скажет, возможна ли свобода в какой бы то ни было стране, где папство является господствующей религией, а римские священники обладают властью проводить в жизнь эти законы своей церкви.

§ 14. — Десять правил конгрегации Индекса запрещенных книг, принятых Тридентским собором и одобренных папой Пием IV в булле, изданной 24 марта 1564 г.

Согласно этим правилам, осуждаются и запрещаются книги следующих видов:

Правило 1. «Все книги, осужденные верховными понтификами или вселенскими соборами до 1515 г. и не включенные в настоящий Индекс, должны тем не менее почитаться осужденными так же, как были осуждены некогда».

Правило 2. «Книги ересиархов, как тех, кто выдвинул или распространял свои ереси до упомянутого года, так и тех, кто является или являлся главою или вождем еретиков, каковы Лютер, Цвингли, Кальвин, Бальтазар Пацимонтан, Швенкфельд и им подобные, под каким бы названием, заглавием или предметом они ни выходили, безусловно запрещаются. Книги же прочих еретиков, которые прямо рассуждают о религии, осуждаются совершенно; те же, которые о религии не рассуждают, разрешается читать после рассмотрения и одобрения католическими богословами по приказу епископов и инквизиторов. Разрешается читать и те католические книги, которые написаны авторами, впоследствии впавшими в ересь, или теми, кто после падения возвратился в лоно Церкви, при условии, что они одобрены богословским факультетом какого-либо католического университета или верховной инквизицией».

Правило 3. «Переводы церковных писателей, издававшиеся до сих пор осужденными авторами, разрешается читать, если в них нет ничего противного здравому учению. Переводы книг Старого Завета также могут быть дозволены, но лишь ученым и благочестивым мужам, по усмотрению епископа, при условии, что они будут пользоваться ими только как пояснениями к изданию Вульгаты для уразумения Священного Писания, а не как самим священным текстом. Переводы же Нового Завета, сделанные авторами первого разряда настоящего Индекса, не дозволяются никому, ибо пользы от чтения их обычно бывает мало, а опасности весьма много. Если к переводам, которые дозволено читать, или к изданию Вульгаты прилагаются примечания, то их могут разрешать тем же лицам, что и переводы, по исключении подозрительных мест богословским факультетом какого-либо католического университета или верховным инквизитором. На тех же условиях благочестивым и ученым мужам может быть разрешено иметь так называемую Библию Ватабля или какие-либо ее части. Из Библии же Исидора Клария исключаются предисловие и пролегомены; текст же ее никто да не почитает текстом издания Вульгаты».

Правило 4. «Поскольку ИЗ ОПЫТА ЯВСТВУЕТ, ЧТО ЕСЛИ Святая Библия, переведенная на народный язык, допускается без разбора для всех, то по дерзости людей от этого происходит больше вреда, чем пользы, то в этом деле решение предоставляется суждению епископов или инквизиторов, которые по совету приходского священника или духовника могут разрешать чтение Библии, переведенной католическими авторами на народный язык, тем, о ком они усмотрят, что от такого чтения они получат не вред, а приращение веры и благочестия; и это разрешение ОНИ ДОЛЖНЫ ИМЕТЬ В ПИСЬМЕННОМ ВИДЕ. Если же кто осмелится ЧИТАТЬ ИЛИ ИМЕТЬ ее БЕЗ ТАКОГО письменного разрешения, тот не может получить отпущение грехов, пока прежде не сдаст такую Библию ординарию. Книготорговцы же, которые продадут или каким-либо иным способом передадут Библии на народном языке лицу, не имеющему такого разрешения, лишаются стоимости книг, которая будет обращена епископом на благочестивые нужды, и подвергаются тем иным наказаниям, какие епископ сочтет надлежащими сообразно тяжести проступка. Монашествующим же не дозволяется ни читать, ни покупать такие Библии без особого разрешения их начальников».

Правило 5. «Книги, которые порой выходят под редакцией еретиков, но в которых нет или почти нет ничего принадлежащего им самим, а лишь собраны изречения других, как, например, словари, конкордансы, апофтегмы, подобия, указатели и тому подобное, могут быть дозволены епископами и инквизиторами после внесения, по совету католических богословов, таких исправлений и поправок, какие будут сочтены необходимыми».

Правило 6. «Книги споров между католиками и еретиками нашего времени, написанные на народном языке, не должны допускаться без разбора, но к ним применяется то же, что установлено относительно Библий на народном языке. Что же касается сочинений на народном языке о благой жизни, созерцании, исповеди и тому подобных предметах, то, если в них нет ничего противного здравому учению, нет причины их запрещать; то же относится и к проповедям, произносимым на народном языке для народа. Если же в каком-либо королевстве или провинции до сих пор были запрещены какие-либо книги за то, что содержали нечто, неудобное для чтения без разбора всеми, то, если их авторы католики, епископ и инквизитор могут разрешить их после исправления».

Правило 7. «Книги, которые прямо рассуждают о вещах непристойных или нечистых, повествуют о них или учат им, безусловно запрещаются, ибо должно заботиться не только о вере, но и о нравах, которые легко развращаются чтением таких книг; а тех, кто будет их иметь, епископы должны сурово наказывать. Сочинения же древних, написанные язычниками, разрешаются ради изящества и точности языка; однако ни в коем случае их не следует давать читать юношам».

Мы полагаем, что это правило не имеет в виду непристойные и сладострастные книги, предназначенные для наставления кандидатов в священство или для испытания совести перед исповедью. Если же имеет, то «Богословие» Денса, их самый ходовой учебник для студентов, и «Сад души», изданный в Нью-Йорке в 1844 г. с одобрения епископа Хьюза, безусловно должны подпадать под запрет. Впрочем, вероятно, правило предназначалось лишь для сочинений такого рода, издаваемых еретиками.

Правило 8. «Книги, главный предмет которых хорош, но в которые попутно вставлено нечто, относящееся к ереси или нечестию, гаданию или суеверию, могут быть разрешены после очищения католическими богословами по власти верховной инквизиции. То же суждение распространяется на предисловия, сводки или примечания, заимствованные у осужденных авторов и добавленные к неосужденным книгам; но впредь они не должны издаваться иначе как исправленными».

Правило 9. «Все книги и сочинения по геомантии, гидромантии, аэромантии, пиромантии, ономантии, хиромантии и некромантии, а также те, в которых содержатся колдовство, отравления, ауспиции, гадания и заклинания магического искусства, безусловно отвергаются. Епископы же должны усердно следить за тем, чтобы не читались и не хранились книги, трактаты и указатели по судебной астрологии, дерзающие с уверенностью предсказывать будущие случайности, исходы или происшествия, а также те действия, которые зависят от воли человека. Разрешаются же суждения и наблюдения над природными вещами, написанные в помощь мореплаванию, земледелию и врачебному искусству».

Правило 10. «При печатании книг и иных сочинений должно соблюдаться то, что установлено на Латеранском соборе при Льве X, на десятой сессии. Поэтому, если в Риме, в этом священном городе, предстоит напечатать какую-либо книгу, то она должна быть сначала рассмотрена викарием верховного понтифика и магистром священного дворца или лицами, избранными для этого нашим святейшим отцом. В других же местах рассмотрение любой книги или рукописи, предназначенной к печати, и ее одобрение надлежит епископу или иному сведущему лицу, назначенному для этого тем же епископом, и инквизитору еретической извращенности в городе или епархии, где будет производиться печатание; они должны безвозмездно и без промедления собственноручной подписью поставить свое одобрение, под страхом наказаний и церковных кар, содержащихся в том же постановлении; с добавлением закона и условия, чтобы подлинный экземпляр печатаемой книги, подписанный рукой автора, оставался у рассматривающего; а тех, кто обнародует рукописные сочинения, не будучи прежде рассмотрены и одобрены, отцы-депутаты признали подлежащими тем же наказаниям, что и печатники; а те, кто имеет и читает такие сочинения, если не назовут авторов, должны почитаться авторами. Само же одобрение таких книг должно даваться письменно и подлинным образом помещаться на первой странице книги, рукописной или печатной; и одобрение, и рассмотрение, и прочее должны совершаться безвозмездно.

«Кроме того, в каждом городе и епархии дома или места, где занимаются типографским искусством, а также лавки книготорговцев должны часто осматриваться лицами, назначенными для этого епископом или его викарием, совместно с инквизитором еретической извращенности, чтобы ничто из запрещенного не печаталось, не продавалось и не хранилось. Все книготорговцы и продавцы книг любого рода должны иметь в своих лавках список продаваемых книг, которые у них есть, с подписью названных лиц; и не должны иметь, продавать или каким-либо способом передавать никаких иных книг без разрешения тех же назначенных лиц, под страхом ЛИШЕНИЯ КНИГ И ИНЫХ НАКАЗАНИЙ, КОТОРЫЕ СОЧТЕТ НАДЛЕЖАЩИМИ ЕПИСКОП ИЛИ ИНКВИЗИТОР, КОТОРЫЕ ТАКЖЕ НАКАЖУТ ПОКУПАТЕЛЕЙ, ЧИТАТЕЛЕЙ И ПЕЧАТНИКОВ ТАКИХ СОЧИНЕНИЙ. Если же кто-либо ввезет в какой-либо город какие бы то ни было книги, они обязаны объявить о них назначенным лицам; или если для такого товара устроено общественное место, то должностные лица этого места сообщат названным уполномоченным, что такие книги привезены; и никто не должен ОСМЕЛИВАТЬСЯ ДАВАТЬ ДЛЯ ЧТЕНИЯ, ОДАЛЖИВАТЬ ИЛИ ПРОДАВАТЬ КАКУЮ-ЛИБО КНИГУ, КОТОРУЮ ОН САМ ИЛИ КТО-ЛИБО ДРУГОЙ ПРИВЕЗ В ГОРОД, ПОКА НЕ ПОКАЖЕТ ЕЕ УПОЛНОМОЧЕННЫМ И НЕ ПОЛУЧИТ их разрешение, если только это не сочинение, о котором хорошо известно, что оно дозволено всем.

«Наследники и исполнители завещаний не должны пользоваться книгами умерших и каким бы то ни было образом передавать их другим, пока не представят уполномоченным опись этих книг и не получат от них разрешения, под страхом конфискации книг или назначения иного наказания, какое епископ или инквизитор сочтет надлежащим, сообразно упорству или степени вины провинившегося.

«Что же касается тех книг, которые отцы нынешней депутации рассмотрят, или исправят, или передадут для исправления, или позволят перепечатать на определенных условиях, то книгопродавцы и прочие обязаны соблюдать все, что будет постановлено относительно них. Тем не менее епископы и генеральные инквизиторы вправе, в соответствии с принадлежащей им властью, запрещать и те книги, которые, по-видимому, дозволены этими правилами, если они сочтут это необходимым для блага королевства, провинции или епархии. И пусть секретарь этих отцов, согласно повелению нашего святого отца, передаст нотариусу генерального инквизитора названия книг, подвергшихся исправлению, а также имена тех лиц, которым отцы поручили это дело рассмотрения.

«Наконец, всем верным вменяется в обязанность, чтобы никто не осмеливался хранить или читать какие бы то ни было книги вопреки предписанию этих правил или запрещенные настоящим индексом. Если же кто-либо будет читать или хранить книги, сочиненные еретиками, или сочинения любого автора, осужденные и запрещенные по подозрению в ереси или в ложном учении, он немедленно подпадет под приговор об отлучении; а те, кто читает или хранит сочинения, запрещенные по другой причине, сверх смертного греха, который они на себя навлекают, будут сурово наказаны по усмотрению епископов».

§ 15. — Комитет, назначенный на Тридентском соборе и под наблюдением которого были составлены вышеприведенные правила, был сделан постоянным и существует поныне под названием «конгрегации индекса». Под попечением этого комитета первоначальный индекс запрещенных книг с тех пор непрерывно пополнялся и, разумеется, к настоящему времени разросся до громадных размеров. Среди имен авторов, внесенных в этот индекс запрещенных книг (index prohibitorius), немало таких, которые знакомы и дороги протестантскому миру: Уиклиф, Лютер, Кальвин, Буцер, Цвингли, Меланхтон, Беза, Тиндейл, Кранмер, Ридли, Латимер, Нокс, Ковердейл, епископ Хупер, Джон Фокс, Ян Гус, Иероним Пражский, Аддисон, лорд Бэкон, Джордж Бьюкенен, Кейв, Клод, Гроций, сэр Мэтью Хейл, Локк, Мильтон, Мосгейм, Робертсон, Соррен, Джереми Тейлор, Юнг, автор «Ночных дум», и даже Ли Ричмонд, святой автор той милой маленькой брошюры, которая послужила средством приведения ко Христу столь многих душ, за свою «Дочь молочника» удостоен (ибо это честь) места в этом проскрипционном папском индексе.

Помимо индекса запрещенных книг (index prohibitorius), у папистов есть еще индекс очищаемых книг (index expurgatorius), то есть перечень книг, не запрещенных целиком, но подвергающихся изъятию отдельных мест; сюда входят множество мест не только из протестантских, но и из римско-католических писателей и даже из различных изданий творений отцов Церкви. Полный рассказ об обоих этих индексах см. в ценном, ученом и достоверном труде Мендгема «Литературная политика Римской церкви, изложенная в обзоре осудительных каталогов, или индексов, как запретительных, так и очистительных». Лондон, 1820.

Ни одно из сочинений этих авторов не дозволено к чтению ослепленным и порабощенным священниками приверженцам Рима, согласно вышеприведенным правилам индекса, без особого разрешения папского епископа; а получить его могут лишь отдельные избранные лица и притом при совершенно особых обстоятельствах. Епископ Бернет в собрании документов, приложенном к его «Истории Реформации», сохранил латинский текст такого разрешения, выданного римским епископом Лондонским Тансталлом 7 марта 1527 г. знаменитому паписту сэру Томасу Мору, который собирался писать против реформатских учений; из него приводятся следующие выдержки в переводе: «Поскольку Церковь Божия в последнее время по всей Германии подвергалась нападениям еретиков, объединились некие сыны беззакония, которые стремятся ввести в нашу страну древнюю проклятую ересь Уиклифа и Лютера и в огромном количестве издают на нашем народном языке их самые порочные сочинения, с великими усилиями стараясь исказить истину католической веры своими гибельнейшими учениями. И поскольку надлежит всерьез опасаться, что католическая истина окажется в опасности, если добрые и ученые мужи не выступят против злобы вышеупомянутых людей, и т. д. ... И поскольку ты, славнейший брат, и на нашем языке, и на латыни можешь превзойти самого Демосфена», и т. д.

Далее в документе в качестве примера упоминается славнейший король Генрих VIII, который своей защитой Таинств Церкви «заслужил бессмертное имя Защитника веры», а также сочинения Лютера, прочитав которые, сэр Томас мог бы понять, в каких тайниках скрываются эти извилистые змеи; и, убеждая его стяжать бессмертное имя таким же способом, защищая Церковь против еретиков, документ завершается предоставлением ему разрешения читать еретические книги в следующих словах: «Для этой цели мы даем и предоставляем вам власть и разрешение хранить и читать книги такого рода».

Вот точная копия этого любопытного древнего документа: «Каттберт, по Божию соизволению епископ Лондонский, славнейшему и достойнейшему мужу, господину Томасу Мору, дражайшему брату и другу, привет в Господе и благословение. Ибо недавно, после того как Церковь Божия в Германии подверглась нападениям еретиков, объединились некоторые сыны беззакония, которые пытаются ввести в эту нашу страну древнюю и осужденную ересь Уиклифа и Лютера, а также питомцев Уиклифовой ереси, переводя на наш народный язык самые порочные их сочинения и выпуская их в большом числе; и великими усилиями стремятся осквернить и заразить гибельнейшими учениями, враждебными истине католической веры. Поэтому следует крайне опасаться, как бы Католическая истина не оказалась в совершенной опасности, если добрые и ученые мужи не выступят энергично против злобы вышеупомянутых людей; а сделать это лучше и уместнее всего можно так: если на нашем языке Католическая истина, всецело разбивая эти безумные догматы, выйдет в свет одновременно с ними самими.

„Тогда люди, несведущие в Священном Писании, беря в руки эти новые еретические книги, а вместе с ними и книги католиков, их опровергающие, смогут либо сами отличить истину, либо быть верно предупреждены и наставлены другими, чье суждение проницательнее. И поскольку ты, славнейший брат, на нашем народном языке, как и на латинском, можешь явить себя неким Демосфеном и обыкновенно бываешь ревностнейшим защитником католической истины в любом споре, то лучше употребить свободные часы, если ты сумеешь урвать их от своих занятий, невозможно, чем издав на нашем языке нечто такое, что откроет простым и неученым людям коварное злонравие еретиков и сделает их более искушенными против столь нечестивых подрывателей Церкви; для этого у тебя есть прекраснейший пример для подражания: светлейший государь наш король Генрих Восьмой, который, взявшись отстаивать Таинства Церкви против Лютера, всеми силами их ниспровергающего, заслужил бессмертное имя Защитника Церкви на все века. И чтобы тебе не сражаться с такими призраками на манер андабатов (гладиаторов, дравшихся вслепую), не зная сам, с чем борешься, посылаю тебе безумные бредни этих людей на нашем языке, а вместе с ними и некоторые книги Лютера, из которых эти чудовища мнений вышли.

„Прочитав их внимательно, ты легче поймешь, в каких тайниках скрываются извилистые змеи и какими увертками стараются ускользнуть, будучи пойманы. Ибо для победы очень важно иметь разведанными замыслы врагов и глубоко знать, что они думают и куда стремятся: если ты вознамеришься опровергать то, чего, как они скажут, они не думали, весь труд твой пропадет. Итак, мужайся, приступай к столь святому делу, которым и Церкви Божией принесешь пользу, и себе стяжаешь бессмертное имя и вечную славу на небесах; и чтобы ты это сделал и оградил Церковь Божию своим покровительством, мы усердно молим тебя в Господе, и для этой цели даруем и предоставляем тебе возможность и разрешение хранить и читать такие книги. Дано 7 марта 1527 года, а шестого года нашего посвящения“. (Реестр Тансталла, л. 138; Бернет, т. IV, с. 4.)

Да не наступит время, когда свободнорожденным сынам протестантской Америки, прежде чем получить свободу писать, издавать и читать что им угодно, придется, подобно невежественным и униженным жителям папских стран, смиренно вымаливать разрешения у деспотичных священников и инквизиторов Рима!

В папской Испании, порабощенной священниками, эти запреты индекса все еще действуют во всей силе, и горе тому, кто осмелится продавать или читать книгу, запрещенную этими священническими врагами свободы печати. «Еще и теперь, — говорит г-н Бургуэн, — ежегодно вывешивается у церковных дверей индекс, или список тех книг, особенно иностранных, чтение которых святая палата сочла нужным запретить под страхом отлучения». «Современное состояние Испании», т. II, с. 276.

Глава 3. Первородный грех и оправдание

§ 16. — Пятая сессия состоялась 17 июня 1546 г. После нескольких дней бесплодных прений о первородном грехе, в которых больше пользовались тонкостями Фомы Аквинского и Бонавентуры и неудобопонятными догматами схоластов, чем словом Божиим, было принято постановление, едва ли заслуживающее упоминания, выражающее взгляды Рима по этому вопросу и заканчивающееся, как обычно, ужасной анафемой на всех, кто осмелится даже мыслить иначе. Следующих двух кратких выдержек достаточно как образцов духа этого постановления:

Всякий, кто станет утверждать, что новорожденных младенцев, даже происходящих от крещеных родителей, не следует крестить, и т. д., ДА БУДЕТ ПРОКЛЯТ.

Всякий, кто станет отрицать, что вина первородного греха отпускается благодатью Господа нашего Иисуса Христа, даруемой в крещении, и т. д. Если же кто-либо ДУМАЕТ иначе, ДА БУДЕТ ПРОКЛЯТ.

Шестая сессия должна была состояться 28 июля, но затянувшиеся прения по важному вопросу об оправдании так надолго задержали подготовку постановления, что его пришлось отложить до 13 января 1547 г., когда наконец было принято пространное постановление, состоящее из шестнадцати глав и тридцати трех канонов. Нескольких канонов и проклятий будет достаточно, чтобы показать учение Рима по этому вопросу.

Всякий, кто станет утверждать, что люди оправдываются либо единственно вменением праведности Христовой, либо единственно отпущением грехов, с исключением благодати и любви, которая изливается в сердцах их Духом Святым и пребывает в них; или что благодать, которою мы оправдываемся, есть лишь милость Божия, ДА БУДЕТ ПРОКЛЯТ.

Всякий, кто станет утверждать, что человек, однажды оправданный, не может уже более грешить и утратить благодать, и потому тот, кто падает и грешит, никогда не был истинно оправдан; или, напротив, что он в состоянии всю свою жизнь избегать всех грехов, даже простительных, и притом без особой привилегии от Бога, подобной той, какая, по верованию Церкви, была дарована блаженной Деве, ДА БУДЕТ ПРОКЛЯТ.

Всякий, кто станет утверждать, что полученное оправдание не сохраняется и даже не возрастает пред Богом через добрые дела, но что сами дела суть лишь плоды и свидетельства полученного оправдания, а не причина его возрастания, ДА БУДЕТ ПРОКЛЯТ.

Всякий, кто станет утверждать, что праведник во всяком добром деле грешит по меньшей мере простительно, или, что еще нестерпимее, смертно, и потому заслуживает вечного наказания, а не осуждается только по той причине, что Бог не вменяет эти дела ему в осуждение, ДА БУДЕТ ПРОКЛЯТ.

Всякий, кто станет утверждать, что тот, кто пал после крещения, не может по благодати Божией восстать вновь; или что если и может, то способен вернуть утраченную праведность одной верой, без таинства покаяния, которое святая Римская и вселенская Церковь, наученная Христом Господом и Его апостолами, исповедовала, соблюдала и преподавала до сего дня, ДА БУДЕТ ПРОКЛЯТ.

Всякий, кто станет утверждать, что по получении благодати оправдания вина всякого кающегося грешника так прощается и приговор вечного наказания так отменяется, что не остается никакого временного наказания, которое надлежало бы понести, прежде чем откроется вход в Царство Небесное, либо в этом мире, либо в будущем состоянии, в чистилище, ДА БУДЕТ ПРОКЛЯТ.

Всякий, кто станет утверждать, что добрые дела оправданного человека суть дары Божии в том смысле, что они не суть также достойные заслуги самого оправданного; или что он, будучи оправдан добрыми делами, которые совершаются им по благодати Божией и по заслугам Иисуса Христа, живым членом Которого он является, в действительности не заслуживает приращения благодати, вечной жизни, обладания этой вечной жизнью, если он умрет в благодати, и даже приращения славы, ДА БУДЕТ ПРОКЛЯТ.

§ 17. — Так тридентские доктора превратили завершенное дело Господа нашего Иисуса Христа в простую ступеньку для человеческих заслуг и научили людей уповать скорее на собственные добрые дела как на основание своей надежды, чем на славную праведность Сына Божия, вменяемую верующему и приемлемую верой; и таково всегда было учение Рима. Чтобы еще более «омрачить Провидение», доктора связали оправдание с крещением, будь то младенца или взрослого. Тревожится ли человек из-за греха? Если он был крещен в младенчестве, ему говорят, что тогда он и был оправдан, а ныне путь к миру — покаяние, «вторая доска после кораблекрушения». Если же он не был крещен в младенчестве, то, как только над ним будет совершено это таинство, его заверяют, что он спасен. Его не призывают взирать на крест Христов; ничего не говорится о «крови, очищающей от всякого греха»; он омыт «омовением возрождения», «орудийной причиной» оправдания, и этим он должен удовлетвориться. Здесь нет места апостольскому изречению: «ПОЭТОМУ, будучи оправданы верой, мы имеем мир с Богом через нашего Господа Иисуса Христа:» (Рим. 5:1): оно исключено полностью.

Действие этих воззрений на ум и то влияние, какое они призваны оказывать, можно установить, обратившись к тому, как они вплетены в молитвенные упражнения римских католиков. Следующие выдержки взяты из «Сада души». «Утренняя молитва» содержит такие выражения: «Я желаю, по благодати Твоей, дать удовлетворение за мои грехи достойными плодами покаяния; и охотно приму из рук Твоих все скорби, кресты и страдания, какие встретятся мне в остальное время моей жизни или в час моей смерти, как справедливые наказания за мои беззакония, умоляя, чтобы они были соединены со страданиями и смертью моего Искупителя и освящены Его страстями, в которых вся моя надежда на милость, благодать и спасение». «Как коротко время этой жизни, которое дано нам, чтобы трудиться для вечности и посылать пред собою запас добрых дел, которыми мы могли бы жить вечно». Больному даются такие наставления: «Молите Бога, чтобы Он принял все ваши боли и тревоги, в соединении со страданиями вашего Спасителя Иисуса Христа, в уменьшение наказания, причитающегося за ваши грехи». Никаких пояснений к этим местам не требуется: их замысел и направленность достаточно очевидны.

Добавим несколько образцов молитв, предписанных Римским миссалом. «Да будут посты наши, молим Тебя, Господи, угодны Тебе, дабы, искупая наши грехи, они и сделали нас достойными Твоей благодати, и привели нас к вечным плодам Твоего обетования». «Приими, Господи, молим Тебя, молитвы верных вместе с этими приношениями, дабы этими делами благочестия они обрели вечную жизнь». «Боже, Который неисчислимыми чудесами прославил блаженного Николая, епископа, даруй, молим Тебя, чтобы по его заслугам и заступничеству мы были избавлены от вечного пламени». «Боже, Который изволил послать блаженного Патрика, Твоего епископа и исповедника, проповедать Твою славу язычникам, даруй, чтобы по его заслугам и заступничеству мы могли, по Твоей благодати, исполнять Твои заповеди». «Боже, Который перенес блаженного Дунстана, Твоего первосвященника, в Твое небесное Царство, даруй, чтобы мы по его славным заслугам перешли отсюда к бесконечным радостям». «Боже, Который даешь нам праздновать перенесение мощей блаженного Фомы, Твоего мученика и епископа, смиренно молим Тебя, чтобы по его заслугам и молитвам мы перешли от порока к добродетели и из темницы этой плоти в вечное царство».

«Римский миссал для мирян», с. 61, 337.

«Римский миссал для мирян», с. 527. Там же, с. 563. Там же, с. 585. Там же, с. 614.

Покойный знаменитый романист д-р Милнер сказал о епископе Пойнтере, «что отдал бы весь мир, чтобы обладать половиной его заслуг пред Богом». «Справочник для мирян», 1829, с. 74. Крэмп, с. 115. Между учением оксфордских пьюзеистов и учением романистов о статье об оправдании существует поразительное сходство, или, вернее, тождество. Доказательства этого и выдержки из пьюзеистских сочинений см. у Макилвейна, «Оксфордское богословие», повсюду.

§ 18. — В противоположность этим противоречащим Писанию папистским воззрениям отрадно обратиться к славному учению, которое отстаивали Лютер, Меланхтон и их благородные соратники в деле реформации. Не было учения, относительно которого реформаторы были бы единодушнее, чем в отношении славной истины об оправдании одной верой через праведность Господа нашего Иисуса Христа. Так говорит мученик Тиндейл, один из первых переводчиков Нового Завета, в своем «Прологе к Римлянам»: «Сумма и вся причина написания этого послания в том, чтобы доказать, что человек оправдывается одною верою; и кто это положение отрицает, тому не только это послание и все, что пишет Павел, но и все Писание так заперто, что он никогда не уразумеет его на пользу душе своей».

Лютер называет это учение «articulus stantis aut cadentis ecclesiae», то есть статьей, с которой Церковь стоит или падает; он говорит: «это краеугольный камень, который поддерживает, более того, дает бытие и жизнь Церкви Божией; так что без него Церковь не может устоять и часа». Он называет его «единственной твердой скалой». «Эту христианскую статью, — пишет он, — никогда нельзя достаточно разбирать и внушать. Если это учение падет и погибнет, то вместе с ним падет и погибнет познание всякой истины в религии. Напротив, если оно лишь процветает, то будет процветать и все доброе, а именно истинная религия, истинное служение Богу, слава Божия и правильное знание всего, что подобает знать христианину».

Милнер, «Церковная история», т. IV, с. 615. Скотт, «Продолжение Милнера», т. I, с. 527. Крэмп, с. 112.

Следующее памятное заявление Лютера по этому вопросу заслуживает быть написанным золотыми буквами. «Я, Мартин Лютер, недостойный проповедник Евангелия Господа нашего Иисуса Христа, так исповедую и так верую: что эта статья, гласящая, что одна лишь вера, без дел, может оправдать пред Богом, никогда не будет ниспровергнута ни императором, ни турком, ни татарином, ни папой со всеми его кардиналами, епископами, жрецами, монахами, монахинями, королями, князьями, властями мира сего, ни даже всеми бесами ада. Эта статья устоит, хотят они того или нет. Это истинное Евангелие. Иисус Христос искупил нас от наших грехов, и только Он один. Эта самая твердая и несомненная истина есть глас Писания, хотя бы мир и все бесы неистовствовали и ревели. Если лишь один Христос снимает с нас наши грехи, то мы не можем сделать этого своими делами; и так как невозможно принять Христа иначе как верой, то столь же невозможно постичь Его делами. Если же вера должна постичь Христа прежде, чем могут последовать дела, то неопровержим вывод, что одна лишь вера постигает Его прежде дел и независимо от соображений о делах; и это есть наше оправдание и избавление от греха. Тогда, и не ранее, добрые дела следуют за верой как необходимый и неотделимый ее плод. Вот учение, которое я проповедую; и его передали Дух Святой и Церковь верных. В нем я пребуду. Аминь».

§ 19. — И неудивительно, что Лютер полюбил это учение об оправдании верой. Именно тот благословенный стих: «Праведный верой жить будет» (Рим. 1:17), впервые бросил луч евангельского мира и радости в его душу, когда он пытался обрести покой для израненной совести с помощью обрядов и лицедейства папства. В 1510 году будущий реформатор был послан в Рим. По дороге туда бедный немецкий монах был принят в богатом бенедиктинском монастыре на реке По, в Ломбардии. Этот монастырь имел доход в тридцать шесть тысяч дукатов: двенадцать тысяч шло на стол, двенадцать тысяч на постройки и двенадцать тысяч на прочие нужды монахов. Великолепие покоев, богатство облачений и изысканность яств поразили Лютера.

Мрамор, шелк, роскошь всякого рода; какое невиданное зрелище для смиренного брата из виттенбергского монастыря! Он был изумлен и молчал; но настала пятница, и каково же было его удивление! Стол бенедиктинцев ломился от мясных кушаний. Тогда он нашел в себе смелость заговорить. «Церковь, — сказал он, — и папа запрещают подобные вещи». Бенедиктинцы были оскорблены этим упреком невоспитанного немца. Но когда Лютер повторил свое замечание и, быть может, пригрозил донести об их бесчинстве, некоторые из них решили, что проще всего избавиться от докучливого гостя. Привратник монастыря намекнул ему, что дальнейшее пребывание здесь грозит ему опасностью.

Лютер поэтому покинул этот эпикурейский монастырь и продолжил путь в Болонью, где заболел. Некоторые усматривали в этой болезни действие яда. Вероятнее, что перемена образа жизни расстроила здоровье скромного виттенбергского монаха, привыкшего питаться большей частью сухим хлебом и сельдью. Эта болезнь была не «к смерти», а к славе Божией (Ин. 11:4). К нему вернулись его прирожденная печаль и уныние. Какая участь ждала его: погибнуть так далеко от Германии, под палящим солнцем, в чужой стране! Душевная мука, пережитая им в Эрфурте, вновь угнетала его. Сознание грехов тревожило его, а мысль о суде Божием наполняла его ужасом. Но в ту минуту, когда его страх достиг предела, слово Павла: «Праведный верой жить будет» — с силой пришло ему на память и озарило его душу, как луч с небес.

Ободренный и утешенный, он быстро поправился и вновь отправился в Рим, надеясь найти там жизнь совсем иную, чем в ломбардских монастырях, и желая изгладить созерцанием римской святости тягостное впечатление, оставленное в его памяти пребыванием на берегах По.

«Жизнеописания выдающихся реформаторов», с. 98, Дублин, 1828.

§ 20. — По прибытии в Рим, в надежде когда-нибудь получить индульгенцию, обещанную папой всякому, кто взойдет на коленях по так называемой Лестнице Пилата, бедный саксонский монах медленно поднимался по этим ступеням, которые, как ему говорили, были чудесным образом перенесены из Иерусалима в Рим. Но пока он совершал это богоугодное дело, ему почудилось, будто из глубины его сердца раздался голос, подобный грому: «Праведный верою жив будет». Эти слова, которые уже дважды поражали его слух как голос ангела Божия, мгновенно и мощно прозвучали в нем. Он в ужасе вскочил на ступенях, по которым полз; ему стало страшно за себя, и, пораженный стыдом за то унижение, до которого довело его суеверие, он бежал с места своего безумства.

Этот могучий стих таинственно повлиял на жизнь Лютера. Это было творческое слово для реформатора и для Реформации. Именно этим словом Бог тогда сказал: «Да будет свет», и стал свет. Нередко необходимо, чтобы истина снова и снова предстала нашему уму, дабы произвести должное действие. Лютер часто изучал Послание к Римлянам, и все же никогда оправдание верой, как оно там излагается, не представлялось ему столь ясным. Теперь он понял ту праведность, которая одна может устоять пред Богом; теперь он стал причастен тому совершенному послушанию Христа, которое Бог вменяет грешнику даром, как только тот со смирением взирает на распятого Богочеловека. Это была решающая эпоха во внутренней жизни Лютера. Вера, избавившая его от страха смерти, стала отныне душой его богословия: твердыней во всякой опасности, придающей силу его проповеди и мощь его милосердию, основой мира, побуждением к служению и утешением в жизни и в смерти.

Мерль Д'Обинье, с. 54, 55.

Глава 4. Таинства и учение о намерении. Крещение и конфирмация

§ 21. — Седьмая сессия. — Отцы Трента решили на первой общей конгрегации после шестой сессии собора, что предметом ближайших догматических декретов будут таинства. Относительно числа таинств члены собора были в основном единодушны. Было признано, что их семь, а именно: крещение, конфирмация, евхаристия, покаяние, соборование, священство и брак. В подтверждение этого числа они приводили предание и самые причудливые аналогии. Некоторые из них с серьезным видом доказывали, что, поскольку семь есть число совершенное, поскольку в неделе семь дней, имеется семь превосходных добродетелей, семь смертных грехов, семь планет и т. д., то, само собой разумеется, должно быть и семь таинств. Такова была хваленая мудрость соединенных талантов и учености этого непогрешимого папистского собора! И все же нет ничего удивительного в том, что отцы прибегли к подобным доводам в защиту семи таинств, ибо в Новом Завете невозможно найти ни одного довода в пользу большего числа таинств, чем два, а именно: крещение и вечеря Господня.

Заседания собора, на которых обсуждались различные предметы и готовились декреты, обычно назывались конгрегациями. Когда декреты были готовы, проводилась сессия, на которой они торжественно обнародовались и утверждались.

См. «Историю Тридентского собора» отца Паоло (Сарпи), кн. II, § 85.

Догматический декрет был готов к 3 марта 1547 г. и обнародован на седьмой сессии, состоявшейся в этот день. Достаточно будет нескольких выдержек из него. Декрет делился на три части: (1) о таинствах вообще, (2) о крещении, (3) о конфирмации. Вот выдержки из первой части, о таинствах вообще.

Для завершения изложения спасительного учения об оправдании, обнародованного в последней сессии единодушным согласием отцов, сочтено уместным рассмотреть святые таинства Церкви, посредством которых всякая истинная праведность либо впервые сообщается, либо, будучи сообщена, возрастает, либо, будучи утрачена, восстанавливается. По этой причине священный, святой, вселенский и всеобщий Тридентский собор, законно собравшийся и т. д., придерживаясь учения священных Писаний, апостольского предания и единодушного согласия других соборов и отцов, постановил установить и определить нижеследующие каноны и т. д.

Кто скажет, что таинства нового закона были установлены не все Иисусом Христом, Господом нашим, или что их больше или меньше семи, а именно: крещение, конфирмация, евхаристия, покаяние, соборование, священство и брак, или что какое-либо из этих семи не является поистине и в собственном смысле таинством, ДА БУДЕТ ОН ПРОКЛЯТ.

Кто скажет, что таинства нового закона не необходимы для спасения, а излишни, или что люди могут получить благодать оправдания одной лишь верой, без этих таинств или без желания их принять, хотя и допускается, что не все они необходимы каждому в отдельности, ДА БУДЕТ ОН ПРОКЛЯТ.

Это исключение, несомненно, относится к священству и браку: первое свойственно лишь духовенству, второе ему запрещено.

Кто скажет, что таинства нового закона не содержат благодати, которую они знаменуют, или что они не сообщают эту благодать тем, кто не полагает препятствия на ее пути, как если бы они были лишь внешними знаками благодати или праведности, полученной верой, и некими признаками христианского исповедания, по которым среди людей отличают верных от неверных, ДА БУДЕТ ОН ПРОКЛЯТ.

Кто скажет, что благодать не сообщается этими таинствами нового закона их собственной силой [ex opere operato], а для получения благодати достаточно одной лишь веры в божественное обетование, ДА БУДЕТ ОН ПРОКЛЯТ.

Кто скажет, что у служителей, когда они совершают и преподают таинство, не требуется по меньшей мере намерения делать то, что делает Церковь, ДА БУДЕТ ОН ПРОКЛЯТ.

§ 22. — Этот последний канон и это проклятие относительно учения о намерении требуют нескольких слов пояснения. Учение папства состоит в том, что действительность таинства зависит от намерения совершающего священника; так что никто не может быть уверен, что он был надлежащим образом крещен, если не уверен, что священник не только произнес словесную формулу, но и имел в уме намерение крестить его. Точно так же никто не может быть уверен, что получил от священника отпущение грехов или надлежащим образом принял таинство евхаристии, если он не может заглянуть в сердце служителя и убедиться, что тот имел намерение должным образом совершить эти обряды.

Но поскольку романизм учит, что они безусловно необходимы для спасения, а действительность всех их зависит от состояния ума священника, неведомого никому, кроме всеведущего Бога, то в каком мучительном состоянии сомнений и тревоги должны находиться те, кто всерьез верит в эти учения и внимательно размышляет о них! Как все это непохоже на евангельский путь непосредственного доступа к престолу милосердия: не через посредство погрешимого и нередко порочного и развращенного смертного, а через самого Господа Иисуса Христа, великого Посланника и Первосвященника исповедания нашего (Евр. 3:1). Папство говорит: «Приди к священнику; если он окрестит тебя, если он отпустит тебе грехи, то ты можешь спастись; если же он откажется это сделать, то ты будешь осужден. Или если он это сделает, но без должного намерения ума (в котором ты никогда не можешь быть вполне уверен), то он может произнести формулу крещения, он может произнести слова отпущения, но ты все равно будешь осужден! Ибо, по словам декрета, „намерение“ священника существенно для действительности акта, а надлежащим образом совершенный акт необходим для спасения».

С другой стороны, Писание говорит, и протестантизм вторит этому благословенному приглашению: «Приди ко Христу, ибо Он „может спасать до самого конца тех, кто приходит к Богу чрез него“ (Евр. 7:25); „Поверь в Господа Иисуса Христа, и спасешься“ (Деян. 16:31); и „того, кто приходит ко мне, никоим образом не изгоню“ (Ин. 6:37)». В одной системе все поставлено в зависимость от священника, и грешник тем самым удерживается в оковах духовного рабства у жалкого смертного; в другой все зависит от Христа, и искупленный верующий может сказать: «я знаю кому поверил, и убежден, что он силен сохранить то, что я вверил ему, к тому дню» (2 Тим. 1:12). Таково рабство папства. Такова свобода Евангелия!

§ 23. — Учение о намерении имеет также важное значение для превращения облатки в тело и кровь Христа и для так называемой «жертвы мессы». Ибо если священник не имеет намерения совершить это превращение и тем самым «создать своего Создателя», то, как утверждают романисты, никакого превращения не происходит, облатка не становится Богом, а люди, которые ей поклоняются, оказываются, следовательно, виновными в идолопоклонстве. Так что ни один человек, поклоняющийся гостии, не может быть вполне уверен в тот миг, что он не виновен в идолопоклонстве. Следующая выдержка из римского Служебника, или Миссала (с. 53), достаточно хорошо поясняет это замечание. Раздел книги, из которого она взята, озаглавлен «De defectibus in celebratione missarum occurrentibus», т. е. «О недостатках, встречающихся при служении мессы».

О недостатках вина. — Если вино совсем скисло или совсем испортилось, или выжато из кислого или недозрелого винограда, или если к нему примешано столько воды, что вино испорчено, то таинство не совершается.

Если после освящения тела, или даже вина, обнаружится недостаток того или другого вида, когда один уже освящен, то, если вещество, которое следовало бы добавить, никак нельзя достать, во избежание соблазна следует продолжать.

О недостатках формы. — Если кто-нибудь опустит или изменит что-либо в форме освящения тела и крови, и при изменении слов эти слова не будут означать то же самое, освящения не происходит.

О недостатках служителя. — Недостатки со стороны служителя могут случиться в том, что требуется от него; таковы, во-первых и главным образом, намерение, затем расположение души, расположение тела, расположение облачений и порядок в самом служении, во всем том, что в нем может встретиться.

Если кто-нибудь не намеревается освятить, а лишь притвориться; а также если какие-либо облатки по забывчивости остаются на алтаре, или какая-либо часть вина, или какая-либо облатка оказывается скрытой, а он не намеревался освящать ничего, кроме того, что видит; а также если у кого-нибудь перед глазами одиннадцать облаток, а он намеревается освятить только десять, не определив, какие именно десять он имеет в виду, — во всех этих случаях освящения нет, потому что требуется намерение и т. д. и т. д.!

В дополнение к приведенным выше выдержкам из Миссала, следующие правила о различных иных недостатках, помимо намерения служителя, любопытны и заслуживают быть записанными:

Если после освящения в чашу упадет комар, или паук, или нечто подобное, и священника затошнит, пусть он вынет это и по окончании мессы промоет вином, затем сожжет, а сожженное и промывную жидкость бросит в священную землю. Если же его не затошнит и он не опасается никакого вреда, пусть примет это вместе с кровью.

Если зимой кровь замерзнет в чаше, пусть чашу обернут нагретыми тканями; если это не поможет, пусть ее поставят в кипящую воду близ алтаря, пока кровь не растает, следя, чтобы вода не попала в чашу.

Если по небрежности какая-либо часть крови Христовой упадет на землю или на стол, ее надлежит слизать языком, само место достаточно выскоблить, а соскобы сжечь; пепел же надлежит зарыть в священной земле.

Если священник изрыгнет евхаристию и виды (species) окажутся целыми, он должен благоговейно проглотить их снова; но если ему помешает тошнота, то освященные виды надлежит осторожно отделить и положить в каком-нибудь священном месте, пока они не истлеют, а после бросить в священную землю; если же виды не будут заметны, рвоту надлежит сжечь, а пепел бросить в священную землю.

Как жалко должны быть унижены душа и разум разумного существа, прежде чем он согласится подчиниться религии, предписывающей подобные правила! Почитатели Юпитера, Дианы или Джагернаута устыдились бы их! Возможно ли, чтобы священники верили в эти отвратительные нелепости? Credat Judaeus Apella — пусть верит иудей Апелла.

§ 24. — Теперь естественно возникает вопрос: когда эти священники произносят слова освящения, всегда ли они намереваются освятить, т. е. превратить облатку в «тело, кровь, душу и божество Христа»? Пусть ответом послужит следующий случай из жизни Лютера. Однажды, во время пребывания будущего реформатора в Риме, Лютер сидел за столом с несколькими знатными духовными лицами, в общество которых он был введен как посланец августинцев Германии. Эти священники открыто выставляли напоказ свое шутовство в обхождении и нечестивую болтовню и, нимало не стесняясь, отпускали при нем множество непристойных шуток, очевидно полагая, что он такой же, как они.

Они рассказывали, среди прочего, со смехом и гордясь этим, как, служа мессу у алтаря, вместо таинственных слов, которые должны превращать вещества в тело и кровь Спасителя, они произносили над хлебом и вином такие насмешливые слова: «Хлеб ты есть и хлебом пребудешь; вино ты есть и вином пребудешь — Panis es et panis manebis; vinum es et vinum manebis». «Затем, — продолжали они, — мы возносим дароносицу, и весь народ поклоняется». Лютер едва мог поверить своим ушам. Его ум, одаренный большой живостью и даже веселостью в кругу друзей, отличался серьезностью, когда речь шла о важных вещах. Эти римские насмешки потрясли его. «Я, — говорит он, — был серьезным и благочестивым молодым монахом; такие речи глубоко огорчили меня. Если в Риме так открыто говорят за столом, думал я, то что, если и поступки их соответствуют словам, и папы, кардиналы и придворные так же служат мессу? А я, столько раз слышавший, как они читают ее столь благоговейно, как же в таком случае я был обманут!»

Мерль Д'Обинье, с. 53. Что священники XIX века в городе Риме ничем не лучше упомянутых выше священников XVI века, видно из следующих слов человека, еще недавно бывшего одним из них. «Каково было мое удивление, — говорит д-р Джустиниани (после того как у него появились сомнения насчет некоторых учений папства), — когда, открыв свои мысли нескольким священникам, моим близким друзьям, я обнаружил, что они закоренелые неверующие! Со Священным Писанием они были незнакомы; учения церкви считали человеческими выдумками; насмехались и издевались над тем, что в глазах преданного паписта есть самое священное, и смеялись над невежеством бедного обманутого народа». («Папский Рим таким, каков он есть», с. 42, сочинение преподобного д-ра Джустиниани, прежде римско-католического священника в городе Риме, ныне пастора лютеранской церкви в Америке.)

§ 25. — Второй и третий разделы декрета были посвящены крещению и конфирмации. Из них будет достаточно привести без комментариев следующие выдержки.

Кто скажет, что крещение свободно, т. е. не необходимо для спасения, ДА БУДЕТ ОН ПРОКЛЯТ.

Кто скажет, что младенцев, принявших крещение, не следует причислять к верным, потому что они не имеют действительной веры, и поэтому, когда они достигнут лет разумения, их следует перекрещивать; или что лучше оставить их без крещения, чем крестить их, не верующих собственным действием, только в вере Церкви, ДА БУДЕТ ОН ПРОКЛЯТ.

Кто скажет, что конфирмация крещеных есть пустая церемония, а не истинное и подлинное таинство, или что в древности она была не чем иным, как неким оглашением, в котором подростки излагали перед Церковью основания своей веры, ДА БУДЕТ ОН ПРОКЛЯТ.

Кто скажет, что оскорбляют Духа Святого те, кто приписывает какую-либо силу названному миро конфирмации, ДА БУДЕТ ОН ПРОКЛЯТ.

Из первого из этих канонов мы видим, что Рим считает крещение необходимым для спасения и изрекает свое проклятие на всех, кто думает иначе. Вторым он предает проклятию целиком (т. е. насколько могут подействовать его добрые пожелания) по меньшей мере одно из крупнейших вероисповеданий великой протестантской семьи; а третьим и четвертым — это и все прочие вероисповедания христиан, принадлежащие к этой великой семье, которые не желают верить, что «конфирмация» есть «истинное и подлинное таинство».

Глава 5. Приостановка собора в 1549 г. и возобновление при папе Юлии III в 1551 г. Постановление о пресуществлении

§ 25. — Вскоре после сессии, на которой были приняты только что приведенные каноны, под предлогом вспыхнувшей в Тренте лихорадки было внесено предложение перенести собор в другое место. Благодаря влиянию легата дель Монте и других лиц из крайне папской партии было получено большинство голосов, и на восьмой сессии, 11 марта 1547 г., хотя и при сильном сопротивлении, было принято постановление о переезде в Болонью, город, принадлежавший папе, где будущие заседания оказались бы еще более исключительно под его влиянием, чем уже прошедшие. Этот шаг был крайне неприятен императору Карлу, который употребил все свое влияние, чтобы убедить как можно больше богословов остаться в Тренте.

Собравшиеся в Болонье были сплошь итальянскими прелатами и целиком подчинялись папе. Будучи столь малочисленными и принадлежа к одной нации, они едва ли могли выдавать себя за вселенский собор. 21 апреля они собрались на так называемую девятую сессию лишь для того, чтобы отложить заседание до 2 июня. В этот день они снова собрались и отложили его до 14 сентября, когда сошлись лишь затем, чтобы прервать работу собора на неопределенный срок. По прошествии более двух лет немногие прелаты, остававшиеся еще в Болонье, были уведомлены папой 17 сентября 1549 г., что в их услугах больше нет нужды, и разъехались по домам.

§ 26. — Менее чем через два месяца после приостановления собора, 10 ноября 1549 г., умер папа Павел III. Когда кардиналы вошли в конклав, чтобы избрать преемника, они составили и подписали ряд решений, которые каждый из них торжественной клятвой обязался исполнять в случае избрания на Апостольскую кафедру. Среди них были возобновление собора, введение тех реформ, какие он мог бы принять, и преобразование римского двора. Долго они не могли прийти к согласию: так велико было влияние партийных пристрастий и столкновений интересов, порождавших сложные интриги и затягивавших их совещания до крайне неудобной и утомительной протяженности. Наконец выбор пал на дель Монте, прежнего легата в Тренте; он был торжественно возведен в свой высокий сан 23 февраля 1550 г. и принял имя Юлия III.

Ле Пла, т. IV, с. 156–159.

Весьма красноречиво говорит о мнимых усилиях духовенства на Тридентском соборе добиться исправления дисциплины и нравов священства то, что на папский престол был возведен такой заведомо безнравственный человек, как дель Монте. Помимо прочих пороков, он был известным содомитом и пожаловал кардинальскую шапку юноше по имени Инносенцо (Иннокентий), присматривавшему за его обезьяной, к которому, как подозревали, он был слишком привязан. Когда кардиналы выразили ему недовольство по поводу этого возвышения, он хладнокровно ответил: «А какие заслуги вы обнаружили во мне, что возвели меня на папский престол?» Им нелегко было ответить на такой вопрос, и так же нелегко было им удалить недостойного папу с его незаслуженно полученной высоты.

Туан, «История конклавов», т. I, с. 101.

§ 27. — Император, который теперь стремился объединить всех германских князей в каком-нибудь плане религиозного единства, настаивал перед новым папой на возобновлении Тридентского собора и старался убедить его, чтобы в булле о повторном созыве собора он употребил такие выражения, которые не отталкивали бы протестантов и не мешали бы им приехать в Трент. Однако вскоре стало очевидно, что Юлий хочет помешать протестантам присутствовать на соборе и намерен этим путем предотвратить споры, которые возникли бы из-за их появления там. Вместо того чтобы проявить хоть какую-нибудь умеренность в слоге и духе этого документа, он употребил выражения, которые не могли не вызвать возмущения и неприязни даже у многих римских католиков.

Понтифик утверждал, что ему одному принадлежит власть созывать и направлять вселенские соборы; повелевал именем «полноты апостольской власти» прелатам Европы немедленно отправиться в Трент; обещал, если только его не удержат возраст и немощи или бремя государственных дел, лично председательствовать; и призывал мщение Всемогущего Бога и апостолов Петра и Павла на всякого, кто воспротивится постановлению или не подчинится ему. Когда булла была представлена протестантам, она произвела в точности то действие, какого ожидали. Они заявили, что столь высокомерные притязания лишают всякой надежды на примирение и что они должны взять назад всякое данное ими обещание подчиниться собору, поскольку это нельзя сделать, не раня своей совести и не оскорбляя Бога.

Вольф, «Достопамятные чтения» (Lectiones memorabiles), т. II, с. 640–644. Вольф сообщает, что при Юлии III была выпущена новая монета с таким девизом: «Gens et regnum, quod mihi non paruerit peribit» — «Народ и царство, которое не покорится мне, погибнет». См. также Отец Паоло (Сарпи), «История Тридентского собора», кн. III, § 33.

§ 28. — Наконец собор был вновь открыт. Одиннадцатая сессия состоялась 1 мая 1551 г., а двенадцатая — 1 сентября того же года, но ни на одной из них не было принято догматических постановлений. Тринадцатая сессия состоялась 11 октября, и на ней было издано пространное постановление о пресуществлении, состоящее из восьми глав и одиннадцати канонов с проклятиями. Достаточно привести следующие пять из этих канонов и проклятий.

Кто станет отрицать, что в пресвятом таинстве евхаристии истинно, действительно и по существу содержатся тело и кровь Господа нашего Иисуса Христа вместе с душой и божеством, а следовательно, весь Христос, но скажет, что Он присутствует в нем только как в знаке, или образе, или силой, ДА БУДЕТ ОН ПРОКЛЯТ.

Кто станет утверждать, что в пресвятом таинстве евхаристии остается существо хлеба и вина вместе с телом и кровью Господа нашего Иисуса Христа, и будет отрицать то чудесное и единственное в своем роде превращение всего существа хлеба в Его тело и всего существа вина в Его кровь, при котором остаются лишь виды хлеба и вина, превращение, которое Католическая церковь самым подходящим образом называет пресуществлением, ДА БУДЕТ ОН ПРОКЛЯТ.

Кто станет отрицать, что в досточтимом таинстве евхаристии под каждым видом и под каждой частью каждого вида, после их разделения, содержится весь Христос, ДА БУДЕТ ОН ПРОКЛЯТ.

Кто станет утверждать, что по совершении освящения тело и кровь Господа нашего Иисуса Христа не присутствуют в дивном таинстве евхаристии, а лишь во время употребления и принятия, но не до него и не после, и что в гостиях, или освященных частицах, которые сохраняются или остаются после причастия, не пребывает истинное тело Господа, ДА БУДЕТ ОН ПРОКЛЯТ.

Кто станет утверждать, что Христа, единородного Сына Божия, в святом таинстве евхаристии не следует поклоняться внешними знаками того почитания, которое подобает Богу; и потому что евхаристию не следует чтить особым праздничным торжеством, ни торжественно носить в процессиях согласно похвальным и всеобщим обрядам и обычаям святой церкви, ни публично выставлять народу для поклонения; и что поклоняющиеся ей суть идолопоклонники, ДА БУДЕТ ОН ПРОКЛЯТ.

О чудовищной нелепости пресуществления, провозглашенной в приведенных выше канонах, было уже достаточно сказано в предыдущих частях этого труда. Нет нужды дольше распространяться о таком оскорблении здравого смысла и разума. Поэтому здесь не будет предложено никаких дальнейших замечаний об этом самом противоречивом и нелепом из всех учений Рима.

Глава 6. О покаянии, ушной исповеди, удовлетворении и соборовании. До второго приостановления собора в апреле 1552 г.

§ 29. — Четырнадцатая сессия собора состоялась 25 ноября 1551 г., и на ней были изданы постановления о покаянии и соборовании. Постановление о покаянии содержало девять поясняющих глав и пятнадцать канонов с проклятиями. Говорится, что покаяние состоит из трех частей: сокрушения, исповеди и удовлетворения. Следующие выдержки из канонов достаточно разъяснят веру романистов относительно покаяния.

О покаянии вообще

Кто станет утверждать, что покаяние в Католической церкви не есть истинно и в собственном смысле таинство, установленное Христом Господом нашим для верных, чтобы примирять их с Богом всякий раз, как они впадут в грех после крещения, ДА БУДЕТ ОН ПРОКЛЯТ.

Кто, смешивая таинства, станет утверждать, что само крещение есть таинство покаяния, как будто эти два таинства не различны, и что покаяние неправильно называют «второй доской после кораблекрушения», ДА БУДЕТ ОН ПРОКЛЯТ.

Кто станет утверждать, что слова Господа нашего Спасителя: «И когда сказал это, дыхнул на них и говорит им, Примите Духа Святого: Чьи бы грехи ни прощали вы, тем прощаются они; а чьи бы грехи ни удерживали, удерживаются они.» (Ин. 20:22–23) не следует понимать как относящиеся к власти прощать и оставлять грехи в таинстве покаяния, как всегда с самого начала понимала их Католическая церковь, но ограничит их властью проповедовать Евангелие, вопреки установлению этого таинства, ДА БУДЕТ ОН ПРОКЛЯТ.

Кто станет отрицать, что для полного и совершенного прощения грехов от кающегося требуются три действия, составляющие как бы вещество таинства покаяния, а именно сокрушение, исповедь и удовлетворение, которые называются тремя частями покаяния; или станет утверждать, что частей покаяния только две, а именно ужас, которым поражается совесть при сознании греха, и вера, рожденная Евангелием или разрешением, посредством которого человек верит, что грехи его прощены ему через Христа, ДА БУДЕТ ОН ПРОКЛЯТ.

О тайной, или ушной, исповеди священнику

Кто станет отрицать, что таинственная исповедь была установлена божественным повелением или необходима для спасения; или станет утверждать, что обычай тайно исповедоваться одному лишь священнику, который Католическая церковь всегда с самого начала соблюдала и соблюдает поныне, чужд установлению и повелению Христа и является человеческим измышлением, ДА БУДЕТ ОН ПРОКЛЯТ.

Кто станет утверждать, что для получения прощения грехов в таинстве покаяния божественным повелением не необходимо исповедовать все и каждый из смертных грехов, какие приходят на память после должного и тщательного предварительного размышления, включая тайные проступки и т. д., ДА БУДЕТ ОН ПРОКЛЯТ.

Кто станет утверждать, что исповедь во всех грехах, какую соблюдает церковь, невозможна и есть всего лишь человеческое предание, которое благочестивые должны отвергнуть; или что все и каждый из верных Христу обоего пола не обязаны соблюдать ее раз в год согласно постановлению великого Латеранского собора, а потому что верных во Христе следует убеждать не исповедоваться в Великий пост, ДА БУДЕТ ОН ПРОКЛЯТ.

Кто станет утверждать, что таинственное разрешение священника не есть судебное действие, а лишь служение, состоящее в том, чтобы объявлять и провозглашать, что грехи исповедующегося прощены, лишь бы он сам верил, что разрешен, даже если священник разрешает не всерьез, а в шутку; или станет утверждать, что исповедь кающегося не нужна для того, чтобы священник мог разрешить его, ДА БУДЕТ ОН ПРОКЛЯТ.

§ 30. — Прежде чем приводить каноны об удовлетворении из того же постановления, необходимо здесь ненадолго остановиться, чтобы кратко показать непристойность, нетерпимость и тиранию приведенных выше законов Римско-католической церкви об ушной исповеди. Пусть помнят, что это постановление предписывает всем «обоего пола», женщинам так же, как и мужчинам, исповедоваться на ухо одному лишь священнику, оставаясь с ним наедине в глубочайшей тайне, и не только в каждом греховном или нечестивом поступке, но и в каждой нечистой мысли, прошедшей через сердце; и что долг священника состоит в том, чтобы расспрашивать и перекрестно допрашивать своих кающихся всеми возможными способами о нарушениях в мыслях, словах или делах каждой из заповедей десятисловия. Причина такой подробности в исповеди названа в пятой главе постановления в следующих словах: «Ибо ясно, что священники не могут исполнять должность судьи, если дело им неизвестно, ни налагать справедливые наказания, если грехи исповедуются лишь вообще, а не описываются подробно и в отдельности. Поэтому следует, что кающиеся обязаны перечислять на исповеди все смертные грехи, в которых они, тщательно испытав себя, сознают вину, даже если они самого тайного рода» и т. д.

В различных римских книгах для молитвы, таких как «Путь в рай», «Сад души» и т. п., даны наставления кающимся, как им подготовиться перед исповедью к этому пристальному испытанию. Следующие несколько вопросов из наставления об испытании совести в «Саде души» приведены наугад как характерные образцы исповедальных расспросов на те предметы, к которым они относятся.

«Отреклись ли вы словом или делом от своей религии или ходили ли в церкви или собрания еретиков, так что каким-либо образом участвовали вместе с ними в их богослужении или подали соблазн? Сколько раз? Хулили ли вы Бога или Его святых? Сколько раз? Нарушали ли вы установленные церковью дни воздержания или съедали больше одной трапезы в постные дни? Или были ли соучастником в этом для других? Сколько раз? Пренебрегали ли вы тем, чтобы исповедовать свои грехи раз в год или причащаться святых таинств на Пасху? Дерзали ли вы принимать святое причастие, нарушив пост? Совершали ли вы что-либо, что считали или подозревали смертным грехом, хотя, быть может, это и не было таковым? Сколько раз? Или подвергали ли вы себя явной опасности смертного греха? Сколько раз? И какого греха? Доставляла ли вам удовольствие мысль сказать или сделать что-либо, что было бы грехом сказать или сделать? Сколько раз? Было ли у вас желание или намерение совершить какой-либо грех? Какой грех? Сколько раз?»

§ 31. — Отвратительная непристойность ушной исповеди и ее неизбежно развращающее влияние как на священника, так и на кающегося должны быть очевидны всякому, кто подумает о природе тех предметов, о которых священники обязаны расспрашивать своих кающихся женщин относительно нарушений законов целомудрия. Передо мной сейчас лежит издание «Сада души», напечатанное в 1844 г. в Нью-Йорке и, как сообщается на титульном листе, «с одобрения преосвященнейшего д-ра Хьюза, епископа Нью-Йоркского». На страницах 213 и 214 этой популярной римско-католической книги для молитвы я нахожу следующие вопросы на английском языке для испытания совести по шестой заповеди.

Они переписаны слово в слово и буква в букву, с пропуском частей двух вопросов, которые способны подсказать способы осквернения и преступления, о каких чистый душой человек никогда и не подумал бы. Сначала я думал перевести эти вопросы на латынь и поместить их в примечание; но они напечатаны на простом английском языке в популярной книге для молитвы, изданной под покровительством самого знаменитого римского епископа в Америке, и находятся в руках почти каждого римского католика; и будет только справедливо, чтобы протестанты, и особенно те, кто отдает своих дочерей в римско-католические семинарии, знали, какого рода вопросы будут задавать священники на тайной исповеди их женам и дочерям, если тех склонят принять религию Рима.

Прошу извинить меня за то, что я опустил самые непристойные части двух гнуснейших вопросов в этом грязном перечне. Я не посмел осквернить ими свою страницу. Сочинение, в котором они находятся, можно приобрести в любом римско-католическом книжном магазине. Вот эти вопросы:

Это, собственно, седьмая заповедь: «Не прелюбодействуй». В «Саде души» и других папских книгах она названа шестой из-за того, что в них опущена вторая заповедь, запрещающая поклонение образам, или идолам. Число десять они восполняют, разделяя десятую заповедь на две.

«Были ли вы виновны в блуде, или прелюбодеянии, или кровосмешении, или в каком-либо грехе против природы, будь то с лицом того же пола или с каким-либо другим созданием? Сколько раз? Или замышляли и пытались ли вы совершить какой-либо подобный грех или стремились склонить к нему других? Сколько раз? Были ли вы виновны в самоосквернении? Или в непристойных прикосновениях к самому себе? Сколько раз? Касались ли вы других или позволяли ли другим непристойно касаться себя? Или давали и принимали развратные поцелуи и объятия, или какие-либо подобные вольности? Сколько раз? Смотрели ли вы на непристойные предметы с удовольствием или с опасностью для себя? Читали ли непристойные книги или песни себе или другим? Хранили ли неприличные картинки? Охотно ли прислушивались или находили удовольствие в слушании вольных речей и т. д.? Или стремились увидеть или услышать что-либо непристойное? Сколько раз? Подвергали ли вы себя общению с распутной компанией? Или играли в какую-либо неприличную игру? Или посещали маскарады, балы, комедии и т. п. с опасностью для вашего целомудрия? Сколько раз? Были ли вы виновны в каких-либо непристойных речах, развратных историях, шутках или песнях или в словах двойного смысла? Сколько раз? И перед сколькими людьми? И были ли лица, перед которыми вы говорили или пели, женатые или холостые? За все это вы обязаны исповедаться из-за злых мыслей, которые эти вещи склонны порождать у слушателей. Осквернили ли вы брачное ложе посредством *? Или какими-либо осквернениями? Или были ли виновны в каком-либо нарушении порядка с целью * ? Сколько раз? Отказывали ли вы без справедливой причины в супружеском долге? И какой грех мог из этого воспоследовать? Сколько раз? Развратили ли вы кого-либо, кто прежде был невинен? Принудили ли вы кого-либо силой или обманули ли кого-либо лживыми обещаниями и т. п.? Или замышляли и желали ли сделать это? Сколько раз? Вы обязаны дать удовлетворение за причиненный вред. Научили ли вы кого-либо злу, которого он прежде не знал? Или водили ли кого-либо в дома разврата и т. п.? Сколько раз?»

§ 32. — Достаточным пояснением к приведенным выше вопросам будут две короткие выдержки из труда преподобного д-ра Джустиниани, который еще недавно сам был римским священником в самом городе Риме, этом подлинном «престоле Зверя», и потому прекрасно знаком с практическим действием тайной ушной исповеди. Первая выдержка относится к молодой девушке лет семнадцати из семьи, где жил доктор.

«Однажды мать сказала дочери, чтобы та приготовилась идти с нею завтра на исповедь и к причастию. К несчастью, на следующее утро мать почувствовала себя нездоровой, и молодой девушке пришлось идти одной; когда она вернулась, по глазам было видно, что она плакала, а выражение лица говорило, что случилось что-то необычное. Мать, как водится, спросила о причине, но дочь горько плакала и говорила, что ей стыдно рассказать. Тогда мать стала настаивать, и дочь поведала ей, что приходский священник, которому она постоянно исповедовалась, на этот раз задавал ей вопросы, которые она не может повторить без краски стыда. Некоторые из них она, однако, повторила: они были самого развратного и растлевающего свойства и больше подошли бы самой низкой клоаке разврата, чем исповедальне. Затем он дал ей некоторые наставления, повторять которые мне запрещает приличие, дал ей разрешение и сказал, что, прежде чем причащаться, она должна зайти в его дом, который примыкал к церкви; ничего не подозревавшее юное создание сделало так, как велел духовник. Остальное читатель может вообразить. Родители в ярости немедленно пошли бы к архиепископу и принесли бы ему жалобу; но я посоветовал им оставить все как есть, потому что они повредили бы доброму имени своей дочери больше, чем священнику. Все наказание, какое он получил бы, это отстранение на месяц или два, а затем назначение в другой приход или даже оставление на прежнем месте. Такими скотскими поступками полна история исповедальни». («Папский Рим как он есть», с. 83–84.)

§ 33. — Другая выдержка из труда д-ра Джустиниани (с. 188) относится к тому, как исповедуют больных кающихся в их спальнях в городе Риме, где он долго жил. В этом городе, говорит он, «вы увидите, как занемогшая прекрасная кающаяся остается в постели, а монах-францисканец оставляет свои сандалии перед дверью ее спальни в знак того, что он совершает некое церковное действие; тогда никто, даже муж, не может войти в покой своей жены, пока францисканец не закончит свое дело и не выйдет из комнаты; затем муж, почтительно дожидавшийся у двери, целует руку отцу францисканцу в благодарность за любезность, оказанную им в духовном утешении его жене, и очень часто дает ему доллар, чтобы он отслужил мессу за его занемогшую супругу». (См. гравюру.)

«Но зачем, — продолжает доктор, — мне говорить о нравственном разложении папства в Риме? Оно повсюду одно и то же; проявляется по-разному, но характера своего никогда не меняет. В Америке, где женская добродетель составляет отличительную черту нации, она находится под властью папского священника. Если римско-католическая дама, жена свободного американца, пожелает принять священника в своей спальне, ей достаточно сказаться нездоровой и попросить духовного отца, исповедника, — и никто другой, даже муж, не смеет войти. В Риме это было бы сопряжено с риском для жизни; в Америке — с риском быть отлученным от Церкви, лишенным всех духовных привилегий Церкви и даже исключенным из рая».

§ 34. — Фанатизм и тирания папистских канонов Тридентского собора об исповеди не менее очевидны, чем их непристойность. В одном из приведенных выше канонов эта исповедь перед священником как таинство объявляется необходимой для спасения, и горькое проклятие произносится не только на того, кто пренебрегает исповедью, но и на всех, кто отрицает, что ушная исповедь необходима для спасения.

В протестантских странах мы можем улыбаться анафемам отступнической церкви. Мы чувствуем, что это лишь дуновение пустого воздуха, и относимся к ним с тем презрением, какого они заслуживают. Но стоит этим странам стать папистскими и оказаться в положении угнетенной, порабощенной священниками Италии или Испании, как народу придется повиноваться этим декретам и относиться к ним с тем уважением, какого они требуют, или терпеть последствия. Каковы эти последствия в «Риме девятнадцатого века», мы узнаем от одного энергичного и точного писателя. «Если каждый коренной итальянец, будь то мужчина, женщина или ребенок, в владениях папы не исповедуется и не причащается по меньшей мере раз в год, перед Пасхой, его имя вывешивается в приходской церкви; если он все еще отказывается, его увещевают, упрашивают и всячески терзают; а если он упорствует в своем неповиновении, его отлучают от Церкви, что для нас очень хорошая шутка, но вовсе не шутка для итальянца, поскольку влечет за собой потерю гражданских прав, а быть может, свободы и имущества. Каждый итальянец в это время обязан исповедаться и причаститься». — «Один наш знакомый, много живший в чужих странах и усвоивший там весьма неортодоксальные взгляды, никогда не делавший для нас тайны из своего твердого неверия в католицизм, отправился сегодня на исповедь с сильнейшим отвращением. „Что мне делать? — сказал он. — Если я пренебрегу исповедью, меня отчитает приходской священник; если буду откладывать, мое имя вывесят в приходской церкви; если буду упорствовать в неповиновении, на меня обрушится рука Церкви, а мой чин и богатство лишь сделают меня более ненавистным ее власти. Если я решу стать мучеником неверия, как святые древности были мучениками религии, и вынести крайнюю кару, потеряв имущество и личные права, то что станет с моей женой и семьей? Та же погибель постигнет и их, хотя они католики; ибо я принужден не только скрывать свои истинные убеждения и исповедовать то, что презираю, но и воспитывать моих детей в их мерзком идолопоклонстве и суеверии; а если я научу их истине, то должен сделать их либо лицемерами, либо нищими“».

«Рим в девятнадцатом веке», т. II, с. 262; т. III, с. 160.

§ 35. — Об удовлетворении. Об этой третьей части покаяния достаточно будет привести три следующих канона:

Кто скажет, что Бог всегда прощает все наказание вместе с виной, и потому кающимся не нужно иного удовлетворения, кроме веры, которой они приемлют Христа, совершившего за них удовлетворение: ДА БУДЕТ ОН ПРОКЛЯТ.

Кто скажет, что за грехи наши, в отношении временного наказания, мы никоим образом не можем через заслуги Христа дать удовлетворение Богу ни наказаниями, которые Он налагает на нас и которые мы терпеливо переносим, ни теми, что возложены священником, хотя бы и не принятыми нами добровольно, такими как посты, молитвы, милостыни или другие дела благочестия; и что поэтому наилучшее покаяние есть не что иное, как новая жизнь: ДА БУДЕТ ОН ПРОКЛЯТ.

Кто скажет, что удовлетворения, которыми кающиеся искупают себя от греха через Христа Иисуса, не составляют части служения Богу, а, напротив, суть человеческие предания, затемняющие учение о благодати, истинное богопочитание и самое благодеяние смерти Христовой: ДА БУДЕТ ОН ПРОКЛЯТ.

Так римский антихрист борется против «славного благовестия блаженного Бога» и изрекает проклятие на всех, кто всецело уповает на Христа в деле спасения, кто верит драгоценнейшему обетованию слова Божия и радуется ему: «кровь Иисуса Христа, Сына его, очищает нас от всякого греха» (1 Ин. 1:7).

§ 36. — Читатель, знакомый главным образом со своей Библией и никогда не сталкивавшийся с благочестивыми обманами и хитрыми уловками папства, прочитав приведенный выше декрет о покаянии, удовлетворении и т. д., естественно спросит: «Как же они согласуют эти не основанные на Писании представления со словом Божиим? Я прочел свою Библию от начала до конца и не нашел от Генезиса до Откровения ничего о совершении епитимьи; откуда же они берут это учение?»

На этот естественный вопрос я отвечаю так: «Они делают это, искажая и портя слово Божие, подставляя в своем Реймсском, или Дуэйском, переводе слова „совершайте епитимью“ вместо „покайтесь“ в тех местах, где в подлиннике стоит слово μετάνοια, которое, как известно любому знатоку греческого, обозначает действие ума (νοῦς), от которого оно и происходит, с приставкой μετά, указывающей на перемену».

Здесь будут приведены два-три примера этого мошеннического перевода. Так, Мф. 3:2: «Совершайте епитимью, ибо приблизилось Царство Небесное». Лк. 17:3: «Если согрешит против тебя брат твой, обличи его; и если он совершит епитимью, прости ему». Деян. 8:22, слова Петра Симону волхву: «Итак, совершите епитимью, отступив от этого нечестия твоего».

Едва ли нужно говорить, что во всех этих случаях протестантский перевод передает это слово как «покайтесь», чего, несомненно, требует значение греческого слова. Эту неверную передачу они доводят даже до Старого Завета, например, Иов 42:6: «Потому я порицаю себя и совершаю епитимью во прахе и пепле». Протестантский перевод: «Поэтому я отрекаюсь и каюсь в прахе и пепле». Иез. 18:21: «Если нечестивый совершит епитимью во всех грехах, которые он сделал» и т. д. Протестантский перевод: «Но если нечестивый обратится» и т. д.

Бордоский Новый Завет. — Подмена слова «покайтесь» словами «совершайте епитимью» в святом слове Божием — не самый вопиющий пример искажения Священного Писания, в котором повинны приверженцы и защитники папства. Вскоре после изгнания гугенотов из Франции в 1685 г., последовавшего за отменой Нантского эдикта, паписты, видя, что не могут помешать чтению Писания, решили поставить на службу себе самую священную книгу путем наглейших искажений и вставок. Был издан Новый Завет в таком переводе, чтобы римский католик мог найти в нем ясные утверждения особых догматов своей церкви. Книга была напечатана в Бордо в 1686 г. Она называлась «Новый Завет Господа нашего Иисуса Христа. Переведен с латинского на французский богословами Лувена»; ей было предпослано свидетельство папистского архиепископа Бордо, уверявшее читателя, что она «тщательно пересмотрена и исправлена».

Два доктора богословия тамошнего университета также рекомендовали ее как полезную всем, кто с разрешения своих начальников пожелает ее читать. Несколько цитат покажут, как была выполнена работа и какую цель преследовали переводчики. В кратком изложении «содержания» глав Мф. 26, Мк. 14 и Лк. 22 говорится, что эти главы содержат повествование об «установлении мессы»! Деян. 13:2 («когда они служили Господу и постились») передано так: «когда они приносили Господу жертву мессы и постились» и т. д. В Деян. 11:30 и других местах, где в нашем английском переводе стоит слово «старейшины», в этом издании стоит «священники». Обычай, оказавшийся для духовенства весьма доходным, делается библейским следующим образом: «И отец и мать его каждый год ходили на богомолье в Иерусалим» (Лк. 2:41).

«Возлюбленный, ты поступаешь как истинно верующий во всем, что делаешь для братьев и для паломников» (3 Ин. 5). Предание вводится так: «Вы соблюдаете заповеди Мои, как Я оставил их вам по преданию» (1 Кор. 11:2). «Вера, однажды данная святым по преданию» (Иуд. 3). Чтобы римский католик мог доказать, что брак есть таинство, ему были даны такие переводы: «Сочетавшимся в таинстве брака заповедую я» и т. д. (1 Кор. 7:10). «Не соединяйтесь в таинстве брака с неверными» (2 Кор. 6:14). 1 Кор. 9:5 так прямо противоречит принудительному безбрачию духовенства, что едва ли приходится удивляться добавке к тексту; он звучит так: «Разве мы не имеем власти возить с собой сестру, женщину, чтобы она служила нам в благовестии и поминала нас своим достоянием, как и прочие апостолы» и т. д.

В подкрепление человеческих заслуг можно привести перевод Евр. 13:16: «Такими жертвами мы приобретаем заслугу пред Богом». Чистилище нельзя было ввести иначе как прямой вставкой: «Сам же спасется, но во всяком случае как бы огнем чистилища» (1 Кор. 3:15). Можно было бы отметить и многие другие места. «Ему одному служи латрией», т. е. почитанием, особо и исключительно подобающим Богу: эта добавка, очевидно, сделана для того, чтобы не допустить ссылок на этот текст против призывания святых (Лк. 4:8). «Многие из уверовавших приходили исповедовать и объявлять свои грехи» (Деян. 19:18). «После семидневного хода вокруг нее» (Евр. 11:30). «Берегитесь, чтобы, увлеченные вместе с другими заблуждением нечестивых еретиков» и т. д. (2 Петр. 3:17).

«Есть грех не смертный, но простительный» (1 Ин. 5:17). «И вокруг престола были двадцать четыре престола, а на престолах двадцать четыре священника, сидящие, облеченные в альбы» (Откр. 4:4). Альба, как известно, — часть официального облачения римско-католического священника. Но самая вопиющая вставка встречается в 1 Тим. 4:1–3: «Дух ясно говорит, что в последние времена некоторые отделятся от римской веры, предавшись духам заблуждения и учениям бесовским, говоря ложь в лицемерии, с сожженною совестью. Осуждая таинство брака, воздержание от яств, которые Бог создал для верных и познавших истину, чтобы они принимали их с благодарением». «Таков, — говорит преподобный Дж. М. Крэмп, ныне президент баптистского колледжа в Монреале, которому я обязан этим важным сведением, — был Бордоский Новый Завет. Переведен ли он в самом деле богословами Лувена, сомнительно. Но несомненно, что он был напечатан королевским и университетским печатником и одобрен сановниками римской церкви. Следует добавить, что римские католики вскоре осознали безрассудство своего поступка — столь вольного обращения с богодухновенной книгой. Чтобы избежать справедливого осуждения, которое навлекла на их дело эта злая мера, они постарались уничтожить весь тираж. Вследствие этого книга ныне чрезвычайно редка».

Мне не известно, чтобы в Соединенных Штатах нашелся хотя бы один экземпляр Бордоского Завета. Однако в Великобритании, как известно, существуют четыре экземпляра. Один находится в библиотеке декана и капитула Дарема; другой принадлежит герцогу Девонширскому; третий хранится в архиепископской библиотеке в Ламбете; а четвертый несколько лет назад принадлежал покойному герцогу Сассекскому, по разрешению которого президент Крэмп посетил его ценную библиотеку и сделал выписки из Бордоского Завета, приведенные в вышеизложенном примечании. (См. Крэмп, «История Тридентского собора», с. 67 и далее.)

Представление о совершении епитимьи, которое имеют простые люди среди папистов, хорошо иллюстрируется ответом, данным однажды одним разумным испанцем моему другу, нью-йоркскому священнику. «Это значит, — сказал он, — не завтракать, обедать совсем мало, не пить чаю; не лежать в постели, а на полу и (подкрепляя слова действием) хлестать себя! хлестать себя!! хлестать себя!!!»

См. «Защита протестантских Писаний», сочинение настоящего автора, с. 52.

О соборовании

§ 37. — Римская церковь также считает это таинством. Оно состоит в том, что священник помазывает человека, который, как предполагается, находится на пороге смерти, священным елеем: глаза, уши, ноздри, рот и руки. Помазание совершается на всех названных частях. При каждом помазании священник говорит: «Через это святое помазание и по Своему великому милосердию да простит тебе Бог все, чем ты согрешил зрением» — «обонянием» — «осязанием» и т. д. Это называется «формой» таинства. В это время священник имеет власть отпустить умирающему все грехи, даже те, которые, согласно седьмой главе декрета о покаянии, отнесены к решению верховного понтифика.

Как бы ни жил человек при жизни, пусть на смертном одре он исповедуется священнику, получит отпущение и соборование — и пропуск на небо ему обеспечен. Страшное заблуждение! Ставить таким образом священника на место Христа и учить бедного умирающего грешника уповать на несколько капель елея с пальцев и на несколько слов отпущения из уст жалкого смертного, вместо того чтобы направить его ко Христу, этой «скале веков», единственному «верному основанию» надежды грешника, и призвать его уповать единственно на Всемогущего Спасителя, Который «может спасать до самого конца тех, кто приходит к Богу чрез него» (Евр. 7:25). «Все признают, — говорит г-н Крэмп, — огромную важность правильных взглядов и чувств перед лицом смерти. Как ни опасны обман и заблуждение в духовных вещах в любое время, опасность неизмеримо возрастает, когда приближается последняя перемена и вот-вот будет навеки скреплена печатью конечная участь. Именно тогда римская церковь „кладет на душу льстивый елей“. Умирающий посылает за священником и исповедуется; отпущение дается без промедления; подается евхаристия; и наконец, совершается помазание священным миром. Таковы удостоверения прощения, пропуска на небо. Не делается никакой попытки исследовать состояние сердца, обнаружить ложные упования, привести нрав к непогрешимой мерке; ничего не говорится об искуплении Христовом и об освящающем действии Духа. Без покаяния, без веры, без святости отходящая душа чувствует себя счастливой и спокойной, и обман не раскрывается, пока вечность не откроет свои ужасные действительности, — а тогда уже поздно. Правда, не утверждается, что это описание применимо ко всем без исключения; но что в подавляющем большинстве случаев оно есть справедливое изложение фактов, этого, увы, нельзя оспорить».

Крэмп, «Тридентский собор», с. 214.

Достаточно привести два следующих канона с проклятиями на всех, кто не может поверить, что эти капли елея «даруют благодать» или «прощают грех», и кто поэтому предпочитает уповать в деле спасения единственно на бесконечные заслуги, совершенную праведность и единую искупительную жертву Сына Божия.

Кто скажет, что соборование не есть истинное и в собственном смысле таинство, установленное Христом, Господом нашим, и возвещенное блаженным апостолом Иаковом, а лишь обряд, воспринятый от отцов, или человеческая выдумка: ДА БУДЕТ ОН ПРОКЛЯТ.

Кто скажет, что священное помазание больных не подает благодати, не прощает грехов и не облегчает больных; но что сила его уже прекратилась, как будто дар исцелений существовал лишь в прошлые времена: ДА БУДЕТ ОН ПРОКЛЯТ.

§ 38. — На пятнадцатой и шестнадцатой сессиях никаких догматических декретов принято не было; последняя из них состоялась 28 апреля 1552 г. В тот день был поспешно принят декрет об отсрочке собора на два года вследствие тревоги, вызванной успехами протестантского князя, герцога Морица Саксонского, который воевал с императором Карлом и со своими победоносными войсками двигался в направлении Трента. Едва этот декрет о второй приостановке собора был принят, как зал заседаний быстро опустел, и отцы поспешили искать убежища в своих домах.

Глава 7. От семнадцатой до двадцать пятой и заключительной сессии. Отказ мирянам в чаше. Месса. Таинства священства и брака. Чистилище. Индульгенции, мощи и т. д.

§ 39. — Хотя собор был отсрочен всего на два года, по разным причинам прошло почти десять лет, прежде чем он был вновь открыт. За этот промежуток времени, после смерти папы Юлия III, последовавшей 23 марта 1555 г., папский престол последовательно занимали еще три понтифика: Марцелл, кардинал Санта-Кроче, один из прежних легатов в Тренте, умерший после очень краткого правления в двадцать один день; Павел IV, кровавейший гонитель и покровитель инквизиции; и Пий IV, избранный на Рождество 1559 г. Наконец, в воскресенье 18 января 1562 г. собор был вновь открыт, и состоялась первая сессия при папе Пии IV, или семнадцатая с начала собора. После мессы и проповеди была прочитана булла о созыве. Были также представлены еще четыре буллы, или послания: первая содержала наставления папы легатам; во второй и третьей он давал им право выдавать прелатам и богословам разрешения читать еретические книги и тайно принимать в общение с римской церковью всех, кто отречется от своих ересей; четвертой он устанавливал порядок старшинства среди отцов, так как из-за этого между ними уже возникли какие-то ребяческие споры.

§ 40. — Восемнадцатая сессия состоялась 26 февраля; главным предметом рассмотрения были запрещенные книги. Было прочитано послание папы Пия, дававшее собору полномочие составить каталог запрещенных книг. В этом документе скорбным тоном говорилось о широком распространении еретических книг и о важности вмешательства, чтобы отвратить это зло. Затем был назначен комитет, или конгрегация, для составления этого индекса запрещенных книг, о результатах трудов которого уже упоминалось в связи с деяниями четвертой сессии собора и с их ограничениями свободы печати.

Причиной того, что папа присылал указания по этому вопросу, было опасение, как бы не создалось впечатления, будто собор стоит выше папы, ввиду предложенного пересмотра индекса запрещенных книг (index prohibitorius), ранее составленного папой Павлом IV. Деятельность собора на деле почти целиком находилась под папским контролем, до такой степени, что г-н Лансак, французский посол, в письме, написанном на следующий день после его приезда к де Лилю, французскому послу в Риме, выразил опасение, что от собрания будет мало пользы, если только папа не допустит совершенно свободных совещаний и голосований отцов и не прекратит наконец «посылать Святого Духа в дорожной сумке из Рима в Трент».

Отец Паоло Сарпи, кн. VI, гл. 5. Паллавичини, кн. XV, § 19.

§ 41. — Девятнадцатая сессия была проведена 14 мая, а двадцатая — 4 июня, но ни на одной из них не было принято никакого догматического постановления. На этих сессиях самое решительное сопротивление всем предложениям о реформе оказывали папские легаты и партия, находившаяся под их влиянием. Имперские послы вручили легатам памятную записку, излагавшую пожелания императора относительно реформы. Она включала, среди прочего, следующие требования: чтобы папа преобразил самого себя и свой двор, чтобы больше не давались скандальные разрешения-диспенсации, чтобы были возобновлены древние каноны против симонии, чтобы число человеческих предписаний в делах духовных было сокращено, а установления прелатов перестали ставить наравне с божественными заповедями, чтобы бревиарии и миссалы были очищены, чтобы молитвы, верно переведенные на народные языки, были включены в богослужение церкви, чтобы были изысканы средства для возвращения духовенства и монашеских орденов к первоначальной чистоте и чтобы было рассмотрено, нельзя ли дозволить духовенству вступать в брак, а мирянам даровать чашу.

Легаты были встревожены и разгневаны этой запиской; они быстро поняли, как опасно было бы допустить ее внесение в собор, и уговорили послов подождать, пока они не провели переговоры с императором. Дельфино находился при императорском дворе: он заверил Фердинанда, что если тот будет настаивать на представлении записки, то следствием станет роспуск собора. Император уступил, и этот важный документ был подавлен.

Ле Плат, т. V, с. 169. Крамп, с. 250.

Отец Паоло, кн. VI, § 28; Паллавичини, кн. XVII, гл. 1.

§ 42. — Отказ мирянам в чаше. — Начались обсуждения вопроса об удержании чаши в таинстве от мирян. Отказ в чаше был предрешен еще в Риме, и, разумеется, все влияние легатов и их партии, и особенно Лаинеса, второго генерала иезуитов, который был членом собора, было употреблено для достижения этой цели. Они утверждали, что если этот пункт будет уступлен мирянам, те утратят всякое благоговение перед святыми таинствами, а различие между мирянами и святым духовенством сузится до того, что почти исчезнет. С другой стороны, послы императора и Франции и посланник Баварии настойчиво доказывали необходимость даровать чашу мирянам. Имперские послы представили записку о положении Богемии, указывая, что со времен Констанцского собора богемцы с великим упорством сохраняли обычай причащения под обоими видами и что отказ собора уступить в этом пункте, вероятно, заставит их искать прибежища у лютеран. Но все было напрасно. Постановление было подготовлено и 16 июля 1562 г. принято на двадцать первой сессии. Суть постановления выражена в следующих двух канонах.

Лаинес. Этот знаменитый преемник Лойолы, основателя иезуитов, был видным членом собора и отличился защитой всех мер, рассчитанных на утверждение и расширение власти Святого Престола. Он произнес известную речь о верховной юрисдикции папы; она изложена довольно подробно у отца Паоло и воспроизведена д-ром Кэмпбеллом в его «Лекциях по церковной истории», лекц. XX.

Кто станет утверждать, что святая Католическая церковь не имела справедливых причин и оснований для того, чтобы причащать мирян, а также не совершающих богослужения клириков только под видом хлеба, или что она в этом заблуждалась: ДА БУДЕТ ОН ПРОКЛЯТ.

Кто станет отрицать, что Христос, целый и полный, источник и податель всякой благодати, принимается под одним видом хлеба, ибо, как ложно утверждают некоторые, он тогда принимается не по собственному Его установлению, под обоими видами: ДА БУДЕТ ОН ПРОКЛЯТ.

§ 43. — О жертве мессы. — Постановление по этому вопросу было принято на двадцать второй сессии, состоявшейся 17 сентября 1562 г. Оно состояло из восьми глав и девяти канонов и учило, что в евхаристии приносится истинная умилостивительная жертва за грех, таким же образом, как когда Христос принес Себя в жертву на кресте. Пять из этих канонов гласили:

Кто станет утверждать, что в мессе Богу не приносится истинная и подлинная жертва или что это приношение есть не что иное, как дарование нам Христа для вкушения: ДА БУДЕТ ОН ПРОКЛЯТ.

Кто станет утверждать, что словами «Сие творите в Мое воспоминание» Христос не поставил апостолов священниками или не установил, чтобы они сами и другие священники приносили Его тело и кровь: ДА БУДЕТ ОН ПРОКЛЯТ.

Кто станет утверждать, что жертва мессы есть лишь служба хвалы и благодарения или голое воспоминание о жертве, совершенной на кресте, а не жертва умилостивительная; или что она приносит пользу только принимающему ее и что ее не следует приносить за живых и умерших, за грехи, наказания, удовлетворения и прочие нужды: ДА БУДЕТ ОН ПРОКЛЯТ.

Кто станет утверждать, что на пресвятую жертву Христа, совершенную на кресте, возводится хула жертвой мессы или что последняя умаляет славу первой: ДА БУДЕТ ОН ПРОКЛЯТ.

Кто станет утверждать, что совершать мессы в честь святых и ради испрошения их заступничества перед Богом, согласно намерению церкви, есть обман: ДА БУДЕТ ОН ПРОКЛЯТ.

§ 44. — Тем же постановлением они предписали совершать мессу на латинском языке и произнесли проклятие на всех, кто «станет утверждать, что ее следует служить только на народном языке». Как все это противоречит слову святого Павла: «Но в церкви я лучше скажу пять слов с пониманием моим, чтобы голосом моим и других научить, чем десять тысяч слов на неизвестном языке.» (1 Кор. 14:19)!

Какое ужасное искажение славной жертвы Христа на кресте представлено в этих канонах о мессе! Ценой того, что я навлеку на себя бессильное проклятие, провозглашенное в четвертом из них, я утверждаю, что этим учением на святую жертву Христа возводится хула и крест Христов делается напрасным. Как совершенно противоположно это учение о том, что Христос приносится в жертву всякий раз, когда совершается жертва мессы, всему духу Нового Завета и особенно Посланию к Евреям! Без сомнения, всеведущий и Святой Дух предвидел эту черту римского отступничества и (как можно думать, с особым намерением встретить эту нужду) вдохновил апостола Павла написать следующее: «Ибо Христос вошел не в святые места, сделанные руками, которые есть образы истинных; но в самое небо, чтобы ныне явиться за нас в присутствие Божье: И не для того, чтобы многократно приносить себя, как первосвященник каждый год входит в святое место с кровью других; Ибо тогда он должен был бы многократно страдать от основания мира: но теперь, однажды, в конце мира, он явился, чтобы устранить грех жертвоприношением самого себя. И как людям назначено однажды умереть, а после этого суд: Так и Христос был однажды принесен, чтобы понести грехи многих; и для тех, кто ожидает его, он явится второй раз без греха ко спасению. Ибо он одним приношением сделал усовершенствовал навечно тех, кто освящается.» (Евр. 9:24–28; 10:14).

Удивительно ли, что папистские священники так яростно озлоблены против распространения святого слова Божия без примечаний и толкований, если его простые и недвусмысленные заявления столь прямо противоположны их учениям? «Христос не приносится в жертву так часто, как древние иудейские первосвященники приносили жертву по обрядовому закону, то есть раз в год», — говорит апостол Павел, пишущий под руководством Святого Духа. «Здесь ты ошибаешься, Павел, — отвечают римские священники, — ибо нам дана власть „творить нашего Творца“ и приносить Его в жертву за грехи мира; и не только не раз в год приносится Он в жертву, но сотни раз в каждом месяце, всякий раз, когда совершается жертва мессы; и всякий, кто станет утверждать (будь то Павел или кто-либо другой), что Христос не приносится в жертву столь часто, то есть каждый раз, когда служится месса, ДА БУДЕТ ОН ПРОКЛЯТ». Так отступница Рим, в согласии со своим подлинным характером, во всех своих отличительных учениях подтверждает свое право на имя анти-Христа.

§ 45. — Двадцать третья сессия состоялась 15 июля 1563 г., и предметом принятого постановления было таинство священства. Учение Рима по этому вопросу слишком хорошо известно, чтобы было нужно переписывать постановление. Оно учило, что особое превосходство и слава священства заключаются во «власти освящать, приносить и преподавать тело и кровь Христа, а также отпускать и удерживать грехи»; что существует «семь чинов служителей», а именно «священники, диаконы, иподиаконы, аколиты, экзорцисты, чтецы и привратники»; что «священный сан есть одно из семи таинств святой церкви»; что при рукоположении «сообщается благодать»; что епископы «заступили место апостолов» и «занимают видное место в этом иерархическом порядке»; что «они поставлены там Святым Духом, чтобы управлять церковью Божией»; что они «выше пресвитеров», «рукополагают служителей церкви» и т. д., и что все, кто «самонадеянно берется за должности служения и присваивает их» по какой-либо иной власти, нежели власть этих папистских епископов, «не должны почитаться служителями церкви, но ворами и разбойниками».* Постановление состоит из четырех глав, из которых взяты приведенные выше выражения, и завершается восемью канонами, излагающими то же учение и объявляющими всем, кто отказывается безоговорочно принять изречения Рима, обычное страшное проклятие — ANATHEMA SIT — ДА БУДЕТ ОН ПРОКЛЯТ.

Воры и разбойники. — Хорошо известно, что по этому вопросу взгляды пьюзеитов тождественны взглядам Рима. Все они верят, а некоторые из них не стесняются и утверждать, что самые святые и лучшие служители различных протестантских церквей — наши Додриджи, и Баньяны, и Пейсоны, и Фуллеры, и Холлы — не более чем воры и разбойники, потому что вошли в христианское служение каким-то иным путем, а не через столь превозносимую, но мнимую прямую апостольскую преемственность. Следующий рассказ об одном хорошо известном и выдающемся здравствующем члене этого сообщества «воров и разбойников» содержит решительный упрек этим высокомерным притязаниям. Служение, которое косит. — Когда почтенный Лайман Бичер был молодым человеком и в одну из поездок возвращался в родной городок в Коннектикуте, он разговорился у дороги со старым соседом, приверженцем высокой церкви, косившим траву.

«Мистер Бичер, — сказал фермер, — я хотел бы задать вам вопрос. Наши священники говорят, что вы не рукоположены и не имеете права проповедовать. Мне было бы любопытно узнать, что вы об этом думаете». «Предположим, — ответил д-р Бичер, — что у вас по соседству есть кузнец, который говорит, что может доказать свою принадлежность к непрерывному ряду кузнецов, идущему от самого святого Петра, но косы он делает такие, что не косят; и есть другой кузнец, который говорит, что не видит, какое отношение происхождение от Петра имеет к изготовлению кос, которые косят. К кому вы пойдете за косами?» «Ну конечно, к тому, кто делает косы, которые косят», — ответил фермер.

«Так вот, — сказал д-р Бичер, — тот служитель, который „косит“, и есть тот служитель, которого Христос уполномочил проповедовать». В недавней беседе на ту же тему д-р Бичер изложил свои мнения, рассказав этот случай.

§ 46. — Двадцать четвертая сессия состоялась 11 ноября 1563 г., и предметом постановления было таинство брака. После упоминания о «бреднях» «нечестивых людей» того времени (очевидно, имеются в виду Лютер, Кальвин и их сподвижники) постановление продолжает так:

Посему этот святой и вселенский собор, желая предотвратить такую дерзость, определил уничтожить позорные ереси и заблуждения вышеназванных раскольников, дабы многие другие не были поражены их разрушительной заразой; ради чего против этих еретиков и их заблуждений постановляются нижеследующие анафемы.

Затем следуют двенадцать канонов с обычными проклятиями по этому предмету, из которых будет достаточно переписать четыре:

Кто станет утверждать, что только те степени кровного родства или свойства, которые упомянуты в книге Левит, могут препятствовать вступлению в брак и расторгать брачный договор, и что церковь не имеет власти давать разрешение в отношении некоторых из них или устанавливать дополнительные препятствия и основания для расторжения договора: ДА БУДЕТ ОН ПРОКЛЯТ.

Кто станет утверждать, что брак заключенный, но не завершенный, не расторгается, если одна из сторон вступает в монашеский орден: ДА БУДЕТ ОН ПРОКЛЯТ.

Кто станет утверждать, что лица, посвященные в священный сан, или монашествующие, давшие торжественный обет целомудрия, могут вступать в брак и что такой договор действителен вопреки какому-либо церковному закону или обету; и что отстаивать противное есть не что иное, как осуждать брак; и что вступать в брак могут все, кто чувствует, что, даже если они дадут обет целомудрия, дара его они не имеют: ДА БУДЕТ ОН ПРОКЛЯТ, — ибо Бог не отказывает в дарах Своих тем, кто просит должным образом, и не попускает, чтобы мы искушались сверх сил.

Кто станет утверждать, что брачное состояние следует ставить выше состояния девства или безбрачия и что оставаться в девстве или безбрачии не лучше и не блаженнее, чем вступить в брак: ДА БУДЕТ ОН ПРОКЛЯТ.

Первым из этих канонов папство подтверждает свое притязание на характер анти-Христа, присваивая себе власть отменять законы Божии; вторым оно поощряет людей нарушать самые нерушимые из всех обязательств и договоров, с условием (вступив в монастырь) стать одним из рабов Рима; третьим оно запрещает брак духовенству и таким образом подтверждает свое притязание еще на один признак анти-Христа — «Запрещая вступать в брак» (1 Тим. 4:3); а четвертым оно налагает незаслуженное пятно на то состояние, которое установил сам Бог, которое Иисус почтил Своим присутствием и чудесным знамением и которое святой Павел под руководством Святого Духа назвал «почитаемый во всем» (Евр. 13:4).

§ 47. — Собор назначил двадцать пятую сессию на 9 декабря, намереваясь, если возможно, сделать ее заключительной. Все стороны, легаты и прелаты, послы и папа, теперь стремились довести собор до конца. Оставались еще не рассмотренными вопросы о чистилище, индульгенциях, праздниках, святых, образах и мощах, и было решено, что вместо пространных постановлений со всей формальностью глав и канонов следует опубликовать по этим предметам лишь краткие изложения учения церкви. Когда в ночь на 1 декабря обсуждались эти вопросы, пришла весть, что папа Пий опасно болен и что его жизнь считается находящейся под угрозой. Отцы были поспешно созваны, и было принято решение провести заключительную сессию собора, как только будут подготовлены необходимые документы, не дожидаясь девятого числа, первоначально назначенного дня.

Соответственно 3 декабря 1563 г. и в следующий день (ибо дел было слишком много, чтобы управиться за одно заседание) состоялась двадцать пятая и последняя сессия. Предметами решений первого дня были чистилище, призывание святых и употребление образов. Во второй день рассматривались индульгенции, выбор яств и питья и соблюдение праздников. Следующие выдержки из заявлений, обнародованных собором по этим предметам, достаточно покажут учение папства по относящимся к ним вопросам:

О чистилище. — «Поскольку Католическая церковь, наставленная Святым Духом, через священное Писание и древнее предание отцов учила в святых соборах и, наконец, на этом вселенском соборе, что существует чистилище и что удерживаемым там душам помогают заступнические молитвы верных, но особенно приятная Богу жертва мессы, — этот святой собор повелевает всем епископам усердно стараться, чтобы спасительное учение о чистилище, переданное нам досточтимыми отцами и святыми соборами, принималось и содержалось верными Христа и повсюду преподавалось и проповедовалось … Пусть епископы заботятся о том, чтобы заступнические молитвы живых верных, мессы, молитвы, милостыни и другие дела благочестия, которые верные имели обыкновение совершать за усопших верующих, благочестиво и набожно исполнялись согласно установлениям церкви; и какие бы службы ни были должны умершим по завещанным ими вкладам или иным образом, пусть они совершаются не небрежно, но прилежно и тщательно священниками и служителями церкви и всеми прочими, на ком лежит эта обязанность».

Об индульгенциях. — «Поскольку власть даровать индульгенции была дана Христом Его церкви и эта власть, данная от Бога, применялась с древнейших времен, святой собор учит и предписывает, чтобы употребление индульгенций, столь спасительное для христианского народа и одобренное властью досточтимых соборов, сохранялось в церкви; и он предает анафеме тех, кто утверждает, что они бесполезны, или отрицает, что церковь имеет власть даровать их» и т. д.

О выборе яств и питья, постах и праздничных днях. — «Далее, святой собор увещевает всех пастырей и умоляет их пресвятым пришествием Господа и Спасителя нашего, чтобы они, как добрые воины Иисуса Христа, неустанно внушали всем верным соблюдение всех установлений святой Римской церкви, матери и наставницы всех церквей, и постановлений этого и других вселенских соборов; и чтобы они прилагали всякое старание к тому, чтобы повиновение всем их предписаниям было упрочено, и особенно тем, которые относятся к умерщвлению плоти, как выбор яств и посты, а также тем, которые направлены к возрастанию благочестия и к благоговейному и набожному празднованию праздничных дней; увещевая народ повиноваться тем, кто поставлен над ним, — ибо слушающие их будут слушать Бога, воздаятеля, а презирающие их ощутят в Боге мстителя».

О призывании святых. — «Святой собор повелевает всем епископам и другим лицам, на которых лежат забота и обязанность учить, чтобы согласно обычаю Католической и апостольской церкви, принятому от самого начала христианской религии, согласию досточтимых отцов и постановлениям святых соборов они с прилежным усердием наставляли верных о призывании и заступничестве святых, о почести, подобающей мощам, и о законном употреблении образов; уча их, что святые, царствующие вместе со Христом, возносят свои молитвы к Богу о людях; что хорошо и полезно смиренно призывать их и прибегать к их молитвам, помощи и содействию ради благодеяний, оказываемых Богом через Сына Своего Иисуса Христа, Господа нашего, Который один есть наш Искупитель и Спаситель; и что людьми нечестивых мыслей являются те, кто отрицает, что святых, наслаждающихся вечным блаженством на небесах, следует призывать, — или кто утверждает, что они не молятся за людей, или что просить их молиться за нас есть идолопоклонство, или что это противно слову Божию и несовместимо с честью Иисуса Христа, единого Посредника между Богом и человеками, или что глупо обращаться с мольбой, вслух или мысленно, к царствующим на небесах».

О почитании, подобающем мощам святых. — «Пусть они учат также, что святые тела святых мучеников и других, живущих со Христом, тела которых были живыми членами Христа и храмами Святого Духа и будут Им воскрешены к вечной жизни и прославлены, должны почитаться верными, ибо через них Бог оказывает людям многие благодеяния. Так что полностью осуждаются, как церковь давно уже осудила их и ныне повторяет приговор, те, кто утверждает, что мощам святых не подобают почитание и честь или что бесполезно, чтобы верные чтили эти и другие священные памятники, и что места памяти святых напрасно посещаются для испрошения их помощи и содействия».

О почитании, подобающем образам Христа, Девы Марии и других святых. — «Далее пусть учат, что образа Христа, Матери Божией и других святых надлежит иметь и сохранять, особенно в церквах, и воздавать им подобающие честь и почитание. Не потому, что веруют, будто в них пребывает какое-либо божество или сила, ради которой им следует поклоняться, или что от них надо чего-либо искать, или полагать какое-либо упование на образа, как в прежние времена делали язычники, возлагавшие свою надежду на идолов. Но честь, с которой к ним относятся, относится к тем, кого они изображают; так что мы поклоняемся Христу и чтим святых, чье подобие носят эти образа, когда целуем их, обнажаем перед ними головы и падаем ниц. Все это было утверждено постановлениями соборов против противников образов, особенно второго Никейского собора».

В отношении этой последней статьи стоит заметить, что поклонники Брахмы, Вишну, Гаудамы и других языческих идолопоклонников приводят в свою защиту в точности то же, что и романисты, когда их обвиняют в поклонении образам, а именно что они поклоняются не образам, когда целуют их и падают пред ними ниц, а божествам, «чье подобие носят эти образа». Божественная заповедь гласит: «Не делай себе никакого резного образа, или какого-либо подобия того, что на небе вверху, или что на земле внизу, или что в воде под землей: Не кланяйся им, и не служи им: ибо я, ГОСПОДЬ Бог твой, есть Бог ревнивый, посещающий беззаконие отцов на детях до третьего и четвертого рода тех, кто ненавидит меня;» (Исх. 20:4–5), и романист, который, по словам приведенного выше постановления, «падает ниц» пред образом (пусть говорит что угодно), в той же мере идолопоклонник, как бирманец, поклоняющийся Гаудаме, или индус, поклоняющийся Джаггернауту. По этому предмету у меня есть любопытное письмо от одного выдающегося миссионера из Бирмы, которое я приведу в одной из следующих глав.

Утвердив таким образом учение Рима об этих грубых искажениях слова Божия, собор переходит к добавлению в своем обычном стиле горького проклятия на всех, кто осмелится мыслить самостоятельно:

Кто же станет учить или мыслить вопреки этим постановлениям: ДА БУДЕТ ОН ПРОКЛЯТ.

Глава 8. Завершение собора. Возгласы отцов и символ веры папы Пия

§ 48. — Постановление об утверждении. — После принятия вышеприведенных постановлений собор издал следующее постановление об утверждении. Как видно из него, в согласии с неизменной политикой римской церкви в тех странах, где она обладает достаточным влиянием, собор призывает на помощь светскую руку и увещевает всех государей обеспечить исполнение этих постановлений. Таково неотмененное учение Рима, изложенное в этом постановлении его последнего вселенского собора, об обязанности гражданского магистрата насаждать среди народа догматы папства.

«Столь велико было бедствие нашего времени и столь застарела злоба еретиков, что ни одно изъяснение нашей веры, как бы ясно оно ни было, ни одно постановление, как бы определенно оно ни было принято, не остались неоскверненными какой-либо ошибкой, внесенной ими по наущению врага рода человеческого. Поэтому святой собор особо позаботился осудить и предать анафеме главные заблуждения еретиков нашего века и изложить и преподать истинное и католическое учение. Это совершено: собор осудил, предал анафеме и определил. Но поскольку столь многие епископы, призванные из разных провинций христианского мира, не могут долее отсутствовать в своих церквах без великого ущерба и всеобщей опасности для паствы, и поскольку не осталось надежды, что еретики придут сюда еще раз, хотя их столько раз приглашали, так долго ожидали и, по их собственному желанию, дали им ручательство безопасности, а потому необходимо положить конец этому святому собору, — теперь остается увещевать в Господе всех государей, как они ныне и увещеваются, не допускать, чтобы его постановления были искажены или нарушены еретиками, но обеспечить их благочестивое принятие и верное соблюдение как ими самими, так и всеми прочими. Если же при их принятии возникнет какое-либо затруднение или случатся какие-либо обстоятельства (чего, впрочем, не следует опасаться), которые потребуют дальнейшего разъяснения или определения, то святой собор уповает, что, помимо уже установленных средств, блаженный римский первосвященник позаботится о нужде: либо призвав из тех провинций, где возникнет затруднение, некоторых лиц, которым можно будет поручить это дело, либо созвав вселенский собор, если это будет сочтено необходимым, либо иным, более подходящим способом, соответствующим нуждам провинций и содействующим славе Божией и благу Церкви».

§ 49. — Восклицания отцов. — Перед расхождением было совершено нечто вроде заключительного речитативного богослужения под руководством кардинала Лотарингского, чтобы выразить согласие отцов и торжественно утвердить все сделанное. Во время этого богослужения был произнесен ответный диалог, или заявление, называемое восклицаниями отцов, «acclamationes patrum». Поскольку это само по себе любопытное зрелище и притом поразительное свидетельство духа папства, мы приводим его здесь.

О Господи Боже! Сохрани Святейшего Отца Церкви Твоей на многие лета.

Кардинал. Душам блаженных верховных первосвященников Павла III и Юлия III, по чьей власти был начат этот святой вселенский собор, мир от Господа, вечная слава и блаженство в свете святых.

Ответ отцов. Да будет память их благословенна.

Кардинал. Да будет благословенна память императора Карла V и светлейших королей, которые содействовали этому вселенскому собору и покровительствовали ему.

Ответ. Аминь, аминь.

После подобных восклицаний во славу императора Фердинанда, папы, легатов, преподобных кардиналов, именитых послов и т. д. кардинал продолжил так:

Кардинал. Пресвятой вселенский Тридентский собор: да исповедуем всегда его веру, да соблюдаем всегда его постановления.

Ответ. Да исповедуем всегда, да соблюдаем всегда.

Кардинал. Так веруем мы все; так мыслим мы все; все мы единодушно и от сердца соглашаясь, подписываемся. Это вера блаженного Петра и апостолов; это вера отцов; это вера православных.

Ответ. Так веруем; так мыслим; так подписываемся.

Кардинал. Держась этих постановлений, да удостоимся милосердия и благодати первого и великого верховного Священника, Иисуса Христа, Бога нашего, по ходатайству пренепорочной Госпожи нашей, святой Богородицы, приснодевы, и всех святых.

Ответ. Да будет так, да будет так. Аминь, аминь.

Кардинал. Анафема всем еретикам.

Ответ. АНАФЕМА, АНАФЕМА.

Так завершился этот знаменитый собор, с горьким проклятием на устах, торжественно повторенным всем хором в самой выразительной форме, против всех, кто осмелится мыслить самостоятельно или откажется слепо принимать его догматы. И да будет памятно, что это ПОСЛЕДНИЙ ВСЕЛЕНСКИЙ СОБОР РИМСКОЙ ЦЕРКВИ и что все его деяния и постановления обязательны для каждого паписта ныне ровно так же, как в тот миг, когда они были возвещены миру. Вновь этот папский собор в минуту своего роспуска, в самых последних своих словах, подтвердил притязание папства на звание антихриста, ибо Христос сказал: «Любите врагов ваших, благословляйте и не проклинайте», а антихрист говорит: «Анафема всем еретикам, анафема, анафема! ПРОКЛЯТЫ!! ПРОКЛЯТЫ!!»

§ 50. — Символ веры папы Пия. — 26 января 1564 г. папа Пий IV издал буллу об утверждении деяний и постановлений собора, повелев прелатам Церкви, когда это необходимо и возможно, призывать на помощь светскую руку, чтобы принудить всех к исполнению решений собора. В декабре того же года папа выпустил краткое изложение вероучительных решений собора в форме символа веры, который обычно называют по его имени «Символом веры папы Пия». Он был тотчас принят во всей вселенской церкви и с тех пор повсюду в мире неизменно считается точным и ясным изложением римско-католической веры. Некатолики, вступая в Католическую церковь, публично повторяют его и свидетельствуют о своем согласии с ним без всяких ограничений и оговорок. Ввиду авторитета и важности этого символа папы Пия он будет приведен в подлиннике и в переводе. Он выражен в следующих словах:

Я, N., твердой верой верую и исповедую все и каждое из того, что содержится в символе веры, которым пользуется святая Римская церковь, а именно:

1. Верую во единого Бога Отца Вседержителя, Творца неба и земли, всего видимого и невидимого; и во единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единородного, от Отца рожденного прежде всех веков; Бога от Бога, Света от Света, Бога истинного от Бога истинного, рожденного, несотворенного, единосущного Отцу, Им же все сотворено; Который для нас, людей, и для нашего спасения сошел с небес, и воплотился от Духа Святого и Марии Девы, и стал человеком; распят также за нас при Понтии Пилате, страдал и погребен был; и воскрес в третий день по Писаниям; и вознесся на небо, сидит одесную Отца; и снова придет со славою судить живых и мертвых, Его же Царствию не будет конца; и в Духа Святого, Господа и Животворящего, от Отца и Сына исходящего; Который вместе с Отцем и Сыном поклоняем и славим, говоривший через пророков; и во единую святую Католическую и апостольскую церковь. Исповедую едино крещение во оставление грехов; и ожидаю воскресения мертвых и жизни будущего века. Аминь.

2. Я твердейшим образом принимаю и приемлю апостольские и церковные предания и все прочие установления и обычаи той же церкви.

3. Равным образом я принимаю священное Писание в том смысле, в каком его держала и держит святая мать-церковь, которой принадлежит судить об истинном смысле и истолковании священных Писаний; и я никогда не буду ни принимать, ни толковать его иначе, как согласно единодушному мнению отцов.

4. Я исповедую также, что есть истинно и в собственном смысле семь таинств нового закона, установленных Иисусом Христом, Господом нашим, для спасения человеческого рода, хотя и не все необходимы каждому, а именно: крещение, миропомазание, евхаристия, покаяние, соборование, священство и брак; и что они подают благодать; и что из них крещение, миропомазание и священство не могут быть повторены без святотатства.

5. Я также принимаю и допускаю обряды Католической церкви, принятые и одобренные при торжественном совершении всех вышеназванных таинств.

6. Я приемлю и принимаю все и каждое из того, что было определено и объявлено на святом Тридентском соборе о первородном грехе и об оправдании.

7. Я равным образом исповедую, что в мессе приносится Богу истинная, собственная и умилостивительная жертва за живых и умерших; и что в пресвятом таинстве евхаристии истинно, действительно и по существу присутствуют тело и кровь вместе с душою и божеством Господа нашего Иисуса Христа; и что совершается превращение всего существа хлеба в тело и всего существа вина в кровь; это превращение Католическая церковь называет пресуществлением.

8. Я исповедую также, что и под одним только видом принимается весь и целый Христос и истинное таинство.

9. Я твердо держусь того, что есть чистилище и что удерживаемым там душам помогают молитвы верных.

10. Равным образом, что святые, царствующие вместе со Христом, должны быть почитаемы и призываемы, что они возносят за нас молитвы Богу и что их мощи должны быть почитаемы.

11. Я твердейше утверждаю, что образы Христа и Богородицы, приснодевы, а также других святых должны иметься и сохраняться и что им должны воздаваться подобающие честь и почитание.

12. Я также утверждаю, что власть над индульгенциями была оставлена Христом в Церкви и что пользование ими в высшей степени спасительно для христианского народа.

13. Я признаю святую Католическую и апостольскую Римскую церковь матерью и наставницей всех церквей; и римскому епископу, преемнику блаженного Петра, князя апостолов, и наместнику Иисуса Христа, обещаю и клянусь в истинном повиновении.

14. Равным образом я без сомнения принимаю и исповедую все прочее, что передано, определено и объявлено священными канонами и вселенскими соборами, особенно святым Тридентским собором; и точно так же я осуждаю, отвергаю и предаю анафеме все противоположное этому и все ереси, какие бы то ни было, осужденные, отвергнутые и преданные анафеме Церковью.

15. Эту истинную католическую веру, вне которой никто не может спастись и которую я ныне добровольно исповедую и искренне держу, я, N., обещаю, даю обет и клянусь самым твердым образом (с помощью Божией) сохранять и исповедовать в полноте и неприкосновенности до последнего дыхания жизни и, насколько будет в моей власти, добиваться, чтобы ее держали, ей учили и ее проповедовали те, кто мне подвластен или чье попечение будет вверено мне по моей должности. Так помоги мне Бог и эти святые Евангелия Божии.

§ 51. — Приведенный выше символ веры обязателен в наши дни для каждого романиста, будь то священник или мирянин, и каждый ныне живущий римский священник торжественно выразил свою приверженность ему. В этом символе веры прямо заявляется, что вне римской церкви никто не может спастись и что, следовательно, все, кто умер вне ее, ныне терпят муки ада! Серафический Лейтон, благочестивый Бакстер, вместе с Хау, и Хукером, и Чарноком, и Флейвелом, и Оуэном, и с длинным рядом достойных мужей, их ровесников былых времен, в Англии и на европейском континенте; ангельский Пейсон, небесномыслящий Невинс и святой и поистине вселенский в духе Милнор,* самоотверженные миссионеры Кери, и Уорд, и Моррисон, и Бордман, и Генри Мартин, и Энн Джадсон, и Гарриет Ньюэлл — все они, все до единого, согласно торжественно исповедуемому символу веры романиста, даже сейчас терпят муки в огне Преисподней! Может ли антихристианская нетерпимость зайти дальше этого?

С тех пор как была отлита стереотипная форма страницы 68, на которой это имя достойного уважения священнослужителя и преданного христианина упоминалось ранее, он был призван войти в свой покой. Он отошел от жизни и, без сомнения, променял труды и скорби земли на радости и покой Небес 8 апреля 1845 г. Многие годы до своей смерти он был почитаемым, уважаемым и успешным настоятелем епископальной церкви св. Георгия в Нью-Йорке.

Кроме того, да будет памятно, что тот, кто исповедует этот символ веры, торжественно заявляет, что принимает «все, что передано, определено и объявлено вселенскими соборами». Сюда, разумеется, входят постановления Третьего и Четвертого Латеранских соборов об обязанности истреблять еретиков* и все прочие не основанные на Писании и антихристианские постановления этих соборов, изложенные в настоящем труде. Пусть же помнят, что такова нынешняя вера каждого разумного романиста и что в ней торжественно присягает каждый римский священник.

Об этих постановлениях см. выше, с. 302, 320.

Историей и постановлениями Тридентского собора мы могли бы уместно завершить наши труды, так как это был последний вселенский собор римской церкви, а с того времени и поныне папство претерпело лишь незначительные перемены. На этом соборе ее учения получили окончательную определенность, а в его постановлениях воплотились все ее вымыслы, противные Писанию. С тех пор ее влияние постепенно убывало, лишь с изредка вспыхивавшими судорожными попытками вернуть давно утраченную власть. Всюду, где ей удавалось заручиться поддержкой светской власти, она не упускала случая преследовать, заключать в тюрьмы и сжигать еретиков, которые ей противились; и она продолжала шататься сквозь последующие века, «пьяная от крови святых». Несколько очерков о самых знаменитых гонениях папства и краткий обзор важнейших событий в истории папского престола после тридентского времени завершат наши труды.

Книга 8. Папство, пьяное кровью святых

Преследования папства до отмены Нантского эдикта, 1685 г.

Глава 1. Преследование, как доказывают постановления вселенских соборов и сочинения знаменитых богословов, есть существенное учение папства

§ 1. — Среди библейских примет предреченного римского отступничества, Вавилонской блудницы Апокалипсиса, находится следующая: «И увидел я женщину, опьяненную кровью святых, и кровью мучеников Иисуса: и когда увидел ее, дивился удивлением великим.» (Откр. 17:6). Вся история папства есть подтверждение верности этого описания. Эта история написана строками крови. По сравнению с кровавыми расправами над святыми мужами и женами, учиненными папским антихристом, гонения языческих императоров первых трех веков кажутся сравнительно ничтожными. Ибо язычество не пролило и десятой доли той мученической крови, что была пролита папством; и преследователи языческого Рима даже не помышляли о тысяче изощренных орудий пыток, которые сумела изобрести злоба папских инквизиторов, когда, по выражению Поллока, они

сидели и обдуманно, с мрачным усердием измышляли,

Как довести до крайней дрожи муки

Плоть, и кровь, и души святых мужей,

Ее жертв.

С рождения папства в 606 г. и до наших дней, по подсчетам тщательных и заслуживающих доверия историков, более пятидесяти миллионов человек были умерщвлены за преступление ереси папскими преследователями; это в среднем более сорока тысяч религиозных убийств на каждый год существования папства. Разумеется, среднее число жертв в год было несравненно больше в те мрачные века, когда папство находилось в зените славы и царило деспотом мира; и оно стало гораздо меньше с тех пор, как власть пап тиранить народы и принуждать земных государей страхом отлучения, интердикта и низложения истреблять своих подданных-еретиков уменьшилась.*

«Ни один подсчет не может охватить числа тех, кто был предан смерти различными способами за то, что держался исповедания Евангелия и противился заблуждениям Римской церкви. Миллион бедных вальденсов погиб во Франции; девятьсот тысяч православных христиан было убито менее чем за тридцать лет после учреждения ордена иезуитов. Герцог Альба хвалился, что в Нидерландах за несколько лет предал смерти от руки обычного палача тридцать шесть тысяч человек. Инквизиция погубила различными пытками сто пятьдесят тысяч человек за тридцать лет. Это лишь немногие образцы, и только немногие, из тех, что запечатлела история; но полное число не будет известно, пока земля не раскроет свою кровь и не будет более скрывать своих убитых» (Скотт, «Церковная история»).

Читателю предыдущих страниц нет нужды снова напоминать, что право преследовать еретиков и предавать их смерти за их мнения римская церковь на протяжении веков провозглашала своим и осуществляла. «Обязанность предавать еретиков смерти, — говорит профессор Госсен из Женевы, — относится к непреложным и неотменимым постановлениям ее вселенских соборов, наравне с постановлениями о мессе и чистилище; и когда Лютер осмелился сказать, „что воле Святого Духа противно сжигать огнем людей, уличенных в заблуждении“, римский двор в своей булле „Exsurge“ включил это мнение в число сорока одного положения, за которые осудил Лютера, и приказал под страшными карами схватить его и отправить к папе».†

См. содержательную речь профессора Госсена из Женевы, произнесенную перед студентами-богословами при открытии курса в октябре 1843 г. и озаглавленную «Папство как довод в пользу Истины через исполнение пророчеств Писания».

§ 2. — По вере романистов, не может быть законодательной власти выше, чем папа и вселенский собор, и все, что постановлено таким собором с согласия папы, становится законным учением и догматом веры. Поэтому, как мы видели, каждый священник, словами символа веры папы Пия, торжественно клянется на святых Евангелиях держать и преподавать все, что передано, объявлено и определено священными канонами и вселенскими соборами. Разумеется, они обязаны принимать все законы, изданные вселенскими соборами Латеранскими, Базельским, Констанцским и т. д., предписывающие истребление еретиков.

Бесчисленные поместные и национальные соборы издавали самые жестокие и кровавые законы об объявлении вне закона и истреблении вальденсов и прочих еретиков; таковы соборы в Оксфорде, Толедо, Авиньоне, Туре, Лаворе, Альби, Нарбонне, Безье, Тулузе и т. д.‡ Но так как паписты станут утверждать, что эти соборы не обладают властью устанавливать учение церкви (хотя придется признать их свидетельством ее духа), я оставлю их в стороне и лишь вновь напомню читателю о вселенских соборах, которые своими постановлениями санкционировали смертную казнь за ересь. По меньшей мере шесть из этих высших судебных собраний римской церкви, с папой во главе, властно и торжественно предписали преследование и истребление еретиков.

См. Эдгар, с. 218–219, со ссылками на подлинные источники.

К ним относились: (1) второй Латеранский вселенский собор, который в 1139 г. в двадцать третьем каноне отлучил от Церкви и осудил еретиков, повелел светским властям подавлять их и включил их покровителей и защитников в то же проклятие, что и их самих.

«Тех, кто, притворяясь благочестивыми, мы изгоняем из Церкви Божией как еретиков, и осуждаем, и повелеваем, чтобы внешние власти принуждали их к повиновению. Их защитников мы также связываем узами того же осуждения». (Бин., 8, 596.)

(2.) Третий Латеранский вселенский собор в 1179 г., при папе Александре III, издал еще более свирепый манифест против еретиков. Выдержка из этого кровавого постановления уже приводилась по-английски на с. 302. Здесь будет достаточно привести в примечании соответствующую выдержку из латинского подлинника того же постановления.

«Мы постановляем, что они, их защитники и укрыватели подлежат анафеме. Под страхом анафемы запрещаем кому бы то ни было дерзать держать их в домах или на своей земле, давать им приют или вести с ними торговлю. Да будет их имущество конфисковано, и да будет позволено князьям обращать таких людей в рабство». (Лабб., 13, 530. Бин., 8, 662.)

(3.) Четвертый Латеранский вселенский собор 1215 г., при бесчеловечном папе Иннокентии III, превзошел жестокостью все, что было прежде. Обширная выдержка из постановления этого собора, как в подлиннике, так и по-английски, уже приводилась на с. 332, 333.

(4.) Шестнадцатый вселенский собор, проходивший в Констанце в 1414 г., как мы уже видели, претворил эти кровавые принципы в дело в бесчеловечном религиозном убийстве Гуса и Иеронима. Не удовлетворившись этим актом ужасного вероломства и жестокости, папа и собор перед своим роспуском в 1418 г. приступили к торжественному утверждению бесчеловечных латеранских постановлений. Святое и непогрешимое собрание на сорок пятой сессии явило потрясающую картину кощунства и жестокости. Папа Мартин, председательствуя на священном синоде и облеченный всей его властью, обратился к епископам и инквизиторам еретической порчи и преподал им свое апостольское благословение.

Искоренение заблуждения и утверждение католичества Мартин представил главной заботой своей и собора. Его Святейшество в своей понтификальной любезности назвал Уиклифа, Гуса и Иеронима губительными и лживыми иерархами, которые, подстрекаемые свирепой яростью, наводнили христианскую овчарню и заставили овец гнить в нечистотах лжи. Приверженцев ереси в Богемии, Моравии и других королевствах он описал как людей, движимых гордыней Люцифера, яростью волков и лукавством демонов. Затем понтифик при поддержке собора приступил, во славу Божию, ради прочности романизма и сохранения христианства, к отлучению этих защитников заблуждения вместе с их губительными покровителями и защитниками и к передаче их светской руке и жесточайшей каре.

Он повелел королям наказывать их согласно Латеранскому собору. Вышеупомянутые бесчеловечные латеранские постановления, таким образом, надлежало применить против богемцев и моравов, и они подлежали лишению всякого имущества, христианского погребения и даже утешений человечности.

«Ересиархи, вознесенные люциферовой гордыней и волчьей яростью, обманутые кознями демонов. Овец Христовых, католиков, эти самые ересиархи один за другим заразили и заставили гнить в нечистотах лжи. Верящих им и приверженных к ним объявляйте еретиками и как еретиков оставляйте светскому суду». (Бин., 8, 1120.) «Согласно предписанию Латеранского собора пусть изгоняют их и не позволяют им ни иметь жилищ, ни заключать договоры, ни вести торговлю, ни пользоваться утешениями человечности в общении с верными Христовыми». (Бин., 8, 1121. Крабб, 2, 1166.)

(5.) Сиенский собор 1423 г., позднее продолженный в Базеле, издал гонительские постановления подобного рода. Святой синод, собравшийся во Святом Духе и представляющий вселенскую Церковь, признал, что ересь распространяется в разных частях мира по нерадению инквизиторов, к оскорблению Бога, ущербу католичества и погибели душ. Затем священное собрание повелело инквизиторам повсюду искоренять всякую ересь, в особенности ереси Уиклифа, Гуса и Иеронима. Государям было внушено именем милосердия Божия истреблять заблуждение, если они хотят избежать божественной кары. Таким образом, святые отцы и наместник небес сговорились освятить убийство именем Бога милосердия и даровали полные индульгенции всем, кто изгонит этих сынов инакомыслия или предоставит оружие для их погибели. Эти постановления оглашались каждое воскресенье, при звоне колоколов, при зажигании и гашении свечей.

«Желая найти средство, этот святой синод постановляет и повелевает всем и каждому из инквизиторов еретической порчи усердно заботиться о расследовании и искоренении всяких ересей. Всех государей и господ христианской веры, как духовных, так и светских, он побуждает, призывает и увещевает милосердными недрами Божиими со всей поспешностью приступить к искоренению столь великого заблуждения, заранее осужденного Церковью, если они хотят избежать божественного мщения и наказаний, предусмотренных правом». (Лабб., 17, 97, 98. Брюи, 4, 72.) Здесь следует заметить, что некоторые римские авторы отрицают за Сиенским и Базельским собором право считаться вселенским. Другие, однако, признают его таковым.

(6.) Пятый Латеранский вселенский собор 1514 г. издал законы, отмеченные, если это возможно, еще большей жестокостью. Притворных христиан всякого рода и народности, еретиков, оскверненных какой-либо заразой заблуждения, эта непогрешимая шайка головорезов исключила из собрания верных и передала инквизиции, чтобы осужденные понесли должное наказание, а вновь впавшие в ересь страдали без всякой надежды на помилование.

«Всех притворных христиан и неправо мыслящих о вере, какого бы рода и народности они ни были, а также еретиков и оскверненных какой-либо скверной ереси мы постановляем полностью исключить из собрания верных Христовых, изгонять из любого места и наказывать должным взысканием». (Крабб, 3, 646. Бин., 2, 112. Лабб., 19, 844.)

«Принцип преследования, — справедливо замечает ученый Эдгар, — будучи утвержден не только богословами, папами и поместными синодами, но и вселенскими соборами, есть необходимая и неотъемлемая часть романизма. Римская община через своих представителей объявила о своем праве принуждать людей отрекаться от инакомыслия и принимать католичество, а упорствующих передавать гражданской власти, чтобы они были изгнаны, подвергнуты пыткам или убиты».

См. Эдгар, гл. VI, повсюду.

§ 3. — Те же гонительские принципы отстаивали в разные века и отдельные римские богословы. Достаточно привести доказательства этого из святого Фомы Аквинского в XIII веке, Беллармина в XVI веке и Петра Денса, писавшего в XVIII веке, но изучаемого и признаваемого папистскими коллегиями и семинариями XIX века.

Гонительское учение часто провозглашается в сочинениях святого Фомы Аквинского, «ангельского доктора», как называют его романисты. «Еретиков, — говорит он, — следует принуждать телесными наказаниями, чтобы они держались веры». В других местах святой Фома недвусмысленно утверждает, что «еретики могут быть не только отлучены от Церкви, но и справедливо убиты» и что «Церковь передает таких светским судьям, чтобы они были истреблены из мира смертью». Но наиболее замечательным свидетельством духа папства в этом вопросе служит обстоятельное рассуждение одного знаменитого кардинала, доказывающее обязанность предавать еретиков смерти. Кардинал Беллармин — великий поборник романизма и истолкователь его учений. Он был племянником папы Марцелла и признан у романистов образцовым писателем. В 21-й и 22-й главах третьей книги своего сочинения «О мирянах» (De Laicis) он приводит настоящее доказательство того, что Церковь имеет право наказывать еретиков смертью и должна пользоваться этим правом. Следующие выдержки столь убедительно показывают веру романистов в этом вопросе, что мы даем их не только в переводе, но и в подлиннике. Заглавия глав принадлежат Беллармину, как и все дальнейшее.

«Еретиков следует принуждать и телесно». (Аквинат, 2, 42.) И еще: «Еретиков следует принуждать держаться веры». (Аквинат, 2, 10.)

«Еретики могут быть не только отлучены, но и справедливо убиты... Церковь оставляет такого светскому судье, чтобы он был истреблен из мира смертью». (Аквинат, 2, 11; 3, 48.)

Кардинал Беллармин. — Этот знаменитый папистский казуист и богослов родился в Тоскане в 1542 г. В 1599 г. он был возведен в сан кардинала в награду за его сочинения и услуги в защиту папства; с 1605 г. до года своей смерти, 1621-го, он жил в Риме, постоянно находясь при особах пап и под их покровительством, усердно трудясь пером на защите римско-католической веры. После его смерти, в благодарность за ценные услуги, оказанные им римской церкви своими сочинениями, он был очень близок к тому, чтобы быть внесенным в календарь святых. Из семнадцати кардиналов, как сообщает один римский историк, десять голосовали за его канонизацию. (Дюпен, XVII в., кн. 5.)

Доказательство Беллармина, что Церковь вправе наказывать еретиков смертью

Глава XXI. Что еретики, осужденные Церковью, могут быть наказаны временными наказаниями и даже смертью

«Мы вкратце покажем, что Церковь имеет власть и обязана отвергать неисправимых еретиков, особенно вновь впавших в ересь, а светская власть обязана подвергать таких временным наказаниям и даже самой смерти.

Во-первых, это доказывается Писанием. Во-вторых, доказывается мнениями и законами императоров, которые Церковь всегда одобряла. В-третьих, доказывается законами Церкви. В-четвертых, доказывается свидетельствами отцов. Наконец, доказывается естественным разумом. Ибо, во-первых, все признают, что еретики по праву могут быть отлучены от Церкви, — значит, могут быть и убиты. Это следствие доказывается тем, что отлучение есть большее наказание, чем временная смерть.

Во-вторых, опыт учит, что другого средства нет; ибо Церковь шаг за шагом испробовала все средства — сначала только отлучение, затем присовокупила денежные взыскания, потом изгнание и наконец была вынуждена прийти к смерти, чтобы отправить их в их собственное место.

В-третьих, все признают, что подделыватели заслуживают смерти; но еретики суть подделыватели слова Божия.

В-четвертых, нарушение верности человека Богу есть больший грех, чем нарушение верности жены мужу. Но неверность женщины наказывается смертью; почему же не наказывать так и еретика?

В-пятых, есть три основания, по которым разум учит, что еретиков надлежит предавать смерти: первое — чтобы злые не вредили добрым; второе — чтобы наказанием немногих были исправлены многие. ИБО МНОГИХ, КОГО БЕЗНАКАЗАННОСТЬ ДЕЛАЛА ВЯЛЫМИ, ПРОБУЖДАЕТ СТРАХ НАКАЗАНИЯ; И МЫ ЕЖЕДНЕВНО ВИДИМ, ЧТО ТО ЖЕ ПРОИСХОДИТ В ТЕХ МЕСТАХ, ГДЕ ПРОЦВЕТАЕТ ИНКВИЗИЦИЯ.

Наконец, для упорствующих еретиков благодеянием является то, что их изъемлют из этой жизни; ибо чем дольше они живут, тем больше заблуждений измышляют, тем больше людей совращают и тем большее осуждение накапливают на себя».

В следующей главе Беллармин переходит к ответам на возражения Лютера и других против сожжения еретиков. Мы переписываем ответы папистского казуиста на первый, второй, тринадцатый и восемнадцатый доводы против сожжения еретиков.* Глава озаглавлена так:

Весь этот обстоятельный довод великого папистского богослова, доказывающий законность и целесообразность сожжения еретиков, вполне заслуживает изучения и размышления всех, кто желает понять, что такое подлинное папство. В издании сочинений Беллармина (шесть томов, фолио, 1610), которое я изучал в знаменитой библиотеке Ван Эсса при Нью-Йоркской богословской семинарии, он занимает десять колонок фолио в т. II, с. 555 и далее, не считая 20-й главы в четыре колонки, доказывающей, что книги еретиков должны быть уничтожены.

Глава XXII. Возражения опровергнуты

«Остается ответить на возражения Лютера и других еретиков. Довод 1-й. Из истории Церкви в целом. „Церковь, — говорит Лютер, — от начала своего и до сего времени не сожгла ни одного еретика; следовательно, по-видимому, не воля Святого Духа, чтобы их сжигали“.

Если Лютер действительно сделал это утверждение, приписываемое ему Беллармином, то он, должно быть, имел в виду, что истинная Церковь Божия никогда не сжигала еретиков, а не то, что антихристианские папы, соборы и светские власти римской церкви не сжигали еретиков; ибо в смысле римской церкви вся история свидетельствует о справедливости замечания Беллармина, что «бесчисленное множество» еретиков было «сожжено или иным образом предано смерти», и притом (по словам Беллармина) «ЦЕРКОВЬЮ».

Отвечаю, что этот довод превосходно доказывает не мысль Лютера, а его невежество или бесстыдство; ибо, поскольку ПОЧТИ БЕСЧИСЛЕННОЕ МНОЖЕСТВО ЕРЕТИКОВ БЫЛО ЛИБО СОЖЖЕНО, ЛИБО ИНЫМ ОБРАЗОМ УМЕРЩВЛЕНО, Лютер либо не знал этого, и тогда он невежда, либо знал, и тогда изобличается в бесстыдстве и лжи; ибо что еретики нередко сжигались Церковью, можно доказать, приведя немногие примеры из многих.

Довод 2-й. „Опыт свидетельствует, что устрашение бесполезно“. Отвечаю: ОПЫТ ДОКАЗЫВАЕТ ПРОТИВНОЕ; ДОНАТИСТЫ, МАНИХЕИ И АЛЬБИГОЙЦЫ БЫЛИ РАЗБИТЫ И ИСТРЕБЛЕНЫ ОРУЖИЕМ.

Довод 13-й. „Господь приписывает Церкви ‚меч Духа, который есть слово Божье‘ (Еф. 6:17), но не меч вещественный; более того, Петру, который хотел защитить Его мечом железным, Он сказал: ‚Вложи меч твой в ножны‘“ (Ин. 18). Отвечаю: как Церковь имеет князей церковных и светских, которые суть как бы две руки Церкви, так она имеет и два меча, духовный и вещественный; и потому, когда правая рука не смогла обратить еретика мечом духовным, она призывает на помощь левую руку и принуждает еретиков мечом железным.

Довод 18-й. „Апостолы никогда не призывали светскую руку против еретиков“. Ответ (по св. Августину, в послании 50 и в других местах): „Апостолы не делали этого потому, что тогда не было христианского государя, которого они могли бы призвать. Но впоследствии, во времена Константина, Церковь призвала на помощь светскую руку“».

Если же, как порой утверждают романисты в протестантских странах, римская церковь не является церковью гонительской, то возможно ли было, чтобы один из высочайших сановников этой церкви, кардинал, племянник одного папы и особый любимец и доверенное лицо других, мог без порицания написать столь позорное и обстоятельное рассуждение в защиту сожжения еретиков, как то, из которого сделаны вышеприведенные выписки?

§ 4. — Некоторые полагают, что с течением веков характер гонительного Рима изменился. Ничего подобного. Папство неизменно, и так заявляют его ревностнейшие защитники. Говорит Чарльз Батлер в труде, написанном им в ответ на «Книгу Церкви» Саути: «Совершенно верно, что римские католики верят в неизменность учения своей церкви; и что одно из положений их символа веры таково: чем была их вера всегда, такова она была с самого начала, такова она ныне и такой будет вовеки».

Батлер, «Книга римско-католической церкви».

Но даже если бы романисты допускали возможность перемен в своих учениях, все же имеется обильное фактическое свидетельство из сочинений новейших папистских богословов, что их учение об обязанности истреблять еретиков смертью, когда и где они обладают для этого властью, осталось прежним. Нетрудно было бы привести множество доказательств этого из различных писателей, но достаточно одного автора. Это «Богословие» Петра Денса, знаменитого доктора из Лувена. Оно было написано, или, вернее, первый том его был напечатан в 1758 г., и было принято папистским духовенством Дублина в 1808 г., «которое единодушно согласилось, что эта книга есть лучшее сочинение и надежнейший путеводитель в богословии для ирландского духовенства».† Достаточно будет одной выдержки. Указав, что еретики заслуженно подвергаются наказаниям в виде изгнания, тюремного заключения и т. д., папистский доктор задает вопрос:

Эдгар, «Изменения в папстве», с. 243.

«Правильно ли наказывать еретиков смертью? Св. Фома отвечает утвердительно. Ибо фальшивомонетчики или иные возмутители государства справедливо наказываются смертью; следовательно, также и еретики, которые суть подделыватели веры и, как учит опыт, тяжко возмущают государство... Подтверждается это тем, что Бог в ветхом законе повелел убивать лжепророков... То же доказывается осуждением 14-й статьи Иоанна Гуса на Констанцском соборе». (Денс, 2, 88, 89.)

То же ужасное учение преподается в «Экстравагантах», или Конституциях, и в других авторитетных сочинениях большого числа пап, в «Руководстве для инквизиторов» (Directorium Inquisitorum), в примечаниях к Реймскому Новому Завету* и т. д., и т. д.; но этот вопрос уже установлен на достаточном основании, и дальнейшие свидетельства не нужны. Не берясь дать полный рассказ о гонениях папства, мы представим еще несколько очерков о том, как гонительские принципы Рима в разные века претворялись в пытки, избиения, сожжения и иные жестокости, чинимые над теми, кого он избрал заклеймить именем еретиков.

В Реймском переводе Нового Завета для английских романистов к словам нашего Господа (Лк. 9:55), когда Он укорил двух учеников за желание истребить тех, кто не пожелал принять Его, приложено следующее примечание: «Здесь запрещены не правосудие и не всякое строгое наказание грешников; и не порицается поступок Илии; и не осуждаются ни Церковь, ни христианские государи за предание еретиков смерти; но запрещено делать что-либо из этого из желания нашей особой мести, или без рассудительности, и не ради исправления их и примера для других. Потому и святой Петр применил свою власть к Анании и Сапфире, когда поразил их обоих насмерть за обман Церкви». Евр. 10:29 подобным же образом применяется ко всем, кого римская церковь называет еретиками.

Глава 2. Страдания английских протестантов при кровавой королеве Марии. Сожжение Латимера, Ридли, Кранмера и др.

§ 5. — Было бы неуместно вовсе обойти молчанием и вместе с тем нет необходимости подробно описывать хорошо известные жестокие сожжения английских протестантов в правление фанатичной и жестокосердной женщины, чье имя справедливо передано потомству как имя кровавой королевы Марии.† И представляется уместным начать эти немногие очерки о гонениях папства с рассказа о страданиях марианских мучеников, поскольку все они приходятся на промежуток между вторым отложением и возобновлением Тридентского собора, о которых уже говорилось. За краткое пятилетнее правление Марии, по самым скромным подсчетам, по ее приказу были сожжены заживо за преступление ереси двести восемьдесят восемь человек, и среди них были богатые и бедные, священники и миряне, купцы и земледельцы, слепые и хромые, беспомощные женщины и новорожденное дитя.

Гонения начались не в первый год ее правления. Она была провозглашена королевой 17 июля 1553 г., и лишь в начале 1555 г. почтенный Джон Роджерс, первомученик марианского гонения, скрепил истину своей кровью, будучи заживо сожжен в Смитфилде. Он пострадал 4 февраля 1555 г. Число еретиков, сожженных заживо в Англии, составило в 1555 г. семьдесят один человек, в 1556 г. — восемьдесят девять, в 1557 г. — восемьдесят восемь и в 1558 г. — сорок. Число жертв было бы значительно больше, если бы смерть не избавила мир 17 ноября 1558 г. от присутствия и тирании этого папистского чудовища в образе женщины. Имена Роджерса, Сондерса и Хупера; Тейлора, Брэдфорда и Филпота; Латимера, Ридли и Кранмера и их соратников-мучеников стали привычными, как имена домочадцев, для их протестантских потомков в Англии и Америке; и часто повторяемый рассказ об их мучительной, но торжествующей кончине среди терзающего огня мученичества продолжает громко и красноречиво проповедовать о жестокости и фанатизме Рима. Наши пределы позволяют дать лишь краткий очерк мученической кончины трех последних из названных выше достойных мужей.

Подробные сведения об этих гонениях можно получить из известного и достоверного труда «Книга мучеников» Фокса, из «Книги Церкви» Саути и т. д. Особенно рекомендую ценное сокращение труда Фокса с замечаниями, написанными прекрасным и впечатляющим слогом г-жи Тонна, более известной как Шарлотта Элизабет, — дамы, которая своим талантом, благочестием и подлинным протестантизмом, проявленными в многочисленных произведениях ее пера, обязала глубокой благодарностью весь протестантский мир. Я не знаю ни одного неинспирированного писателя, ни прошлого, ни нынешнего времени, который так счастливо соединял бы занимательность с поучительностью, как эта одаренная дама. Ее «Английский мартиролог» и «Осаду Дерри» должен прочесть каждый протестантский юноша в мире.

§ 6. — Епископы Латимер и Ридли были двумя из способнейших, как и святейших, мучеников, чья кровь была принесена в жертву на алтаре папистского фанатизма в правление Марии.

Хью Латимер родился около 1472 г. и потому был теперь старше восьмидесяти лет. Он был видным человеком в правление распутного Генриха VIII, отца королевы Марии, и был назначен им на епископскую кафедру Вустера.

Рассказывают о Латимере, в качестве примера его верности долгу, что в новогодний день, когда, по господствовавшему обычаю, знатные люди страны подносили королю новогодний подарок, его подарок состоял из экземпляра Нового Завета с отмеченным местом и загнутым листом на словах: «блудников и прелюбодеев будет судить Бог» (Евр. 13:4). Тем, кто знаком с историей прелюбодея Генриха VIII, незачем говорить, как применим был этот упрек к его характеру. Когда этот верный и почтенный муж был арестован по приказу кровавой Марии, он сказал офицеру: «Друг мой, ты для меня желанный вестник»; а проходя через Смитфилд, где столько мучеников Иисуса было сожжено заживо, он заметил: «Смитфилд давно стонет по мне». Перед мученической смертью он перенес долгое и жестокое заключение в Тауэре. Однажды, когда престарелый страдалец терпел от сильного мороза и ему отказывали в утешении огня, он шутливо заметил своему стражу, что если о нем не станут заботиться лучше, то он непременно ускользнет из рук своих врагов, имея в виду, что он погибнет от холода и лишений и тем избегнет сожжения, уготованного ему врагами.

Николас Ридли родился в 1500 году; он был капелланом благочестивого юного короля Эдуарда VI, предшественника Марии, и получил от него назначение епископом Лондонским. Когда на престол взошла Мария, его вскоре схватили и заключили в Тауэр, где он вместе с Латимером оставался в течение зимы 1553–1554 гг.; позднее их перевели в Оксфорд и поместили в обычную тюрьму. В 1555 году нескольким папистским епископам было поручено начать судебное дело против этих двух святых мужей. Подробные сообщения о различных диспутах, которые велись с мучениками, приводит Фокс. Здесь достаточно заметить, что ни в одной из этих бесед ни угрозы, ни обещания не смогли поколебать их твердости и что они вышли победителями изо всех споров с папистскими противниками, которые приговорили их к лишению сана и к выдаче светской власти.

§ 7. — Римская церковь всегда совершала этот обряд лишения сана над духовными лицами, прежде чем выдать их светской руке для сожжения, потому что чересчур ревниво оберегала неприкосновенность привилегированного сословия священников и не желала отдавать их под мирскую юрисдикцию, пока они не будут лишены священнического достоинства и низведены до положения мирян. Брукс, епископ Глостерский, совершил этот обряд над Ридли 15 октября. Он и в этот раз повторил свои бесплодные попытки поколебать твердость мученика и склонить его к признанию власти папы; но Ридли лишь вновь засвидетельствовал свою верность истине относительно «узурпированной власти римского антихриста» и заявил: «С помощью Господа я буду утверждать это, пока язык мой ворочается и дыхание остается в моем теле, и в подтверждение сего запечатлею это своей кровью». Ридли так неустрашимо продолжал рассуждать об истинном облике папы, что епископ пригрозил пустить в ход кляп, орудие, которым в те дни пользовались часто, когда верное свидетельство мучеников нельзя было пресечь иным способом.

Затем епископ Глостерский заметил, что, поскольку Ридли не желает принять милость королевы, им придется приступить к лишению его священнического сана; он добавил: «Мы не считаем вас епископом и потому тем скорее покончим с вами, передав вас светской власти; вы знаете, что за этим последует». «Делайте со мной, как угодно будет Богу попустить вам, — был ответ, — я от всего сердца согласен это претерпеть». Брукс велел ему снять шапку и надеть стихарь; тот ответил: «Не надену». — «Но вы должны». — «Не надену». — «Должны; поэтому не тратьте лишних слов, а наденьте на себя этот стихарь». — «Воистину, если его наденут на меня, то это будет против моей воли». — «Так вы не наденете его?» — «Нет, не надену». — «Его наденут на вас так или иначе». — «Делайте, как вам угодно; я вполне доволен этим и даже большим: раб не больше господина своего. Если с Христом, Спасителем нашим, обошлись так жестоко, как о том говорит Писание, и Он претерпел это кротко, то насколько более подобает это нам, рабам Его?» Стихарь на него надели насильно, вместе со всеми побрякушками, относящимися к мессе; все это время он гневно обличал римского епископа, называя его антихристом, а облачение — нелепым и мерзким.

Это сильно разгневало д-ра Брукса: он приказал Ридли замолчать, ибо тот-де лишь бранится. Христианский мученик ответил, что пока ему позволяют язык и дыхание, он будет говорить против их мерзких деяний, что бы с ним за это ни случилось. Когда дошли до того места, где он должен был держать чашу и облатку, ему велели взять их в руки; он ответил: «В мои руки они не попадут, а если и попадут, то упадут на землю». Прислужнику пришлось крепко удерживать их в его руках, пока Брукс читал по-латыни нечто, относящееся к этой части обряда. Затем ему вложили в руку книгу, а Брукс произнес слова: «Мы отнимаем у вас право проповедовать Евангелие» и т. д. При этих словах д-р Ридли тяжело вздохнул и, подняв взор к небу, сказал: «О Господи Боже, прости им это их беззаконие!» С него снимали мессовые облачения одно за другим, пока не остался один стихарь, и тогда приступили к последнему действию лишения сана, низложив его с самой низшей из священнических должностей. (См. гравюру.)

§ 8. — На следующий день, 16 октября 1555 г., Латимера и Ридли привели к костру, который был сложен в низине возле Баллиол-колледжа, с северной стороны города Оксфорда. Почтенный Латимер, раздетый для казни, предстал в саване, приготовленном для этого случая; и тогда, как рассказывает Фокс, «в его облике заметили удивительную перемену: если прежде он казался иссохшим, дряхлым и даже уродливым стариком, то теперь он стоял совершенно прямо, статный и благообразный». Ридли хотел остаться в своих штанах; но брат его заметил, что это причинит ему больше боли, а предмет одежды послужит на пользу какому-нибудь бедняку, и он уступил этому последнему доводу и, сказав: «Да будет так, во имя Божие», отдал штаны брату. Затем, раздетый до рубашки, он встал на камень возле костра и, подняв руку, произнес: «О Отче Небесный, приношу Тебе сердечнейшую благодарность за то, что Ты призвал меня исповедовать Тебя даже до смерти; молю Тебя, Господи Боже, помилуй это царство Английское и избавь его от всех его врагов».

Кузнец принес цепь и обвил ею тела обоих мучеников, которые спокойно стояли по обе стороны от столба; пока он вбивал в дерево скобу, Ридли взял цепь в руку и, встряхнув ее, сказал: «Добрый человек, вбивай крепче, ибо плоть возьмет свое». Когда это было сделано, Шипсайд принес ему мешочек с порохом, чтобы повесить на шею; Ридли принял его как посланный от Бога способ сократить свои муки и в то же время спросил, есть ли такой же для его брата, то есть для Латимера, и поторопил отдать порох немедленно, чтобы не было поздно; так и было сделано. Затем принесли зажженную вязанку хвороста и положили ее у ног Ридли; тогда Латимер повернулся и обратился к нему с памятными и пророческими словами: «Будьте добрым духом, мастер Ридли, и держитесь по-мужски: СЕГОДНЯ МИЛОСТЬЮ БОЖИЕЙ МЫ ЗАЖЖЕМ В АНГЛИИ ТАКУЮ СВЕЧУ, КОТОРАЯ, ДАСТ БОГ, НИКОГДА НЕ ПОГАСНЕТ».

Пламя поднялось; и Ридли необыкновенно громким голосом воскликнул по-латыни: «В руки Твои, Господи, предаю дух мой» — и часто повторял по-английски: «Господи, прими дух мой!» Латимер с другой стороны так же горячо взывал: «О Отче Небесный, прими душу мою!» — и, словно приветствуя пламя, он обнял его, омыл в нем руки, провел ими по своему почтенному лицу и вскоре умер, по-видимому, почти без боли или вовсе без нее. Так закончил этот старый и благословенный слуга Божий свои многотрудные дела и плодотворную жизнь легкой и тихой смертью посреди огня, в который он радостно вошел ради Христа. Но Господу угодно было прославить Себя в Ридли иначе: муки его были ужасны и затянулись настолько, что сердце содрогается при одной мысли о них.

Костер был сложен так плохо, что вокруг него навалили очень высоко множество тяжелых поленьев поверх более легкого горючего; плотное дерево придавливало пламя, заставляя его яростно бушевать внизу, не поднимаясь вверх. Мученик, видя, что горят только его нижние конечности, попросил стоявших рядом ради Христа дать огню подняться к нему; бедный брат его Шипсайд, услышав это и в скорби духа не поняв как следует, навалил на костер еще поленьев, надеясь таким образом ускорить пожар, но огонь, разумеется, еще больше прижало, и он стал лишь яростнее разгораться внизу, сжигая в уголь всю нижнюю часть тела страдальца и не подбираясь к жизненно важным органам.

В этом ужасном состоянии он продолжал подпрыгивать вверх и вниз под грудой дров, умоляя дать огню подняться и беспрестанно восклицая: «Я не могу сгореть!» Корчась от боли и поворачиваясь то на один бок, то на другой, он так мучился, что окружающие видели, как даже его рубашка осталась целой, чистой и не тронутой пламенем, тогда как ноги его были сожжены совершенно. В таких крайних муках сердце его оставалось непоколебимым: он уповал на своего Бога и часто взывал: «Господи, помилуй меня!» — и перемежал это мольбами: «Дайте огню подняться ко мне, я не могу сгореть». Наконец один из алебардщиков из милосердия оттянул своей алебардой хворост сверху, давая пламени возможность подняться; страдалец, едва заметив это, жадным усилием перебросил свое изувеченное тело на ту сторону, навстречу желанному избавлению. Пламя коснулось пороха, и он больше не шевелился; но, еще недолго погорев с другой стороны, он упал поверх цепи к ногам трупа Латимера.

Вот они, нежные милости твои, тиран Рим!

Дыба, костер иль ненавистный символ веры —

Средь стад твоих свирепым волкам бродить без страха,

А непорочным агнцам истекать кровью на алтарях твоих.

§ 9. — Пусть теперь христианский читатель приблизится и созерцает эту скорбную картину: почтенный облик святого Латимера, чьи снежно-белые кудри побелели от морозов восьмидесяти трех зим, облаченного в саван, с очами, обращенными к небу в поисках силы, в то время как мучительное пламя собирается и обвивается вокруг его престарелых дрожащих членов, и все же посреди мук он молится за своих мучителей; величавый и благородный облик его товарища Ридли, прикованного к тому же столбу, у которого ноги и голени буквально сгорают в уголь и отпадают от истерзанного тела, пока смерть, желанная избавительница, не совершила своего дела; пусть он затем взглянет на римского священника в капюшоне, с крестом в руке, глумящегося над предсмертными муками мучеников и радующегося их затянувшимся и невыносимым страданиям; и пусть помнит, что вот это, без всяких масок и покровов, и есть папство — «опьяненную кровью святых, и кровью мучеников Иисуса» (Откр. 17:6).

Как верно восклицает та одаренная писательница, миссис Тонна, приведя описание ужасных пыток, которым подвергли этих двух святых мужей: «Горе нам, если мы, имея перед глазами такие примеры, не отшатнемся от прикосновения даже к самой крайней кромке запятнанных одежд той блудницы! В прахе Оксфорда смешано нечто такое, что восстанет на суде грозным свидетелем против тех, кто, попирая пепел мучеников, осмелится предлагать хотя бы самое малое сближение с отступнической церковью, какое-либо признание ее иначе как глубоко ПРОКЛЯТОЙ ВРАГИНИ ХРИСТА И СВЯТЫХ ЕГО».

Шарлотта Элизабет, «Английский мартиролог», т. II, с. 55.

§ 10. — Томас Кранмер родился в 1489 году и был назначен Генрихом VIII архиепископом Кентерберийским. В течение недолгого царствования юного Эдуарда VI Кранмер (хотя и не вполне свободный от заразы римского учения о праве преследовать за совесть) был одним из главных деятелей, продвигавших реформацию в Англии. Когда на престол взошла кровавая Мария, он вскоре был выбран ею как заметнейшая жертва папской ярости. Последние дни его омрачены, как и последние дни Иеронима Пражского, подписью под письменным отречением, которое враги вырвали у него, пообещав ему жизнь и благополучие, после почти трех лет жестокого и строгого заключения; но, подобно богемскому реформатору, он горько раскаялся в этом поступке, вызванном природной слабостью, и доказал искренность своего раскаяния необычайным мужеством и твердостью среди огней мученичества.

Подписав этот документ, он скоро обнаружил причины подозревать, что его папистские враги все равно не удовлетворятся без его крови; и, по мнению некоторых, это обстоятельство, быть может, бросает тень сомнения на его предсмертные заявления. Однако никто, кто внимательно рассмотрит обстоятельства последних часов его жизни (о которых мы сейчас расскажем), не может разумно усомниться в том, что его раскаяние в этом простительном проявлении слабости было искренним и что тот же Иисус, Который обратил взгляд любви на Петра, отрекшегося от Него, и растопил его сердце, поддерживал умирающего Кранмера Своим присутствием и Своими улыбками и принял искупленный дух отошедшего мученика в обители блаженных.

§ 11. — Принято считать, что Кранмеру не сообщали о решении предать его смерти до самого утра, когда ему предстояло пострадать. Около девяти часов утра 21 марта 1556 г. его отвели в церковь св. Марии в Оксфорде, чтобы он выслушал проповедь доктора Коула, которая из-за сильного дождя была произнесена в церкви, а не на месте казни.

Один романист, присутствовавший там и высказавший мнение, «что прежняя жизнь и жалкий конец Кранмера заслуживали бы еще большего несчастья, если бы оно было возможно», все же, несмотря на свои ожесточающие сердце убеждения, был тронут состраданием при виде того, как он, в нищенском рваном балахоне, убого одетый, в старой квадратной шапке, выставлен на презрение всем людям. «Думаю, — сказал он, — не было никого, кто не пожалел бы его участи, не оплакал бы его судьбы и не убоялся бы за собственную, видя, как столь благородный прелат, столь степенный советник, столь долго пребывавший в чести, после стольких высоких званий в старости лишен своего положения, приговорен к смерти и вынужден окончить жизнь столь мучительной кончиной». Взойдя на помост, он преклонил колена и молился, плача так обильно, что многие, даже из папистов, были растроганы до слез.

Пока Коул произносил проповедь, в которой старался как можно лучше оправдать поступок королевы, предавшей Кранмера огню, почтенный мученик, казалось, был подавлен тяжестью скорби и покаяния. «С какой великой скорбью души стоял он, слушая эту проповедь, — говорит добрый Джон Фокс своим простым и прекрасным слогом, — внешние признаки на его теле и лице выражали лучше, чем кто-либо мог бы рассказать: то воздевал он руки и очи к небу, то снова от стыда опускал их к земле. Можно было видеть, как образ и облик совершенной скорби живо выражен в нем. Более двадцати раз слезы обильно хлынули и потекли по его отеческому лицу. Присутствовавшие свидетельствуют, что никогда не видели ни у одного ребенка больше слез, чем их полилось тогда из него. Дивно, какое сострадание и жалость тронули сердца всех, кто видел столь тяжкий лик и столь обильные слезы у старца столь почтенного сана».

При всем том он неизменно сохранял «тихое и важное поведение». В этот час полного унижения и глубокого покаяния он терпением стяжал свою душу. Никогда еще его ум не был так ясен и собран, никогда сердце его не было так сильно. После проповеди Коул призвал Кранмера засвидетельствовать перед народом искренность его обращения и раскаяния, чтобы все могли понять, что он «и вправду католик».

§ 12. — «Я сделаю это, — ответил Кранмер, — и притом охотно». Затем он поднялся с колен и, сняв шапку, сказал: «Добрые христиане, мои возлюбленные братья и сестры во Христе, прошу вас от всего сердца молиться за меня Всемогущему Богу, чтобы Он простил мне мои грехи и прегрешения, которые бесчисленны и безмерно велики. Но среди всех прочих есть один, который тяготит мою совесть более всего, и о нем вы услышите подробнее в свое время». Затем он опустился на колени и вознес трогательную, горячую молитву, называя себя «жалчайшим несчастным и горестным грешником». Поднявшись с колен, он стал обращаться к собравшейся толпе со многими благочестивыми и богоугодными наставлениями, прежде чем коснуться того, что все с тревогой ожидали услышать: умрет ли он в римской или в протестантской вере.

Наконец он сказал: «А теперь, поскольку я подошел к последнему концу моей жизни, от которого зависит вся прошлая жизнь моя и вся будущая, — либо жить с Господом моим Христом вовеки в радости, либо терпеть муки вовеки с нечестивыми бесами в аду (и я вижу пред очами моими сейчас либо небеса, готовые принять меня, либо ад, готовый поглотить меня), — я хочу поэтому объявить вам мою истинную веру, как я верую, без всякого оттенка притворства; ибо сейчас не время притворяться, что бы я ни говорил и ни писал в прошлые времена». Он повторил Апостольский символ веры и заявил о своей вере в каждый член истинной католической веры, в каждое слово и предложение, преподанное нашим Спасителем, Его апостолами и пророками, и во весь Новый и Старый Завет.

«А теперь, — продолжал он, — я подхожу к главному, что тревожит мою совесть более всего, что я когда-либо говорил или делал за всю мою жизнь, и это — распространение писаний, противных истине; их я здесь отвергаю и отрекаюсь от них как от написанного моей рукой вопреки истине, которую я хранил в сердце». До сих пор мученик с величайшим искусством избегал малейшего слова, которое могло бы подсказать его папистским гонителям, какой неожиданный удар им предстоит. Вплоть до этой минуты множество романистов, вероятно, ожидало, что он подтвердит свое отречение, и полагало, что писания, о которых он только что упомянул и от которых отрекался, были теми, что он издал против учения Рима.

Эта иллюзия рассеялась, когда в следующей же фразе он назвал эти писания «написанными из страха смерти и ради спасения моей жизни, если бы это было возможно; а именно все те грамоты и бумаги, которые я написал или подписал своей рукой после моего лишения сана и в которых я написал много неправды.

«И, — продолжал Кранмер, — поскольку моя рука погрешила, написав вопреки моему сердцу, то она и будет наказана первой; ибо когда я приду к огню, она сгорит прежде всего!» Он успел еще добавить: «Что до папы, я отвергаю его как антихриста; а что до Таинства, я верую так, как учил в своей книге против епископа Винчестерского; эта моя книга учит о Таинстве столь истинному учению, что оно устоит в последний день пред судом Божиим, когда папистское учение, противное ему, устыдится показать свое лицо».

§ 13. — Эта неожиданная и благородная исповедь так изумила Коула и остальных папистских священников, монахов и мирян, что они не смогли прервать Кранмера; иначе ему не дали бы зайти так далеко. Наконец поднялся шум, не позволивший ему продолжать; Коул, пенясь от ярости, закричал с кафедры: «Заткните рот еретику и уведите его!», и священники с монахами бросились на него и сорвали его с помоста, на котором он стоял. (См. гравюру.)

Кранмера поспешно повели к столбу, поставленному на том самом месте, где пять месяцев назад приняли муки Латимер и Ридли. Почтенный мученик к этому времени уже преодолел слабость своей природы; после короткой молитвы он с радостным лицом и охотно снял одежду и встал прямо в одной рубахе, спускавшейся до пят. Ноги его были босы; голова, когда с нее сняли обе шапочки, оказалась совершенно лысой, но борода была длинная и густая, а лицо столь величественно, что вызывало сострадание даже у его врагов. Два испанских монаха, больше всех содействовавшие тому, чтобы он отрекся, продолжали увещевать его, пока, видя тщетность своих усилий, один из них не сказал: «Оставим его, ибо с ним дьявол!» Илай, впоследствии ректор колледжа Св.

Иоанна, все еще продолжал склонять его к покаянию. Кранмер ответил, что сожалеет о своем отречении, и в духе любви, прощаясь с Илаем, как и с другими, протянул ему руку; но закоснелый фанатик отдернулся и стал выговаривать тем, кто принял такое прощание, говоря, что не дозволено так обходиться с человеком, снова впавшим в ересь. Еще раз он потребовал от Кранмера остаться верным своему отречению. Кранмер простер правую руку и ответил: «ВОТ РУКА, КОТОРАЯ НАПИСАЛА ЭТО, И ПОТОМУ ОНА ПЕРВАЯ ПОНЕСЕТ НАКАЗАНИЕ». Верный этому намерению, как только поднялось пламя, он протянул руку навстречу огню и неподвижно удерживал ее там, так что все люди ясно видели, как она горит, прежде чем огонь коснулся какой-либо другой части его тела; и он много раз повторял громким и твердым голосом: «Эта рука погрешила! эта недостойная правая рука!» (См. гравюру.)

Никогда еще мученик не переносил огонь с таким непреклонным мужеством; от него не слышно было ни крика, кроме возгласа первомученика Стефана: «Господь Иисус, прими дух мой» (Деян. 7:59). Он стоял недвижимо, как столб, к которому был привязан, подняв лицо, глядя на небо и предвкушая тот покой, в который готовился войти; и так, «в величии пламени», он испустил дух. Огонь совершил свое дело быстро... и сердце его было найдено среди пепла несгоревшим.

Костер зажжен — взметнулось пламя;

Но мир на лике мученика зрим,

И рядом невидимые гости

Стоят при первом из священников Англии;

Он сильнее в мрачнейший час беды,

Чем на престоле, в чине и во власти.

Он стоял непоколебимо в яростном огне,

Как будто в собственных высоких палатах;

И молвил он, когда печаль нахлынула,

Воспоминанье о его плачевном падении, —

Простерши руку к пылающему углю, —

«Да сгинет прежде всех недостойная рука!»

Твое гнусное и жестокое деянье, о Рим,

Было напрасно; тот пылающий погребальный костер,

Где умер Кранмер, вскоре стал

Для Англии маяком-огнем;

И он оставил славное имя,

Победившее и Рим, и пламя.

«Из всех мученичеств этого великого гонения, — говорит д-р Саути, — это было по всем обстоятельствам самым вредным для римского дела. Оно явило закоренелую и смертельную злобу к человеку, который переносил свое возвышение с почти беспримерной кротостью. Оно полностью опровергло довод, на который опирались романисты, будто стойкость наших мучеников происходила не от уверенности в своей вере и от силы, которую они из нее черпали, а от тщеславия, гордости последовательности и стыда отказаться от того, что они так долго исповедовали. Такому обманчивому рассуждению здесь не было места: Кранмер отрекся; и искренность его раскаяния в этом грехе была слишком очевидна, чтобы ее отрицать, слишком публична, чтобы ее скрыть, слишком памятна, чтобы ее когда-либо забыть. Муку его покаяния видели тысячи; а десятки тысяч видели, как, когда эта мука миновала, он стоял спокойно и недвижимо среди пламени: терпеливая и добровольная всесожженная жертва; торжествующий не только над своими гонителями, но и над самим собой, над душой, как и над телом, над страхом и слабостью, как и над смертью».

Саути, «Книга о Церкви», гл. XIV.

§ 14. — Более двух с половиной лет после мученической смерти Кранмера таинственное Провидение попускало папистам Англии утолять свою фанатичную ярость в убийстве агнцев и овец Христова стада, отказывавшихся подписаться под учением Рима. Наконец приблизилось время избавления. Последняя из этих кровавых жертв папистскому Молоху была принесена 10 ноября, всего за неделю до смерти королевы Марии: в Кентербери заживо сожгли трех мужчин и двух женщин за отрицание пресуществления и поклонения образам. Имена этой последней группы жертв, замкнувшей «благородное воинство мучеников» Мариина гонения, были: Джон Корнфорд, Джон Герст, Кристофер Браун, Элис Снот и Кэтрин Тинли. Последняя была престарелой и беспомощной женщиной, чьи годы и немощь, казалось бы, могли пробудить жалость даже в груди дикаря. Но папистский фанатизм не знает жалости; и слабое, иссохшее тело престарелой святой было обращено в пепел в мучительном пламени.

С костра этой последней группы мучеников с уст страдальцев поднялась молитва о том, чтобы их кровь стала последней, которая будет так проливаться в Англии за истину; и Бог услышал эту молитву. Неделю спустя, 17 ноября, безжалостная королева-фанатичка была призвана пред высший суд, чтобы дать отчет в неповинной крови, которую она пролила как воду за свое недолгое, но страшное царствование. Мария умерла утром. До наступления ночи колокола всех церквей Лондона звонили по случаю восшествия на престол Елизаветы, и среди сетований папистских фанатиков о том, что некоторые из их жертв ускользнули, из сердец народа вознесся крик восторга, что кровавому делу пришел конец; а костры и иллюминации свидетельствовали о всеобщей радости, что царство террора и Рима окончилось.

§ 15. — Велики были скорбь и разочарование этого кровавого гонителя и покровителя инквизиции, папы Павла IV, когда он узнал о смерти своей «верной дочери» Марии и о восшествии на английский престол ее сестры-протестантки Елизаветы. В ответ послу, отправленному ко двору в Риме, как и к другим европейским дворам, папа высокомерно заявил: «Что Англия состоит в ленной зависимости от апостольского Престола... что с ее стороны было великой дерзостью принять корону без его согласия; за что она по справедливости не заслуживает никакой милости с его стороны; однако если она откажется от своих притязаний и всецело передаст себя ему, он проявит к ней отеческое расположение и сделает для нее все, что сможет, не нарушая достоинства апостольского Престола!»

Бернет, «История Реформации», т. II, с. 580.

Елизавета отнеслась к этим любезным предложениям его святейшества с тем вниманием, какого они заслуживали, а несколько лет спустя была отлучена от Церкви и низложена папой Пием V, а ее подданные освобождены от присяги и от повиновения ей и под угрозой той же анафемы получили запрет ей повиноваться!! Этот важный документ папской мести возобновляет все устаревшие притязания Гильдебранда и Бонифация и особенно ценен как свидетельство чувств одобрения и уважения со стороны антихристианских пап Рима к той кровавой гонительнице Божиих святых, королеве Марии, и их жгучей ненависти к ее сестре Елизавете, положившей конец этим сценам ужаса и крови.

Подлинник буллы на латыни можно найти в собрании документов в конце «Истории Реформации» Бернета. Ниже приводится перевод наиболее важной ее части.

Отлучение и низложение королевы Елизаветы Английской

«ПИЙ и т. д., В ВЕЧНУЮ ПАМЯТЬ О ДЕЛЕ СЕМ. Тот, Кто царствует на высотах, Кому дана всякая власть на небе и на земле, поручил единую Святую, Соборную и Апостольскую Церковь, вне которой нет спасения, одному-единственному на земле, Петру, князю апостолов, и преемнику Петра, епископу Рима, дабы управлять ею в полноте власти. Его одного Он поставил князем над всеми народами и всеми царствами, чтобы искоренять, разрушать, рассеивать, истреблять, насаждать и строить и т. д.... Но число нечестивых достигло такой силы, что ныне во всем мире не осталось места, которое они не пытались бы развратить своими злейшими учениями. Среди прочих — Елизавета, мнимая королева Англии, раба злодейства, протягивающая к тому руку помощи, у которой, как в святилище, нашли убежище наипагубнейшие из людей; эта самая женщина, захватив королевство и чудовищно присвоив себе место верховного главы Церкви во всей Англии и высшую власть и юрисдикцию над нею, вновь ввергла то же королевство, лишь недавно приведенное к вере и доброму порядку, в плачевную гибель. Ибо она силой запретила отправление ИСТИННОЙ РЕЛИГИИ, КОТОРУЮ МАРИЯ, ЗАКОННАЯ КОРОЛЕВА СЛАВНОЙ ПАМЯТИ, ВОССТАНОВИЛА С ПОМОЩЬЮ СЕГО ПРЕСТОЛА после того, как она была прежде ниспровергнута королем Генрихом VIII, отступником от нее; и, следуя заблуждениям еретиков и приняв их, она удалила королевский совет, состоявший из английской знати, и наполнила его безвестными людьми, еретиками; она притеснила приверженцев римской веры, поставила нечестивых проповедников, служителей беззакония, и упразднила жертву мессы, молитвы, посты, различение яств, безбрачие, обряды и церемонии; она повелела читать по всему королевству книги, содержащие явную ересь, и т. д.... Она не только пренебрегла благочестивыми просьбами и увещаниями государей о ее исцелении и обращении, но даже не позволила нунциям сего Престола переправиться через море в Англию и т. д.... Поэтому мы, в полноте нашей апостольской власти, объявляем помянутую Елизавету, будучи еретичкой и покровительницей еретиков, а также ее приверженцев в вышеуказанном деле, подпавшими приговору анафемы и отсеченными от единства тела Христова. И сверх того, мы объявляем ее лишенной ее мнимого права на вышеупомянутое королевство и всякой власти, достоинства и привилегии; а также знать, подданных и народ названного королевства и всех прочих, каким-либо образом присягавших ей, навеки освобожденными от всякой такой присяги и от всякого долга власти, верности и повиновения; как и мы, властью сего послания, освобождаем их и лишаем помянутую Елизавету ее мнимого права на королевство и на все прочее вышеупомянутое. И мы повелеваем и запрещаем каждому и всякому из вышеназванных вельмож, подданных, народа и прочих, чтобы они не смели повиноваться ей, ее увещаниям, приказам и законам; а тех, кто поступит иначе, мы подвергаем такому же приговору АНАФЕМЫ».

«Дано в Риме, у св. Петра, в 1569 году, на пятом году нашего понтификата».

Вот подлинный текст заключительной части этой буллы, низлагающей Елизавету с престола. Мы едва ли поверили бы, что безумные притязания Гильдебранда были таким образом возобновлены папой к концу XVI века, спустя полвека после славной Реформации, если бы подлинные документы не были у нас под рукой и факт не был вне всякого сомнения: «Объявляем в полноте апостольской власти, что вышеназванная Елизавета, еретичка и покровительница еретиков, и приверженцы ее во всем вышеизложенном подпали под приговор анафемы и отсечены от единства Тела Христова; более того, что она лишена мнимого права на вышеназванное королевство и всякого владения, достоинства и привилегии; равно как и вельможи, подданные и народы названного королевства и все прочие, кто каким бы то ни было образом присягал ей, навсегда освобождены от такой присяги и от всякого долга власти, верности и повиновения, подобно тому как мы властью настоящего документа освобождаем их; и лишаем ту же Елизавету мнимого права на королевство и всего прочего вышесказанного. И повелеваем и запрещаем всем и каждому из вельмож, подданных, народов и прочих, вышеназванных, дабы они не смели повиноваться ей, ее наставлениям, повелениям и законам; тех же, кто поступит иначе, мы связываем подобным приговором анафемы». — Бернет, «История Реформации», т. IV, с. 99.

Глава 3. Инквизиция. Захват жертв, способы пыток и празднование аутодафе

§ 16. — Из всех изобретений папской жестокости Святая инквизиция — шедевр. Мы уже упоминали о ее учреждении святым Домиником в XIII веке. За историей этого разрушительного орудия папской жестокости следует обратиться к любым или ко всем достоверным трудам Льоренте, Пуигбланка, Лимборха, Стокдейла, Геддеса, Деллона и других историков инквизиции. Мы же возьмем на себя лишь краткое описание обращения с жертвами, пыток и сожжений несчастных, которые корчились под ее железным жезлом гнета. Прилагаемая гравюра изображает внешний вид одной из мрачных тюрем инквизиции в той стране, которая более всякой другой была угнетена и раздавлена этим ужасным трибуналом, — в несчастной Испании. Гравюра скопирована с рисунка, сделанного на месте Дэвидом Робертсом, эсквайром. (См. гравюру.)

Даже сам сатана не мог бы измыслить более ужасного устройства для пыток и пролития крови, чем эта так называемая Святая инквизиция. Именно здесь (по словам Поллока) вавилонская блудница Апокалипсиса, «с ужасным наслаждением пила кровь особых чад Божиих — и опьянела; и в своем опьянении грезила, что творит благо. Молящая рука невинности, которая усмиряла тигра и заставляла льва остановиться в ярости, — стоны самых жестоких страданий были для нее ничто: она смеялась над стонами; никакая музыка не радовала ее более, и никакая трапеза не была для нее так сладка, как кровь людей, искупленных Кровью Христовой. Даже само Честолюбие, хотя и безумное и вскормленное человеческой кровью, в сравнении с нею было милосердно. Но и она не всегда бушевала; у нее были часы размышления, отведенные для уединения, когда она удалялась к своим занятиям; Инквизиция — образец, самый совершенный образец полного злодейства, где творились дела, — дела! пусть никогда не называют их! — и она сидела и замышляла, обдуманно и с самым сосредоточенным усердием, как довести до крайнего трепета муки плоть, и кровь, и души святых мужей, ее жертв; и когда она видела, что из ее трудящейся фантазии родились новые пытки, она подпрыгивала от радости и спешила испытать их силу, — довольная, что слышит стон еще глубже».

§ 17. — Жертвы инквизиции обычно схватывались чиновниками трибунала, называвшимися фамильярами; они в большом числе были разбросаны по Испании и другим землям, где была учреждена «Святая палата». Быть может, глухой ночью к дому подъезжает карета, и слышен стук в дверь. Кто-нибудь из домашних, поднявшись с постели, спрашивает из окна: «Кто там?» В ответ звучат страшные слова: «Святая инквизиция». Быть может, у спрашивающего единственное дитя, любимая и лелеемая дочь; и, почти оледенев от ужаса, он слышит слова: «Выдайте вашу дочь Святой инквизиции» — или, может быть: «Выдайте вашу жену, вашего отца, вашего брата, вашего сына». Кого бы ни требовали, нельзя задать ни одного вопроса.

Ни один ропот не должен сорваться с его уст под страхом такой же ужасной участи, какая постигла предназначенную жертву. Трепещущего узника уводят, быть может, совершенно не знающего ни своей вины, ни своего обвинителя, и замуровывают в этих страшных стенах, сквозь которые ни вздох муки, ни крик скорби не могут дойти до слуха нежных и сострадательных друзей. На следующий день семья надевает траур; она оплакивает потерянного как умершего, преданного не мирному склепу, но живой могиле; и старается скрыть даже слезы, исторгаемые естественной любовью, чтобы следующий ужасный вызов не коснулся их самих. В мрачной камере, куда брошена жертва, надлежит хранить самое страшное и таинственное молчание.

Чтобы никакая из внутренних тайн не могла быть раскрыта, во всех мрачных покоях инквизиции не дозволялось слышать никаких звуков. Бедному узнику не позволялось оплакивать свою участь или вслух возносить молитвы Тому, Кто есть прибежище угнетенных; более того, даже кашлянуть значило совершить преступление, за которое наказывали немедленно. Лимборх рассказывает о некоем несчастном страдальце, который однажды был услышан кашляющим; тюремщики инквизиции тотчас направились в его камеру и приказали ему воздержаться, так как ни малейший шум не терпится в этом доме. Узник ответил, что воздержаться не в его власти; во второй раз они велели ему прекратить; и когда бедняга, не в силах удержаться от кашля, повторил проступок, они раздели его донага и жестоко избили. Это усилило его кашель, и они били его за это так часто, что в конце концов он умер от боли и муки полученных ударов.

§ 18. — Самыми обычными способами пытки, чтобы вынудить жертв признаться или оговорить самих себя, были: вывихивание суставов при помощи блока, веревки и грузов; поджаривание подошв ног; удушение водой с мучением от стянутых веревок. Эти пытки совершались в печальном и мрачном помещении, называвшемся «Залом пыток», обычно расположенном глубоко под землей, чтобы вопли муки, которые обычно исторгались у несчастных страдальцев, не нарушали гробового молчания, царившего во всем остальном здании.

(1.) Вывихивание суставов блоком, веревками и грузами. При этом роде пытки, по рассказу Пуигбланка, к потолку Зала прикреплялся блок и через него пропускалась крепкая веревка. Затем преступника, мужчину или женщину, хватали и раздевали, руки ему заламывали за спину, веревку привязывали сначала выше локтей, потом выше запястий, на ноги надевали оковы, а к лодыжкам привешивали грузы, обычно в сто фунтов. Бедную жертву, совершенно обнаженную, если не считать куска ткани на бедрах, затем поднимали веревкой и блоком и в этом положении хладнокровно увещевали жестокие инквизиторы открыть все, что ей известно. Если ответы оказывались неудовлетворительными, то порой на ее нагое тело, мужское или женское, в этом ужасно мучительном положении, когда руки были заведены назад и вверх, а вес тела вместе с привешенными тяжелыми грузами выдергивал самые кости из суставов, обрушивались удары плети.

Если признания по-прежнему не удовлетворяли, веревку внезапно отпускали и жертву роняли почти до самой земли, оставляя на высоте фута или двух от нее; тем самым ужасающе вывихивались руки и плечи и причинялась невыразимая мука. Этот ужасный прием порой повторялся снова и снова, пока (о ужас!) бедную изувеченную жертву, с вывихнутыми костями, повисшую на веревках как бы на одной лишь размягшей плоти, теряющую сознание от нестерпимой боли, не относили поспешно в ее жалкое подземелье и не бросали на холодную сырую землю, где хирургу позволялось ухаживать за нею, вправить ей вывихнутые кости и залатать ее бедное истерзанное тело, лишь для того, чтобы подготовить ее к возобновлению этих ужасов, если только за это время она не предпочтет избежать их либо отречением от своей веры, либо оговорив себя в том, в чем она, быть может, совершенно невиновна.

См. «Разоблаченная инквизиция, исторический и философский рассказ об этом грозном трибунале», сочинение дона Антонио Пуигбланка. Перевод с испанского. 2 т.; Лондон, 1816.

(2.) Поджаривание подошв ног. — При этой пытке узника, мужчину или женщину, раздетого, как и прежде, помещали в колодки; подошвы ног хорошо смазывали салом, а жаровню с пылающими углями ставили вплотную к ним, и от жара подошвы страдальца совершенно поджаривались. Когда сила муки вынуждала бедную истязаемую жертву кричать от боли, служителю приказывали поставить доску между ногами жертвы и огнем, а ей приказывали признаться или отречься; но если она отказывалась исполнить приказание инквизитора, доску убирали снова и жестокая пытка повторялась до тех пор, пока подошвы ног страдальца не выгорали до самой кости, и бедная жертва, если ей когда-либо удавалось выбраться из этих ужасных подземелий пытки и страдания, оставалась, быть может, калекой на всю жизнь. Оба описанных выше вида пытки изображены на прилагаемой иллюстрации. (См. гравюру.)

(3.) Пытка стянутыми веревками и удушением водой производилась следующим образом. Жертву, нередко женщину, привязывали к деревянному коню, или полой скамье, так туго веревками, что они порой прорезали плоть рук, бедер и ног до самой кости. В таком положении она должна была проглотить семь пинт воды, медленно вливаемой ей в рот на куске шелка или льняной ткани, который порой вталкивался таким образом в горло и вызывал все ужасные ощущения утопления. Крепко связанная, она тщетно борется в страхе, пытаясь вырваться из стягивающих ее веревок: каждое движение лишь глубже и глубже вгоняет веревки в трепещущую и кровоточащую плоть.

Еретиков, о которых полагали, что они не смогут пережить описанные выше ужасные пытки, подвергали другим способам причинения боли, с меньшей опасностью для жизни. Среди этих меньших пыток была одна, называемая пыткой тростниками. Между каждыми двумя пальцами вставляли кусок твердого тростника, затем пальцы связывали вместе веревкой и подвергали действию винта. Другая из них — пытка костью, при которой узника растягивали на земле, а на пятку его правой ноги клали два куска железа, по форме подобные игральной кости, но вогнутые с одной стороны; их затем крепко привязывали веревкой, которую затягивали винтом. Оба рода пытки причиняли страдальцу самую нестерпимую боль, но почти или совсем без опасности для жизни.

§ 19. — Нередко от жестоких пыток Святой палаты наступала смерть. «Молодая дама, заключенная в темницу инквизиции в одно время со знаменитой донной Хуаной Бохорквес, дает пример этого рода. Эта жертва инквизиторской жестокости переносила пытку, пока все члены ее тела не были разорваны адской машиной Святой палаты. Прошло несколько дней, и она начала, несмотря на такое бесчеловечное обращение, поправляться. Тогда ее снова взяли для применения подобного варварства. Тонкие веревки были скручены вокруг ее обнаженных рук, ног и бедер, пока не прорезали плоть до кости; и кровь обильными потоками текла из растерзанных жил. Восемь дней спустя она умерла от своих ран и была переселена из подземелий инквизиции в славу небесную».

Морери; Лимборх, с. 323; Эдгар, с. 230.

Ах, кто может представить повесть о невыразимой муке, заключенную в одном-единственном случае инквизиторской злобы и жестокости, — например, в только что рассказанном! Дама — молодая дама — быть может, единственная дочь боготворящих ее родителей, столь же дорогая им, читатель, как ваша дочь вам или моя мне, — воспитанная, быть может, в лоне роскоши и утонченности, живущая среди улыбок и ласк боготворящих ее друзей и не грезящая о близкой опасности. В неосторожную минуту у нее вырвалась фраза, неуважительная к идолопоклонству Рима. Быть может, она осмелилась сказать, что надеется на спасение не в Марии и святых, а во Христе одном. Эта фраза была услышана шпионом Святой палаты. Она отходит ко сну; в полночный час карета инквизиции останавливается у дверей, и прелестную, нежную, хрупкую женщину, которой ветер никогда прежде не позволялось обдувать грубо, волокут в сырую и мрачную камеру ужасной инквизиции.

Взгляните на нее, как она простерта на коленях в своем мрачном подземелье и молит о помощи свыше! Видите эту слезу естественной муки, катящуюся по ее щеке, когда она думает о муке боготворящего отца, нежной матери, быть может, обезумевшего жениха, которые все же не смеют дать выход своей муке из страха подобной же участи. Ее вызывают пред трибунал кровожадных людей. Ей мрачно говорят о подозрениях, о доносах, но она не знает ни их автора, ни их предмета. Ей приказывают признаться, не зная обвинения, и она молчит. Призывают грубых и ожесточенных папских палачей, и ее девичья стыдливость оскорблена тем, что жестокие и кровавые люди грубо срывают с нее одежды. Дается приказ, применяется ужасная пытка. Впивающиеся веревки обвиваются вокруг ее нежных членов, пока не прорезают трепещущую плоть, и, теряя сознание, она уносится обратно в свое мрачное подземелье. Нет там, в этом мрачном подземелье, отцовской руки, чтобы отереть эти слезы, нет материнской руки, чтобы остановить кровь и перевязать эти кровоточащие раны. Она бежит к престолу благодати за помощью (куда же ей еще?) и чувствует, что с ней Иисус. Через несколько дней ее несут, бледную, ослабевшую и истощенную, перед ее судьями с железными сердцами. (См. гравюру.)

Ее допрашивают снова, и ужасный процесс оскорбления и пытки повторяется. Ее несут обратно в подземелье, чтобы вздыхать перед холодными каменными стенами, томиться в одиночестве и страдать еще несколько дней, а затем ее искупленный дух покидает измученное тело и на крыльях улетает на небо. Ее скорбящие друзья не знают о ее смерти, ибо никакие вести не допускаются за пределы этих мрачных стен. Но есть ОДИН, Кто знает, ОДИН, Кто видит, и в Его книге записаны все стоны и вздохи этой бедной страдалицы, чтобы в другой день быть вынесенными в страшном воздаянии против ее убийц.

Когда ум составил точное и живое представление об одном таком случае, тогда пусть вспомнится, что это лишь один из тысяч и десятков тысяч столь же варварских примеров папского преследования, жестокости и пытки; и что веками в землях, стонавших под железным жезлом папства, эти ужасы были делом повседневным.

О милосердный и сострадательный Боже! Какие дела жестокости и крови были совершены над Твоими страждущими детьми во имя ТОГО, Чье самое сердце есть нежность и Чье самое имя есть ЛЮБОВЬ!

§ 20. — Следующая сцена этой печальной трагедии — аутодафе. Это ужасное и грозное зрелище всегда устраивается в воскресный день. Термином «аутодафе» (auto da fe, «акт веры») называют великое сожжение еретиков, когда большое число этих истерзанных и изувеченных существ выводят из мрачных камер и ведут процессией к месту сожжения, одетых сообразно участи, ожидающей их в этот страшный день. Жертвы, идущие в процессии, носят санбенито, корозу и веревку на шее и несут в руке желтую восковую свечу. Санбенито — это покаянное одеяние, или туника из желтой ткани, до колен, на которой нарисовано изображение носящего ее человека, горящего в пламени, с фигурами драконов и бесов, раздувающих огонь.

Такой костюм означает, что надевший его будет сожжен живым как неисправимый еретик. Если же человек должен лишь совершить покаяние, то на санбенито изображен крест, без рисунков и пламени. Если нераскаянный обращается незадолго до выведения, то санбенито расписывается с пламенем, направленным вниз; это называется «fuego revuelto», и означает, что носящий его не будет сожжен живым, но удостоится милости быть задушенным прежде, чем огонь будет подведен к костру. Прежде эти одеяния вывешивались в церквах как вечные памятники позора для их носителей и как трофеи инквизиции. Короза — это картонный колпак высотой в три фута, оканчивающийся острием.

На нем также нарисованы кресты, пламя и бесы. В испанской Америке было принято добавлять к корозам длинные витые хвосты. У некоторых жертв во рту кляпы, запас которых хранится на случай, если жертвы, идя по улицам на виду у всех, придут в ярость, станут оскорблять трибунал или попытаются открыть какие-либо тайны.

Рядом с узниками, которых предстоит сжечь заживо, с каждой стороны идет иезуит и беспрестанно проповедует им отречься от своих ересей, и если кто-нибудь пытается произнести хоть одно слово в защиту учения, за которое он идет на смерть, ему тотчас затыкают рот кляпом. «Я видел, как это сделали с одним узником, — говорит д-р Геддес в своем рассказе об инквизиции в Португалии, — сразу после того, как он вышел из ворот инквизиции, когда он взглянул на солнце, которого не видел до того несколько лет, и воскликнул в восторге: „Как возможно людям, взирающим на это славное светило, поклоняться кому-либо иному, кроме Того, Кто его сотворил!“»

§ 21. — Когда шествие приходит к месту, где для осужденных возведен большой помост, там возносятся молитвы, и, как это ни странно, у престола милосердия, а затем произносится проповедь, состоящая из нечестивых похвал инквизиции и горьких обличений против всех еретиков; после этого священник всходит на кафедру и зачитывает окончательный приговор. Он оглашается в следующих словах, в которых читатель не найдет ничего, кроме ужасающей смеси богохульства, свирепости и лицемерия.

«Мы, инквизиторы еретической извращенности, с согласия светлейшего N, господина архиепископа Лиссабонского, или его заместителя N, призывая имя Господа нашего Иисуса Христа и Его славной матери, Девы Марии, и заседая на нашем трибунале, и судя при святых Евангелиях, лежащих перед нами, дабы суд наш исходил от лица Божия и очи наши видели правое во всех делах, и т. д. и т. п.

Посему сим нашим письменным приговором мы определяем, объявляем, провозглашаем и осуждаем тебя (подсудимого), из города Лиссабона, как уличенного, сознавшегося, упорствующего и явного еретика, и повелеваем передать и оставить тебя как такового светской руке; и сим нашим приговором мы изгоняем тебя из церковного суда как уличенного, сознавшегося, упорствующего и явного еретика, и оставляем и передаем тебя светской руке и власти светского суда, но вместе с тем всемерно умоляем этот суд так смягчить свой приговор, чтобы не коснуться твоей крови и не подвергнуть твою жизнь никакой опасности».

Д-р Геддес по праву спрашивает по поводу этого лицемерного глумления над Богом и людьми: «Найдется ли во всей истории другой пример столь грубого и столь самоуверенного глумления над Богом и миром, как это моление инквизиторов к гражданскому магистрату не предавать смерти еретиков, которых они осудили и ему передали? Ведь если бы они говорили серьезно, обращаясь с этой торжественной просьбой к светским магистратам, зачем они выводят своих узников из инквизиции и передают их этим магистратам в одеяниях, расписанных пламенем? Зачем они учат, что еретиков, более всех прочих злодеев, должно карать смертью? И почему они никогда не возмущаются тем, что светские магистраты так мало считаются с их настойчивой общей просьбой и неизменно сжигают всех еретиков, переданных им инквизицией, через час-другой после того, как получат их в свои руки? И почему в Риме, где верховная гражданская власть, равно как и церковная, сосредоточена в одном и том же лице, эта просьба инквизиции, которую подают и там, как и в других местах, никогда не удовлетворяется?»

Геддес, «Трактаты о папстве». «Обзор суда инквизиции в Португалии», с. 446. Лимборх, т. II, с. 289.

§ 22. — Если осужденный на вопрос отвечает, что умрет в католической вере, ему дается привилегия быть сначала удавленным, а затем сожженным; если же он умирает в протестантской или какой-либо иной вере, отличной от католической, его надлежит поджарить живым; и при прощании с ним его духовные утешители, иезуиты, говорят ему, «что оставляют его дьяволу, который стоит у него за плечом, чтобы принять его душу и унести ее в пламя ада, как только дух покинет его тело». Когда все готово, огонь подносят к огромному костру, и страдающие мученики, надежно прикрученные к столбам, поджариваются заживо; плоть их нижних конечностей нередко обугливается и сморщивается от действия пламени, которое ветер гонит то туда, то сюда, прежде чем огонь доберется до жизненно важных частей; и пока бедные страдальцы корчатся в неописуемой муке, ликование огромной толпы, воспламененной папской нетерпимостью и жестокостью, наполняет воздух кликами восторга и удовольствия.

Д-р Геддес, описывая одно из таких аутодафе, на котором он присутствовал в ужасе, говорит: «Жертвы были прикованы к столбам на высоте около четырех футов от земли. Вязанка дрока, лежавшая у подножия столбов, была подожжена; порывом ветра пламя в некоторых случаях не поднималось выше самых нижних частей тела. Иные оставались в таких муках час или два и были, собственно, зажарены, а не сожжены до смерти. Это зрелище, — говорит он, — созерцают люди обоего пола и всех возрастов с таким восторгом и удовлетворением, какие не встречаются ни при каком другом случае. И дабы читатель не подумал, что эта бесчеловечная радость есть следствие природной жестокости, свойственной нраву этого народа, а не духа его религии, он может быть уверен, что насильственную смерть всех публичных преступников, кроме еретиков, нигде не оплакивают так нежно, как у того же самого народа, и даже тогда, когда в способе их казни нет ничего, что казалось бы бесчеловечным или жестоким». (См. гравюру.)

Приведено у Лимборха, т. II, с. 301.

Нередко случалось, что папистские короли и королевы Испании наблюдали эти массовые сожжения еретиков с великолепного помоста под балдахином, воздвигнутого для этой цели, а иезуитские священники изображали как деяние весьма заслуженное то, что король подает вязанку хвороста для костра, на котором должны быть истреблены еретики. Среди прочих подобных случаев король Карл II на одном аутодафе поднес вязанку, прутья которой были позолочены, украшены цветами и перевязаны лентами, и удостоился чести, что его вязанка была положена на костер первой. В 1559 году король Филипп, папистский супруг Марии Кровавой, королевы Англии, присутствовал при одной из таких жестоких сцен, когда протестантский дворянин дон Карлос де Сесо, которого вели к столбу, воззвал к королю о милосердии такими словами: «И ты можешь, о король, взирать на муки своих подданных? Спаси нас от этой жестокой смерти; мы ее не заслужили».

«Нет, — ответил жестокосердный, фанатичный монарх, — я сам подтащил бы дрова, чтобы сжечь собственного сына, будь он таким негодяем, как ты». Вот как папистская нетерпимость способна заглушить сильнейшие и нежнейшие чувства нашей природы, превратить людей в чудовищ и внушать радость и наслаждение при виде корчащихся в муках тел и при звуках пронзительных криков даже нежных и хрупких женщин, когда их живую плоть жарят в огне аутодафе.

Глава 4. Бесчеловечные гонения на вальденсов

§ 23. — Мы уже рассказывали о папском крестовом походе против вальденсов юга Франции и о страшных жестокостях и избиениях, которым подвергли их кровавый Монфор и папский легат в начале XIII века (кн. V, гл. 7, 8). Теперь можно добавить лишь самый краткий очерк подобных же зверств, которые с разными промежутками выпадали на долю этого благочестивого и достойного участия народа на протяжении пяти веков, последовавших за началом крестового похода папы Иннокентия.

Несмотря на все усилия пап и их фанатичных приверженцев истребить с лица земли этих благочестивых людей, они продолжали множиться в XIII и XIV веках в различных странах Европы, но особенно в долинах Пьемонта, где, замкнутые высокими, увенчанными снегом горами, они были в некоторой степени укрыты от своих папистских гонителей.

Около 1400 года на вальденсов, населявших долину Прагела в Пьемонте, было совершено яростное нападение со стороны католической партии, жившей по соседству. Нападение, по-видимому, отличалось крайним неистовством; оно было предпринято в конце декабря, когда горы покрыты снегом и потому столь труднодоступны, что мирные жители долин совершенно не подозревали о том, что затевается нечто подобное; и гонители уже завладели их пещерами, прежде чем те, как кажется, узнали о каких-либо враждебных замыслах против них. В этом плачевном положении они прибегли к единственному оставшемуся средству спасти свою жизнь: они бежали на одну из высочайших гор Альп вместе с женами и детьми, и несчастные матери несли колыбель в одной руке, а другой вели тех из своих детей, кто мог идти.

Их бесчеловечные преследователи, чьи ноги были быстры на пролитие крови, гнались за ними в их бегстве до наступления ночи и убили великое множество их, прежде чем они успели добраться до гор. Те же, кто спасся, были, однако, сохранены для участи не более завидной. Застигнутые ночным мраком, они блуждали по заснеженным горам, лишенные какого-либо убежища от непогоды и каких-либо удобств, которыми Провидение предназначило защищаться от нее; окоченев от холода, они легко стали добычей суровости климата, и когда ночь миновала, в их колыбелях или лежащими на снегу нашли восемьдесят младенцев, лишенных жизни, а подле них многих матерей, тоже мертвых, и других, находившихся уже при последнем издыхании.

§ 24. — Почти столетие спустя, вследствие свирепой буллы папы Иннокентия VIII, о которой уже говорилось (с. 425), против вальденсов в долинах Луиза и Фрессиньер было развязано жесточайшее гонение. Альберт де Капитанеис, архидиакон Кремоны, был назначен легатом папы для приведения его буллы в исполнение и, едва получив поручение, призвал на помощь наместника провинции Дофине и отряд войск, и они немедленно двинулись в селения, населенные еретиками. Жители, узнав об их приближении, бежали в пещеры на вершинах гор, взяв с собой детей и все ценное, что у них было, а также то, что считалось необходимым для пропитания и поддержания сил. Наместник, найдя, что все жители бежали и что нет ни одного человека, с которым можно было бы поговорить, наконец обнаружил их убежища и, велев навалить перед входами множество дров, приказал поджечь их.

Следствием было то, что четыреста детей задохнулись в своих колыбелях или в объятиях мертвых матерей, а множество людей, чтобы не умереть от удушья или не сгореть заживо, бросались вниз головой из своих пещер на скалы внизу, где разбивались насмерть; а если кто и уцелел при падении, того тотчас приканчивали свирепые солдаты. «Среди вальденсов, живущих в соседних долинах, считается несомненной истиной, — говорит Перрен, — что более трех тысяч человек, мужчин и женщин, принадлежавших к долине Луиза, погибли в этом случае. И в самом деле, они были истреблены полностью, ибо эта долина впоследствии была заселена новыми жителями, и ни одна вальденская семья в ней потом не проживала; это неопровержимо доказывает, что все жители обоего пола погибли тогда».

Перрен, «История вальденсов», кн. II, гл. 3.

§ 25. — В 1545 году обширный край на юге Франции, населенный главным образом вальденсами, был наводнен папистскими варварами и самым жестоким образом опустошен ими под командованием неистового фанатика, барона Оппеда. Подробный рассказ об этом гонении дает беспристрастный римско-католический современник, историк Тюан, в истории своего времени. В качестве образца жестокостей, учиненных тогда над еретиками, мы можем привести лишь описание взятия одного города, Кабриера. «Они сдались папистам с обещанием сохранить им жизнь; но когда в город был допущен гарнизон, все они были схвачены, и те, кто прятался в подземелье замка или считал себя защищенным священным местом церкви; их выволокли оттуда на луг в низине и умертвили, не считаясь ни с возрастом, ни с данными заверениями: число убитых, внутри города и вне его, достигло восьмисот; женщин, по приказу Оппеда, загнали в сарай, полный соломы, и подожгли его, и когда они пытались выпрыгнуть из окна, их отталкивали шестами и пиками назад, и так они жалким образом задохнулись и сгорели в огне».

Тюан, «История своего времени», кн. VI. Те же ужасные жестокости с некоторыми дополнительными подробностями описывает Слейдан в «Истории Реформации», кн. XVI.

§ 26. — Около 1560 года, во время перерыва в работе Тридентского собора, против вальденсов Калабрии на юге Италии по приказу этого свирепого тирана, папы Пия IV, было развязано самое яростное и кровавое гонение. Из Рима были посланы два монаха, облеченные властью привести калабрийских еретиков к повиновению Святому Престолу. По прибытии они, чтобы сразу поставить дело на испытание, велели немедленно ударить в колокол, созывая к мессе, и приказали народу явиться. Однако вместо того чтобы подчиниться, вальденсы покинули свои дома, и все, кто мог, бежали в леса вместе с женами и детьми. Две роты были тотчас посланы в погоню; они травили их как диких зверей, крича: «Amazzi! Amazzi!», то есть «Убивай их! Убивай их!», и многие были убиты.

Семьдесят еретиков были схвачены и в цепях доставлены в Монтальто. По приказу инквизитора Панцы их подвергли пытке, чтобы вынудить не только отречься от веры, но и оговорить себя и своих братьев в совершении отвратительных преступлений на их религиозных собраниях. Чтобы вырвать у Стефано такое признание, его пытали, пока у него не вывалились внутренности. Другой узник, по имени Верминель, в крайней муке пообещал пойти к мессе, и инквизитор вообразил, что, усилив жестокость пытки, сможет добиться признания в том обвинении, которое он так жаждал навесить на протестантов. Как обращался этот зверь-инквизитор с особами слабого пола, слишком отвратительно, чтобы рассказывать здесь. Достаточно сказать, что он подверг пытке шестьдесят женщин, большая часть которых умерла в тюрьме оттого, что их раны остались без перевязки. По возвращении в Неаполь он передал светской руке великое множество протестантов в Сант-Агате, где внушил жителям крайний ужас; ибо если какой-нибудь человек выступал, чтобы заступиться за узников, его тотчас подвергали пытке как покровителя ереси.

Перрен, «Вальденсы», с. 202–206. Леже и др.

О почти невероятных зверствах папистов в Монтальто в июне 1560 года лучший и вернейший рассказ содержится в письме очевидца, римского католика, наблюдавшего ужасную сцену, к Асканио Караччоли. Это письмо было опубликовано в Италии вместе с другими повествованиями о кровавых событиях. Оно начинается так: «Милостивый государь! Я писал Вам время от времени о том, что делалось здесь по делу об ереси, а теперь должен сообщить Вам о страшном правосудии, которое началось сегодня рано утром, 11 июня, над этими лютеранами. И, по правде сказать, я могу сравнить это лишь с закланием множества овец. Все они были заперты в одном доме как в овчарне. Палач пошел и, выведя одного из них, завязал ему лицо платком, или benda, как мы его называем, вывел его в поле возле дома и, поставив на колени, перерезал ему горло ножом. Затем, сняв окровавленный платок, он пошел и вывел другого, которого умертвил таким же образом. Так было зарезано все число, а именно восемьдесят восемь мужчин. Предоставляю Вам самим представить себе это плачевное зрелище, ибо я едва удерживаюсь от слез, когда пишу; и не было никого, кто, увидев казнь одного, мог бы выдержать и смотреть на вторую. Кротость и терпение, с какими они шли на мученичество и смерть, невероятны. Некоторые из них при кончине объявили себя одной веры с нами, но большая часть умерла в своем проклятом упорстве. Все старики встретили смерть с бодростью, но молодые обнаруживали признаки страха. Я и теперь содрогаюсь, думая о палаче с окровавленным ножом в зубах, с мокрым платком в руке, с руками, перемазанными кровью, который идет к дому и выводит одну жертву за другой, совсем как мясник выводит овец, которых намерен заколоть».

Чтобы читатель не стал сомневаться в истинности столь ужасных злодеяний, можно добавить следующее краткое их изложение, принадлежащее неаполитанскому историку того века. Сообщив некоторые сведения о калабрийских еретиках, он говорит: «Одним перерезали горло, других перепилили пополам, третьих сбросили с вершины высокой скалы: все были жестоко, но по заслугам преданы смерти. Странно было слышать об их упорстве; ибо когда отец видел казнь сына, а сын — казнь отца, они не только не обнаруживали никаких признаков скорби, но радостно говорили, что станут ангелами Божиими: до такой степени обманул их дьявол, которому они отдали себя на растерзание».

Томмазо Косто, «Вторая часть Краткой истории Неаполя» (Seconda Parte del Compendio dell' Istoria di Napoli), с. 257. См. этот ценный труд, недавно удостоенный упоминания в булле папы против Христианского союза; Маккрай, «Реформация в Италии», гл. V. «Реформация в Испании» того же автора столь же ценна.

§ 27. — Примерно в середине следующего столетия жестокость и повальные убийства, которым подвергали бедных, угнетенных вальденсов в долинах Пьемонта их папистские гонители, достигли такой степени, что вызвали во всех протестантских государствах Европы общее чувство негодования и протеста. Фанатичная и жестокая солдатня в сопровождении еще более фанатичных монахов была спущена на безобидных жителей долин. Тысячи семей были принуждены покинуть свои дома в самую глубокую зиму и, нищие и голодные, брести по горам, покрытым льдом и снегом, чтобы найти убежище от неумолимых преследователей; и множество их погибло в пути, засыпанные метелями и сугробами.

Детей вырывали из рук обезумевших от горя родителей, чтобы воспитать их римскими католиками, и увозили туда, где родители, даже если им суждено было влачить свое жалкое существование, уже никогда не могли надеяться увидеть тех, к кому питали такую нежность и любовь. Многих сбрасывали с отвесных скал, и они разбивались насмерть. Сэр Сэмюэл Морланд, назначенный Оливером Кромвелем послом, чтобы передать протесты протестантской Англии против этих папистских жестокостей, по возвращении издал подробный отчет о страданиях вальденсов, где рассказывает, в частности, что в одном случае «мать была сброшена с огромной скалы с маленьким младенцем на руках; и три дня спустя ее нашли мертвой, а малое дитя было живо, но крепко стиснуто в объятиях мертвой матери, руки которой уже окоченели и остыли, так что нашедшим ее стоило большого труда вынуть ребенка» (см. гравюру).

Сэр Сэмюэл Морланд, «История долин Пьемонта», с. 363. Фолио. Лондон, 1658.

Великий поэт Мильтон был в то время латинским секретарем Оливера Кромвеля и написал красноречивые обращения по поводу преследований вальденсов, адресованные герцогу Савойскому, которые были вверены Морланду, а также письма к разным протестантским государям Европы на ту же тему. Бессмертный автор «Потерянного рая» призвал также свою поэтическую музу, чтобы возбудить сострадание к этим «убиенным святым», в следующем сонете, где есть намек на трогательный случай с матерью и ее младенцем, только что приведенный по Морланду.

Полный перевод этих содержательных и интересных документов, вышедших из-под пера Мильтона, см. в «Истории Церкви» Джонса, издание Коуна, т. II, с. 326–366. Этот ценный труд очень подробно освещает историю вальденсов. Первоначально он был написан как «История вальденсов», а затем расширен и переиздан под названием «История Церкви».

О НЕДАВНЕМ ИЗБИЕНИИ В ПЬЕМОНТЕ.

Отмсти, о Господи, за убиенных святых твоих, чьи кости

Рассеяны по холодным горам Альпийским;

За тех, кто хранил истину твою столь чистой издревле,

Когда отцы наши все поклонялись пням и камням.

Не забудь: запиши в книге твоей стенания тех,

Кто были овцами твоими и в древнем своем загоне

Убиты кровавыми пьемонтцами, что скатили

Мать с младенцем со скал. Их стоны

Долины повторили холмам, а те —

Небесам. Кровь их мученическую и прах посей

По всем полям италийским, где доныне властвует

Тиран в тройном венце, — да произрастут из них

Стократно те, кто, познав путь твой,

Рано бегут от вавилонского горя.

§ 28. — Вмешательству могущественного Протектора Англии нельзя было противиться. Преследования вальденсов были ослаблены, и протестантские христиане Пьемонта несколько лет наслаждались относительным покоем, пока вслед за отменой Нантского эдикта во Франции папистский герцог Савойский, подражая королю Людовику Французскому, не начал новое, в высшей степени жестокое и кровавое гонение на вальденсов, которое по свирепости вряд ли уступало любому из прежних. Рассказывать о его подробностях значило бы лишь повторять ужасы избиений, сожжений, насилий и грабежей, которыми чувства читателя уже, надо думать, достаточно потрясены. Это жестокое гонение было прекращено благодаря дружественному вмешательству швейцарских кантонов в сентябре 1686 г.

Множество вальденсов долго томилось в омерзительных тюрьмах Пьемонта. Швейцарские кантоны направили депутатов, чтобы потребовать их освобождения и права покинуть владения их папистского гонителя. В октябре была издана прокламация герцога Савойского об их освобождении и изгнании. Приближалась зима, земля была покрыта снегом и льдом; жертвы жестокости были почти все истощены нищетой и болезнями и совершенно не годились для предстоящего пути. Так, в замке Мондови прокламацию огласили, и в пять часов того же вечера им надлежало отправиться в поход длиной в четыре-пять лье! До наступления утра более полутора сотен из них пали под бременем болезней и усталости и умерли.

То же случилось с узниками в Фоссано. Одна группа остановилась на ночлег у подножия горы Мон-Сени; когда на следующее утро им предстояло двинуться дальше, они указали сопровождавшему их офицеру на страшную бурю, бушевавшую на вершине горы, и умоляли позволить им переждать, пока она утихнет. Бесчеловечный папист, глухой к голосу жалости, настоял на выступлении; в итоге восемьдесят шесть человек из их числа погибли и были погребены в той ужасной снежной буре. Какие-то купцы, позднее пересекавшие горы, увидели тела этих несчастных, распростертые на снегу, и матерей, сжимавших детей в объятиях! Таково милосердие Рима.

Глава 5. Преследования во Франции. Варфоломеевская ночь и отмена Нантского эдикта

§ 29. — Мы уже видели на примере избиений вальденсов в Безье, Менербе, Лаваре и других местах, что посланцы папской мести не всегда дожидались медленного хода инквизиционного следствия и пыток, чтобы утолить свою ненависть к презренным еретикам; и нетрудно было бы наполнить целый том ужасными подробностями повальных избиений сотен и тысяч еретиков в то время, которыми верные слуги пап заслужили и получили от этих самозваных преемников св. Петра полные индульгенции, призванные ввести их, с руками, еще дымящимися от крови, в обители блаженных. Не упоминая об ужасных избиениях в Оранже и Васси во Франции;* о бойнях, учиненных фанатичным герцогом Альбой в Нидерландах с одобрения супруга кровавой Марии, Филиппа Испанского;† или об избиениях в Ирландии и других папистских странах, мы можем описать лишь одно, которое возвышается среди этих кровавых сцен над всеми остальными, а именно Варфоломеевскую ночь в Париже, 24 августа 1572 г.

Описание их см. у Лоримера, «Протестантская церковь Франции», и у Смедли, «Реформатская религия во Франции».

Об жестокостях герцога Альбы в Нидерландах, который хвастал, что за шесть недель казнил 18 000 человек за преступление протестантизма, см. Уотсон, «История Филиппа II», кн. X.

Варфоломеевская ночь была замыслом пресловутой Екатерины Медичи, вдовствующей королевы Франции, составленным совместно с ее слабым и фанатичным сыном Карлом IX для истребления французских протестантов, которых называли гугенотами. Под предлогом брака между Генрихом, протестантским королем Наваррским, и Маргаритой, сестрой Карла, гугеноты вместе со своим самым прославленным и любимым вождем, адмиралом Колиньи, были завлечены в Париж. Многие друзья Колиньи с любовью предостерегали его от того, чтобы доверять себя Парижу, но заверения короля Карла в дружбе были так сильны, что он потерял бдительность и попал в сети, расставленные для него папистским злонравием и коварством. 22 августа было совершено покушение на адмирала: в него выстрелили на улице и ранили в руку.

Это деяние, несомненно, было совершено по наущению пресловутой королевы-матери, если не ее сына, хотя эта злая женщина изображала глубокое сострадание и, навестив адмирала, заметила, что «теперь не верит, будто король может спокойно спать в своем дворце». А между тем и мать, и сын именно в этот самый миг и уже многие недели обдуманно измышляли план избиения не только Колиньи, но и всех его друзей-протестантов, которых они теперь заманили в свои сети в Париже; и во всем этом, без сомнения, их папистский фанатизм внушал им, что они служат Богу!

§ 30. — Наконец роковой час настал. Все было готово. В полночь набат возвестил сигнал к уничтожению. По королевскому приказу были высланы войска, чтобы совершить свое дело смерти. Убийцы ворвались в отель Колиньи, по пути умертвив нескольких швейцарских солдат-протестантов. «Спасайтесь, друзья мои, — воскликнул великодушный вождь. — Я давно готов к смерти». Они повиновались его приказу и бежали через черепицу крыши; а мгновение спустя кинжалы папистских убийц вонзились в сердце благородного вождя протестантов, и тело его было позорно выброшено из окна на поругание грубой и фанатичной черни.* Среди бежавших через черепицу был протестантский священник г-н Мерлен, капеллан адмирала. Его спасение сопровождалось замечательным промыслительным обстоятельством. Он спрятался на сеновале, где в течение трех дней его поддерживало по одному яйцу в день, которое для него несла курица.†

См. Смедли, «История реформатской религии во Франции», т. II, гл. 11.

Куик, «Синодикон», т. I, с. 125. Смедли, т. II, с. 10.

После смерти Колиньи резня скоро распространилась во все концы города, и когда в то утро взошло славное солнце, оно осветило ужасное зрелище. Мертвые и умирающие лежали вперемешку нераздельными грудами. Мостовые были измазаны кровавым следом, по которому тела убитых протестантов волокли, чтобы бросить в воды Сены, уже окрашенные кровью павших. Палачи метались по улицам, забрызганные кровью и мозгами, размахивая своим смертоносным оружием и со смехом передразнивая псалмопение протестантов! Обезумевшие гугеноты, потерявшие голову от страха, бегали туда и сюда в поисках безопасного места, но тщетно. Одни бежали к дому Колиньи, но лишь затем, чтобы пасть от рук тех же убийц; другие, вспоминая торжественные обещания короля и надеясь, что он непричастен к избиению, бежали к дворцу Лувра, но лишь затем, чтобы встретить более верную и скорую смерть; ибо сам Карл стрелял в беглецов из окна дворца, крича с дьявольской яростью, подобно демону или инквизитору: «Убивайте их! Убивайте их!»

Сам Лувр был ужасным местом бойни. Протестантов, остававшихся там в свите короля Наваррского, вызывали по одному,‡ и убивали хладнокровно на глазах у короля. Даже протестантский король Наваррский был проведен в присутствие Карла сквозь длинные ряды солдат, жаждавших его крови, и ему с божбой приказали отречься от протестантской веры, после чего вместе с принцем Конде он был брошен в тюрьму, и им объявили, что если они не примут римско-католическую веру в течение трех дней, их казнят за измену. Тем временем дело резни шло своим чередом, и в течение семи дней, по самому скромному подсчету,* в одном только городе Париже было убито 5000 протестантов.

По одному, по одному (Довила, т. I, с. 295). «Их вынуждали выходить один за другим через маленькую дверь, перед которой стояло множество стражников, вооруженных алебардами, и те убивали наваррцев по мере того, как они выходили». (Немецкий рассказ, цитируемый г-ном Шароном Тернером, «Царствование Елизаветы», с. 319.)

Подсчет Мезере. Боссюэ говорит о 6000, а Довила о 10 000 жертв в Париже.

§ 31. — Весь город превратился в одну огромную бойню и истекал человеческой кровью. Двор был завален убитыми, на которых король и королева смотрели не с ужасом, а с наслаждением. Ее величество бесстыдно услаждала взор зрелищем тысяч обнаженных мужчин, лежавших израненными и страшными в бледном одеянии смерти.† Король отправился взглянуть на тело адмирала Колиньи, которое чернь волокла по улицам, и с бесчувственным остроумием заметил, что «запах мертвого врага приятен».

Весь квартал истекал кровью. Двор был полон мертвых тел, на которые король и королева смотрели не только без ужаса, но с удовольствием. Все улицы города превратились в мясные лавки. (Боссюэ, т. 4, с. 537.) Их тела выставили совершенно нагими у ворот Лувра, а королева-мать, стоя у окна, насыщала взор этим ужасным зрелищем. (Мезере, т. 5. Довила, кн. V. Де Ту, т. II, кн. 8.) Толпы женщин из женских покоев, нимало не отпугнутые жестоким зрелищем, любопытными глазами бесстыдно разглядывали обнаженные тела. (Де Ту, т. 3, с. 131.)

Трагедия не ограничилась Парижем, но распространилась в целом по всей французской нации. Накануне во все стороны были разосланы особые гонцы с приказом о всеобщем избиении гугенотов. Вследствие этого резня прошла почти по всем провинциям, особенно в Мо, Труа, Орлеане, Невере, Лионе, Тулузе, Бордо и Руане. По свидетельству Мезере, погибло двадцать пять или тридцать тысяч человек в разных местах. Многих бросили в реки, которые, неся трупы на своих волнах, разносили ужас и заразу по всей стране, орошаемой их водами. Народ, наставляемый духовенством, считал себя, проливая кровь еретиков, «орудием Божественного правосудия» и занятым «служением Богу».‡ Король в сопровождении королевы, принцев крови и всего французского двора отправился в Парламент и признал, что все эти кровавые действия совершены по его власти. «Парламент публично превознес мудрость короля», которая привела к пролитию столь большого количества еретической крови. Его величество также отстоял мессу и принес торжественную благодарность Богу за славную победу над ересью. Он приказал выбить медали, чтобы увековечить ее память. Соответственно была выбита с этой целью медаль с надписью: БЛАГОЧЕСТИЕ ВОЗБУДИЛО ПРАВОСУДИЕ.*

Католики считали себя исполнителями правосудия Божия. (Даниэль, т. 8, с. 738. Де Ту, т. 3, с. 149.)

Благочестие возбудило правосудие. Он велел выбить медаль по случаю Варфоломеевской ночи. (Даниэль, 8, 786.) Прослушав торжественно мессу, чтобы возблагодарить Бога за славную победу над ересью, он приказал изготовить медали, чтобы сохранить о ней память. (Мезере, 5, 160, цит. по Эдгару, с. 240.)

§ 32. — Король послал особого гонца к папе, чтобы сообщить ему радостную весть об истреблении протестантов и сказать ему, что «Сена потекла величественнее после того, как приняла тела еретиков». Невозможно описать радость, с которой эта весть была принята в Риме. Папа и кардиналы шествием отправились в церковь Св. Людовика, чтобы возблагодарить Бога (о, ужасное нечестие!) за истребление еретиков. Пели Te Deum, а пушечная пальба возвестила желанную новость всей округе. Легат папы во Франции поздравил его христианнейшее величество от имени Первосвященника и «восхвалил подвиг, столь долго замышляемый и столь счастливо исполненный на благо религии». Резня, говорит Мезере, «прославлялась при короле как триумф Церкви».†

Ненависть к ереси обеспечила им благосклонный прием в Риме. Радовались и в Испании. (Боссюэ, 4, 544.) Римский двор и Испанский совет испытали невыразимую радость по поводу Варфоломеевской ночи. Папа торжественным шествием отправился в церковь Св. Людовика, чтобы возблагодарить Бога за столь счастливый успех, а об этом деянии произносили панегирик под названием «Триумф Церкви». (Мезере, 5, 162. Сюлли, 1, 21. Эдгар, 241.)

Папа не удовлетворился временным выражением своей радости. Он повелел выбить более долговечный памятник в виде торжествующих медалей в ознаменование и во славу этого события. На одной стороне этих медалей изображен ангел, держащий в одной руке меч, а в другой распятие и занятый избиением группы еретиков, с надписью HUGONOTORUM STRAGES (избиение гугенотов), 1572 г.; на другой стороне — имя и титул правящего папы. Новый тираж этой знаменитой медали в честь Варфоломеевской ночи недавно был выпущен на папском монетном дворе в Риме и продается в пользу папского правительства. (Факсимиле см. на гравюре.)

Столь велика была радость кардинала Лотарингского (которого мы уже видели закрывающим Тридентский собор анафемами против еретиков), когда он получил эту весть в Риме, что он подарил гонцу тысячу золотых и, не в силах сдержать безмерность своего восторга, воскликнул вслух, что «полагает, будто сердце короля было внезапно исполнено вдохновением от Бога, когда он отдавал приказ об избиении еретиков».‡ Другой кардинал, Сантори, впоследствии папа Климент VIII, в своей автобиографии называет это избиение «знаменитым днем святого Варфоломея, радостнейшим для католиков».§ Так, радость папы и кардиналов по поводу резни, медаль, отчеканенная в ее память и в ее честь, и торжественные благодарственные молебствия по случаю столь счастливых событий, не говоря уже о доказательствах (отнюдь не малозначительных) предшествовавшей переписки между папой и королем, что эта ужасная бойня остается еще одним мрачным и позорным пятном на обагренном кровью гербе Рима.

Де Ту, кн. LIII, гл. 4. Смедли, т. II, с. 36.

Он говорит о «справедливом гневе короля Карла IX, славной памяти, в тот знаменитый день св. Варфоломея, радостнейший для католиков», то есть о «справедливом гневе короля Карла IX, славной памяти, в знаменитый день св. Варфоломея, столь радостный для католиков». (Цит. по: Ранке, «История пап», кн. VI, с. 228.)

§ 33. — После Варфоломеевской ночи протестанты Франции продолжали подвергаться жестокому и ожесточенному преследованию со стороны папистов, и все же среди всего этого кровь мучеников была семенем Церкви, а дело Божие и дело истины продолжало неуклонно продвигаться вперед.

Наконец, в 1598 году, спустя двадцать шесть лет после резни, милостью короля Генриха IV был издан эдикт, дарующий протестантам свободу богослужения с известными ограничениями. Он получил название Нантского эдикта и хотя был далек от того, чтобы устранить все ограничения по причине вероисповедания, был принят протестантами с радостью и благодарностью. Он оставался в силе до 1685 года, хотя в последние несколько лет этого периода многие его положения безнаказанно нарушались, а протестанты подвергались целому ряду жестоких оскорблений и притеснений со стороны своих соседей-папистов.

В 1685 году король Франции Людовик XIV, фанатичный папист, по настоянию Лашеза, своего духовника-иезуита, публично отменил этот защищавший протестантов эдикт и тем самым открыл шлюзы папской жестокости над беззащитными протестантами. Эдиктом об отмене все прежние эдикты в защиту протестантов были полностью упразднены; им запрещалось собираться для богослужения; всем их пасторам предписывалось в пятнадцатидневный срок покинуть королевство под страхом отправки на галеры;* всех детей, которые родятся у них впредь, приказано было воспитывать в римско-католической вере, а родителей обязали посылать их в папистские церкви под угрозой штрафа в пятьсот ливров; и, что делало закон еще более жестоким, всем прочим протестантам, кроме изгнанных пасторов, запрещалось покидать пределы королевства: мужчинам за это грозили галеры, а женщинам конфискация денег и имущества.

Отправка на галеры. — Это было наказание, до некоторой степени сходное с отправкой преступников на понтоны, то есть арестантские суда, подобные тем, что стоят в Вулидже, в Англии; однако суровость первого была несравненно большей. Галерный раб был прикован цепью к своему веслу, принужден трудиться без передышки в обществе самых низких преступников и богохульников и непрестанно подвергался удару кнута жестокого и (в случае еретиков особенно) нередко мстительного надсмотрщика, наносимому по его обнаженной спине. К этому ужасному и унизительному наказанию во время этого гонения были приговорены некоторые из самых выдающихся и ученых французских протестантских пасторов.

§ 34. — В жестокостях, последовавших за отменой Нантского эдикта, политика Рима, по-видимому, переменилась. Она испробовала в бесчисленных случаях действие преследования до смерти, а Варфоломеевская ночь показала, что оно не способно искоренить ересь. Теперь ее замысел состоял в том, чтобы пытками, мучениями и наказаниями всякого рода, измышленными зверской изобретательностью, «изнурять святых Всевышнего».

Одним из самых распространенных средств был так называемый драгонадинг, то есть расквартирование свирепых драгун среди беззащитного народа; драгунам давалась воля применять любые средства, какие были в их власти, чтобы заставить бедных гонимых протестантов принять папистскую веру. «Не было такого злодейства, пусть самого ужасного, — говорит г-н Квик в своем „Синодиконе“, — которого они не пустили бы в ход, чтобы принудить их переменить религию. Среди тысячи отвратительных воплей и богохульств они подвешивали мужчин и женщин за волосы или за ноги под потолками комнат или на крюках в дымоходах и окуривали их жгутами мокрого сена, пока те не лишались сил терпеть; а когда их снимали, то, если они не соглашались подписать отречение от своих мнимых ересей, их тотчас вздергивали снова. Иных бросали в большие огни, нарочно разведенные, и не вынимали, пока они не оказывались наполовину изжаренными. Им привязывали веревки под мышки и снова и снова погружали их в глубокие колодцы, откуда не вытаскивали, пока они не обещали переменить религию. Их связывали так, как связывают преступников, когда их кладут на дыбу, и в таком положении, вставив им в рот воронку, вливали вино в горло, пока его пары не лишали их рассудка, и в этом состоянии вынуждали их согласиться стать католиками. Иных раздевали донага и, учинив над ними тысячу надругательств, кололи булавками с головы до ног; резали их перочинными ножами, рвали им носы раскаленными щипцами и таскали по комнатам, пока те не обещали стать римскими католиками или пока горестные вопли этих бедных измученных созданий, взывавших к Богу о милости, не вынуждали мучителей отпустить их. Их били палками и, всех в синяках, волокли в папистские церкви, где их принудительное присутствие считается отречением. Их заставляли бодрствовать по семь или восемь суток подряд, сменяя друг друга по очереди, чтобы те не могли ни на миг сомкнуть глаз и отдохнуть. Если же они начинали клевать носом, им плескали в лицо ведра воды или, держа над их головами котлы, били в них с таким беспрерывным грохотом, что эти несчастные теряли рассудок. Если они находили больных, мужчин или женщин, лежавших в постели с горячкой или иными недугами, то бывали настолько жестоки, что били тревогу в двенадцать барабанов у их постелей целую неделю без перерыва, пока те не обещали переменить веру. В иных местах они привязывали отцов и мужей к столбикам кроватей и насиловали их жен и дочерей на их глазах. А в других местах насилие над женщинами публично и повсеместно дозволялось на протяжении многих часов подряд. Другим вырывали ногти на руках и на ногах, что не могло не причинять нестерпимой боли».

§ 35. — Галеры составляли еще один способ угнетения. Там содержалось огромное число протестантов, среди которых были и такие, как Маролль и Лефевр, люди высочайшего положения и дарований; они питались отвратительной пищей и многие годы работали в цепях. Узники нередко умирали от страданий. Когда они не угождали своим надсмотрщикам или пренебрегали каким-либо из гонительских предписаний, их подвергали бичеванию. Пятьдесят или шестьдесят ударов считались достаточно суровым наказанием для преступников Франции, людей, известных всякого рода распутством; но для кротких и святых угодников Божиих не годилось ничто меньшее ста или ста пятидесяти. Их считали в тысячу раз худшими, чем наихудшие злодеи.

Поразительная черта гонений папства состоит в том, что чем святее и больше подобны Христу ее жертвы, тем ужаснее была суровость их страданий; ее война велась не против нечестия, а против ереси, и она охотно мирилась с самой грубой безнравственностью, лишь бы не иметь причин жаловаться на отвержение ее символа веры.

Это согласуется с ее подлинной природой. Папство есть антихрист, и естественно предположить, что чем ближе люди подходят к образу Христа, тем яростнее будет ее ненависть и тем горше ее преследование. Отсюда неугасимая вражда Рима к таким святым мужам, как Уиклиф, Гус и Иероним, Роджерс, Латимер и Ридли, Лефевр, Маролль и Мору. Чтобы подтвердить это утверждение, мы приведем одну-две выдержки из писем трех последних названных жертв отмены Нантского эдикта, написанных в те дни, когда они терпели жестокие истязания от папского антихриста.

§ 36. — Лефевр, пишущий из зловонного подземелья, говорит: «Ничто не может превзойти жестокость обращения, которое я претерпеваю. Чем слабее я становлюсь, тем сильнее они стараются усугубить бедствия тюрьмы. Уже несколько недель никого не допускают в мою темницу; и если можно было найти место, где воздух был заражен больше, чем в другом, меня помещали именно там. И все же любовь к истине торжествует в моей душе; ибо Бог, Который знает мое сердце и чистоту моих побуждений, поддерживает меня Своей благодатью. Он борется против меня, но Он также борется и за меня. Мое оружие слезы и молитвы. … Место очень темное и сырое. Воздух зловонен и дурно пахнет. Все гниет и покрывается плесенью. Колодцы и водоемы находятся надо мной. Огня я здесь никогда не видел, кроме пламени свечи. … Вы будете сочувствовать мне в этом бедствии, — сказал он дорогому родственнику, которому описывал свое печальное положение, — но подумайте о вечной славе, которая за этим последует. Смерть ничто. Христос победил для меня врага; и когда настанет надлежащий час, Господь даст мне силы сорвать маску, которую в великих скорбях носит этот последний враг».

«… Далек от меня ропот. Я непрестанно молю Его, чтобы Он явил милость не только к тем, кто страдает, но и к тем, кто является причиной наших страданий. Тот, Кто повелел нам любить врагов наших, производит в наших сердцах любовь, которую Он повелел. Мир давно считает нас шатающимися стенами; но он не видит всемогущей руки, которой мы поддерживаемся».

§ 37. — Маролль, пастор, известный глубоким благочестием и обширными научными познаниями, пишет жене после того, как его перевели с галеры в темницу: «Когда меня вынули с галеры и привели сюда, перемена показалась мне поначалу весьма приятной. Мой слух более не оскорблялся ужасными и богохульными звуками, которыми беспрестанно оглашаются те места. Я мог в любое время воспевать хвалу Богу и повергаться ниц пред Ним так часто, как мне угодно. Кроме того, я был освобожден от тягостной цепи, которая была для меня гораздо мучительнее той, тридцатифунтовой, которую вы видели на мне». Затем он переходит к рассказу об искушении, в которое ему было попущено впасть, — недоверии к Богу из страха потерять рассудок и боязни, что он приближается к умопомешательству.

«Наконец, — говорит он, — после многих молитв, вздохов и слез Бог моего избавления услышал мои прошения, повелел совершенному затишью воцариться и рассеял все те видения, которые так смущали мою душу. После того как Господь избавил меня от столь тяжкого испытания, не сомневайся никогда, дорогая жена, что Он избавит меня и от всех прочих. Поэтому не тревожься более обо мне. Надейся всегда на благость Божию, и надежда твоя не будет напрасной. Я не должен, по моему разумению, обойти молчанием одно существенное обстоятельство, служащее ко славе Божией. Время столь великого искушения было, по моему мнению, подходящим для того, чтобы Древний Змий постарался ввергнуть меня в мятеж и неверие; но Бог всегда держал его в столь глубоком молчании, что он ни разу не попытался смутить меня каким-либо из своих губительных советов, и я ни разу не ощутил ни малейшего поползновения к возмущению. С тех скорбных дней Бог непрестанно исполняет мое сердце радостью. Я стяжаю душу мою в терпении. Он делает так, что дни моей скорби проходят быстро. Едва я начинаю их, как уже вижу себя у конца. Хлебом и водой скорби Он постоянно доставляет мне самые сладостные трапезы». Это было его последнее письмо. Он предал свой дух в руки Небесного Отца 17 июня 1692 года.

§ 38. — Следующий пример страждущего благочестия, из которого я приведу цитату, принадлежит человеку, писавшему из среды рабства, страданий и ужасов галер. Так говорит Пьер Мору, упомянув о жестоких ударах плети, которые он был принужден сносить, от двадцати до сорока за раз, и притом неоднократно повторяемых в течение нескольких дней подряд: «Но должен сказать вам, что хотя эти удары болезненны, радость страдания за Христа облегчает каждую рану; и когда после того, как мы пострадали за Него, утешения Христовы изобилуют в нас Духом Святым, Утешителем, они суть небесный бальзам, который врачует все наши скорби и даже сообщает нашим душам столь совершенное здравие, что мы можем презирать все прочее. Словом, когда мы принадлежим Богу, ничто не может исторгнуть нас из руки Его. … Если днем мое тело подвергалось пыткам, то душа моя и днем и ночью несказанно радовалась о Боге, Спасителе моем. Особенно в это время душа моя питалась сокровенной манной, и я вкушал ту радость, которой мир не знает; и ежедневно, подобно святым апостолам, сердце мое прыгало от радости, что я удостоился пострадать за моего Спасителя, Который изливал в мою душу такие утешения, что я исполнялся святого восторга и как бы выходил из самого себя. … Но это время покоя было недолгим; ибо вскоре после того галеру снабдили веслами, чтобы упражнять новоприбывших; и тогда эти неумолимые ненавистники нашей благословенной религии воспользовались случаем бить меня так часто, как им заблагорассудится, говоря, что в моей власти избежать этих мучений. Но когда они так говорили, мой Спаситель открывал моей душе те муки, которые Он претерпел, чтобы купить мое спасение, и что мне подобает так страдать с Ним. После этого нам приказали выйти в море, и чрезмерный труд гребли и получаемые мною удары нередко подводили меня к краю могилы. Всякий раз, когда капеллан видел, что я изнемогаю от усталости, он осаждал меня искушениями; но душа моя держала путь к небесному берегу, и он ничего не добился от моих ответов. … В каждом плавании находилось много людей, чьей величайшей забавой было видеть, как меня беспрестанно бьют, но особенно усердствовал капитанский эконом, который называл это раскрашиванием спины Кальвина и с издевкой спрашивал, дает ли Кальвин мне силы работать после столь прекрасной обработки; а когда он хотел, чтобы битье повторили, то спрашивал, не следует ли Кальвину получить свою долю еще раз. Когда он видел, как я день ото дня изнемогаю от жестокостей и усталости, его счастью не было предела. Офицеры, которые стремились угодить ему, прибегали к этой бесчеловечной потехе ради его развлечения, и во время нее его неизменно сотрясал хохот. Когда он видел, как я поднимаю глаза к небу, он говорил: „Бог не слышит кальвинистов, когда они молятся. Они должны терпеть свои пытки до смерти или переменить религию“. … Словом, мой дорогой брат, не было ни одного дня, когда мы были в море и трудились у весла, чтобы я не был доведен до состояния умирающего. Бедные несчастные существа, находившиеся рядом со мной, делали все, что было в их силах, чтобы помочь мне и заставить меня принять хоть немного пищи. Но в глубине бедствия, которое едва могла вынести природа, мой Бог не оставил меня без поддержки. Вскоре все будет кончено, и я забуду все свои скорби в радости быть вовеки с Господом. Поистине, когда меня оставляли в покое хоть ненадолго и я мог размышлять над словами вечной жизни, я был совершенно счастлив; и когда я смотрел на свое израненное тело, я говорил: вот славные знаки, которые святой Павел радовался носить на своем теле. После каждого плавания я заболевал; и тогда, будучи свободен от тяжелого труда и страха ударов, я мог в тишине размышлять и возносить благодарение Богу за то, что Он поддерживал меня Своею благостью и укреплял меня Своим благим Духом». Вот вера и терпение святых. Можно ли представить себе страдание, перенесенное во имя более святого дела или в духе, более подобном Христову?

§ 39. — Было бы нескончаемым трудом перечислять все изобретения папистской изощренности, направленные на то, чтобы мучить и изнурять этих святых Всевышнего. Об одном из них, которое нельзя было придумать нигде, кроме бездны и сердца дьявола, следует упомянуть. 23 января 1685 года у одной женщины вырвали из рук грудного младенца и поместили его в соседнюю комнату, отделенную от ее комнаты лишь несколькими досками. Эти воплощенные дьяволы не позволяли бедной матери подойти к своему ребенку, если только она не отречется от своей религии и не станет римской католичкой. Ее дитя плачет, и она плачет; ее утроба скорбит над бедным несчастным младенцем; но страх Божий и страх погубить свою душу удерживают ее от отступничества.

Так она терпит двойное мученичество: одно в собственном лице, другое в лице своего милого младенца, который умирает у нее на слуху от плача и голода на глазах у несчастной матери. Сердце сжимается при мысли о таких злодеяниях. Человеческий язык не в силах описать страдания этих угнетенных жертв папистской жестокости. Лишь Дух Божий может обозначить их ужасные черты, и Он делает это, когда говорит об «изнурении святых Всевышнего», и об антихристе, «упоенном кровью святых», и о крови их, вопиющей из-под жертвенника: «И воскликнули они громким голосом, говоря, Как долго, О Господь, святой и истинный, не судишь и не мстишь за кровь нашу тем, кто живет на земле?» — и когда говорит о подобных им достойных мужах как о людях, которые «Они были побиваемы камнями, перепиливаемы, искушаемы, убиваемы мечом: скитались в овечьих кожах и козьих кожах; терпя лишения, скорби, мучения; (Которых мир не был достоин:) скитались по пустыням, и горам, и логовам и пещерам земли.».*

Лоример, «Протестантская церковь Франции», гл. IV.

§ 40. — Пусть читатель внимательно рассмотрит приведенные выше волнующие и достоверные примеры страданий за Христа, а затем пусть прочтет следующие слова папы Иннокентия XI в похвалу папистскому фанатику, по приказу которого эти страдания были причинены. Этот понтифик написал королю Людовику особое письмо, в котором в самых горячих и пылких выражениях прямо благодарил его за услугу, оказанную Церкви этим гонительским эдиктом против еретиков Франции. Папа просит его считать это письмо особым свидетельством его заслуг и заканчивает его такими словами: «Католическая Церковь, несомненно, запишет в своих священных анналах столь благочестивое по отношению к ней деяние и будет прославлять ваше имя непрестанными хвалами; но прежде всего вы можете быть вполне уверены, что получите щедрое воздаяние от божественной благости за это превосходнейшее предприятие, и можете не сомневаться, что мы никогда не перестанем возносить к этой божественной благости самые горячие молитвы для этой цели и намерения».

Таким образом очевидно не только то, что признанный глава отступнической Римской церкви одобрял ужасные варварства, учиненные над французскими протестантами, но и то, что он считал их виновника оказавшим этой церкви особую милость и тем самым заслужившим ее неизгладимую благодарность и сердечнейшую признательность.

Книга 9. Папство в дряхлости

От отмены Нантского эдикта, 1685 г., до наших дней, 1845 г.

Глава 1. Иезуиты. Их миссии. Их упразднение, возрождение и нынешнее положение

§ 1. — Восемнадцатый век отмечен главным образом событиями, связанными с историей и деятельностью того коварного и опасного ордена, который составляют иезуиты: их миссионерскими усилиями распространить господство папства в Китае и других восточных странах и спорами, вызванными их обыкновением смешивать языческие обряды с христианскими; их долгой и ожесточенной борьбой с соперничающей сектой янсенистов; их изгнанием из различных королевств Европы и, наконец, упразднением ордена папой Климентом XIV в 1773 году.

Прежде чем описывать спор, разгоревшийся в этом столетии вокруг миссионерской деятельности иезуитов в Китае, необходимо вкратце напомнить, как эти миссии возникли. Миссионерские труды иезуитов начались сразу после основания ордена, в 1541 году. Франциск Ксаверий, человек, по-видимому, горячего благочестия, чуждый тем уловкам и мирскому расчету, которыми позднее прославился его орден, и заслуживший своим рвением и успехом имя «апостола индийцев», отплыл в Индию, где обратил в римскую веру тысячи людей. В 1549 году он посетил Японию и заложил там основание одной из ветвей римской церкви, которая, как говорят, в последующие годы насчитывала двести или триста тысяч членов.

Из Японии Ксаверий с ревностью и самоотверженностью, достойными более чистой веры, отплыл в Китай, но умер в 1552 году, уже в виду этой многолюдной империи. После его смерти в Китай проник Маттео Риччи; он снискал расположение знати и императора своими познаниями в математике и сумел насадить римскую веру в Пекине, столице, где и умер в 1610 году. Другие иезуитские миссионеры с течением времени распространили духовную власть папы и своего ордена на Малабар, Абиссинию и другие страны, и особенно на Южную Америку, где им удалось подчинить своей власти целые народы индейцев.

В 1622 году папа Григорий XV учредил в Риме Конгрегацию по распространению веры (De Propaganda Fide) — собрание кардиналов, священников и прочих лиц, особая обязанность которых состоит в том, чтобы изыскивать средства для распространения римской веры по всему миру; в 1627 году была основана Коллегия De Propaganda Fide, где юноши всех народов воспитываются как римские миссионеры; а в 1663 году во Франции возникло родственное учреждение, названное «Конгрегацией священников иностранных миссий». Из этих заведений были разосланы сотни иезуитов, чтобы подчинить народы мира послушанию папе.

§ 2. — Для достижения этой цели иезуиты рано усвоили правило, что цель освящает средства, и не брезговали никакими мерами, чтобы заманить людей к номинальному исповеданию христианства. Как сказал один красноречивый ныне здравствующий писатель: «Девиз и эмблема, помещенные в одной из ранних историй ордена, хорошо подтверждались их поведением. Эмблемой было зеркало, а надписью — „Omnia omnibus“, „Всем для всех“. Но то, что у Павла было христианской благожелательностью, опиравшейся на непреклонный принцип, и то, что у самого Лойолы было, вероятно, мудростью, лишь слегка окрашенной непозволительным расчетом, стало у некоторых его учеников самой распущенной казуистикой, хамелеоном меняющей свои оттенки в зависимости от всякой перемены выгоды или моды.

Евангелие следует излагать, не оскорбляя без нужды предрассудков и обычаев язычников, но самого Евангелия никогда нельзя искажать или прикрывать; и служитель его никогда не должен унижаться до уступок, греховных по самому своему существу. Иезуит ошибся в этом или забыл об этом. С самых ранних времен орден славился искусством, с каким его члены старались приноровиться сами и приноровить свою религию ко вкусам народа, который они хотели обратить. Риччи, вступив в Китай, нашел там бонз, жрецов этого народа, и, чтобы снискать уважение, он и его товарищи приняли облачение и одежду бонз. Но недолгое знакомство со страной показало ему, что все сословие жрецов в Китае презираемо и что, надев их одеяние, он лишь навлекал на себя бесполезную ненависть.

Поэтому он вновь отказался от него и принял одежду ученых мужей. В Индии некоторые из иезуитов облеклись в брахманские одежды, а другие переняли омерзительные обычаи факира и йога, отшельников и кающихся магометанского и индусского суеверия. Шварц встретил католического миссионера, одетого на манер языческих жрецов, в их желтой мантии, перед которым, как перед ними, били в барабан. Казалось бы, при таком образе действий следующим их шагом должно было стать создание христианского Джаггернаута, или устройство христианского сати, где вдова сгорала бы по обрядам римского требника, или организация шайки романистских тхагов, которые душили бы во имя девы, как их индусские собратья — во славу Кали.

В Южной Америке один из ревностных отцов-иезуитов, узнав, что пайерне, как называли колдунов и жрецов племени, имели обыкновение плясать и петь, преподавая свое религиозное учение, переложил свои проповеди в стихи и скопировал движения этих языческих жрецов, чтобы склонить дикаря на свою сторону теми формами, к которым тот привык. В Китае, в свою очередь, они нашли повсеместно распространенное поклонение умершим предкам. Не сумев искоренить этот обычай, они принялись узаконивать его. Они даже допустили, чтобы воздавалось поклонение Конфуцию, безбожному философу Китая, при условии, что их новообращенные, принося это поклонение, будут скрывать на алтаре распятие, к которому втайне и должно быть направлено их благоговение. Найдя, что поклонение распятому Спасителю непопулярно у этого самодовольного народа, они, по обвинению собственных братьев-романистов, умолчали в своих проповедях о тайне креста и проповедовали Христа прославленного, но не Христа в Его уничижении, в Его муках и смерти. Более дерзкого поступка мудрость мира сего совершала редко, когда бралась изменять и украшать Евангелие распятого Назарянина»*.

См. содержательную и ученую статью «Иезуиты как миссионерский орден», принадлежащую перу преп. Уильяма Р. Уильямса, д-ра богословия, в «Кристиан Ревью» за июнь 1841 г.

Около начала восемнадцатого столетия в римской церкви встал вопрос, является ли это смешение язычества с христианством в миссионерской деятельности иезуитов законным способом умножения числа новообращенных. В 1704 году папа Климент XI решил его против иезуитов, и китайским новообращенным торжественным эдиктом было запрещено впредь совершать идолопоклоннические обряды их народа наряду с их исповеданием христианского богослужения. Однако этот эдикт так не понравился иезуитским миссионерам, что тот же папа, опасаясь последствий раздражения столь могущественного ордена, счел благоразумным несколько лет спустя издать другой эдикт, который на деле сводил на нет постановления прежнего. Этот последний указ, датированный 1715 годом, разрешал упомянутые языческие обряды при условии, что они будут рассматриваться не как религиозные, а как гражданские установления†. Это различие могло успокоить совесть папы, дозволившего таким образом обряды язычества, но не имело ни малейшего значения для чувств китайского богомольца, который в одном и том же акте благоговения соединял поклонение Конфуцию и Христу.

Бауэр, «Жизнеописания пап», т. VII, с. 494; Мосгейм, VI, 3.

§ 3. — Самыми стойкими и умелыми противниками иезуитов и их способов обращения язычников были янсенисты, наиболее заметные и известные из них. Они получили свое имя от Корнелия Янсения, знаменитого римско-католического епископа, который около середины семнадцатого века издал сочинение под названием «Августин», защищавшее учение африканского епископа о природной порочности человека и о природе того божественного воздействия, которым одним только и может быть исцелена эта порочность. Учение этой книги было чересчур евангельским для иезуитов, и они выступили против нее изо всех сил. Благодаря влиянию иезуитов книга была сначала запрещена инквизицией, а затем осуждена папой, и таким образом между этими соперничавшими сектами римской церкви вспыхнула жестокая и ожесточенная распря, длившаяся более века.

Некоторое время иезуиты, казалось, торжествовали во Франции, но «Письма к провинциалу» благочестивого и ученого Паскаля нанесли им удар, от которого они не оправились и никогда не оправятся. В этом знаменитом сочинении бесчисленными цитатами из их собственных признанных писателей, в стиле неподражаемого остроумия, красоты и красноречия, было показано, что иезуитство совершенно разрушительно для всех истинных начал — равно нравственности, религии и гражданского правления, и это подтверждается всей историей этого коварного и вредоносного ордена в каждой стране, где ему удалось утвердиться.

Дело янсенистов приобрело еще больший вес несколько лет спустя, когда в 1687 году были изданы «Нравственные размышления о Новом Завете» отца Кенеля. Квинтэссенция янсенизма была изящно и искусно смешана с этими примечаниями и таким образом предстала перед читателем в самом привлекательном виде. Иезуиты встревожились успехом книги Кенеля, и особенно переменой, которую она произвела во многих в пользу евангельского и почти протестантского учения Янсения; и чтобы убрать с дороги орудие, оказавшееся столь выгодным для их противников, они склонили слабого государя, Людовика XIV, ходатайствовать об осуждении этого сочинения при римском дворе. Климент XI уважил просьбу французского монарха, потому что видел в ней просьбу иезуитов, и в 1713 году издал знаменитую буллу «Unigenitus», в которой Новый Завет Кенеля был осужден, а сто одно содержащееся в нем положение объявлено еретическим. Среди осужденных положений были следующие три: что благодать есть действенное начало всех добрых дел; что вера есть источник всех благодатных даров христианина; и что Священное Писание должно читаться всеми.

§ 4. — Этому временному торжеству иезуитов суждено было оказаться недолгим. Европейские государи наконец прозрели относительно опасных принципов ордена, который не останавливался ни перед какими средствами, сколь бы несправедливы и вероломны они ни были, для осуществления своих преступных замыслов. Остается лишь удивляться, что они не стали подозревать этот орден раньше, ведь частью его вероучения было положение, что убивать правителей и властителей, стоящих на пути возвышения римской церкви, — заслуга.

Иезуиты давно славились покушениями на жизнь государей, о чем свидетельствуют убийство Генриха III Французского и Вильгельма, принца Оранского, а также различные неудавшиеся заговоры против королевы Елизаветы и Якова I Английского. К концу царствования Елизаветы в прокламации от 16 ноября 1602 года она заявляет, что «иезуиты питали заговоры против ее особы, подстрекали ее подданных к мятежу, побуждали иноземных государей к умыслу на ее жизнь, вмешивались во все государственные дела и своими речами и сочинениями взяли на себя право распоряжаться ее короной».

В царствование ее преемника Якова I, после провала нескольких замыслов против его жизни, иезуиты в 1605 году измыслили ужасный Пороховой заговор, чтобы взорвать короля, королевскую семью и обе палаты парламента и посадить на английский престол паписта. По благому Промыслу Божию этот страшный заговор был расстроен, а его папистские устроители изобличены и наказаны. Говоря об этом гнусном заговоре, Саути («Книга о Церкви», 435) замечает: «Гай Фокс и его сообщники действовали по тем же началам, что и глава римской церкви, когда в своей присвоенной непогрешимости он метал свои буллы против Елизаветы, чеканил медали в честь Варфоломеевской ночи и объявлял, что монах, убивший Генриха III, совершил „славный и памятный подвиг, не без особого Промысла Божия, по внушению и с помощью Его Святого Духа!“ Если у заговорщиков и возникали какие-либо угрызения совести, одобрение их духовных отцов успокаивало все сомнения; а когда один из их исповедников, иезуит Гарнет, понес казнь за свое участие в измене, пустили слух, будто на соломе, которою был устлан эшафот, его кровью чудесным образом образовался портрет страдальца; это подобие быстро размножили; гравюру с этим чудом и подобающими к ней украшениями издали в Риме; Гарнет получил за это от папы почести беатификации, а общество, к которому он принадлежал, занесло его в свои списки как мученика».

Даже гонитель Людовик XIV Французский боялся кинжала или стилета иезуитов. Когда отец Лашез, столько лет бывший иезуитским духовником Людовика и подстрекателем его гонительских мер против протестантов, почувствовал приближение собственной кончины, он настойчиво просил короля выбрать будущего духовника из числа иезуитов. По словам Сен-Симона, он просил его об этом «для его собственной безопасности», так как среди членов общества есть люди, которых не следует доводить до отчаяния, и так как, в конце концов, «дурной удар» наносится скоро и не без прецедентов. Людовик XIV, расточительный к жизням других, слишком берег собственную, чтобы пренебречь советом иезуита, и выбрал преемника Лашезу из того же могущественного и опасного ордена.*

Сен-Симон, «Мемуары», гл. 217. См. содержательную статью об иезуитах во Франции в «Норт Бритиш Ревью» за февраль 1845 г.

§ 5. — Иезуиты уже были изгнаны из Англии прокламацией Якова I в 1604 году, за год до Порохового заговора. Но лишь во второй половине восемнадцатого века остальные государи Европы пробудились к опасности терпеть в своих владениях орден людей с такими принципами; возмущенные назойливым вмешательством иезуитов в политические дела, они одни за другим изгнали их как заразу и чуму из стран, которыми правили. Из Португалии они были изгнаны в 1759 году. Тремя годами позже французский парламент объявил, что такое тело, имеющее особые законы и целиком подчиненное одному лицу, пребывающему в Риме, опасно для государства; а в 1764 году по приказу короля общество было упразднено во Франции.

Тремя годами позже их изгнали из Испании. 31 марта 1767 года коллегии и дома иезуитов в этой стране были в полночь окружены войсками; у каждой двери поставили часовых, колокола взяли под стражу, королевский указ об изгнании из Испании прочли наспех собранным членам ордена; затем, позволив им взять свои требники, немного белья и еще кое-какие необходимые вещи, их посадили в кареты и под конвоем кавалерии отправили к побережью, где они отплыли в Италию. В следующем, 1768 году король Обеих Сицилий и герцог Пармский последовали примеру Франции и Испании и упразднили орден в своих владениях.

§ 6. — Наконец буллой папы Ганганелли, то есть Климента XIV, от 21 июля 1773 года орден иезуитов был полностью упразднен, его уставы отменены, а члены освобождены от обетов.

«Их упразднение не было делом спешки. Согласно жизнеописанию этого папы, изданному в 1776 году, он четыре года обдуманно изучал историю ордена. Он перерыл архивы Пропаганды в поисках документов, относящихся к их миссиям, обвинений против них и оправданий в их защиту; желая быть справедливым в деле их осуждения, он сообщил свой бреве частным образом нескольким кардиналам и богословам, а также некоторым государям и т. д., прежде чем обнародовать его. Затем он решился на упразднение, но не без размышления о последствиях для самого себя. Он полагал, что это будет стоить ему жизни; подписывая акт, он, как сообщают, сказал: „Упразднение совершено. Я не раскаиваюсь в нем, ибо решился на него лишь после рассмотрения и взвешивания всего и потому, что счел его необходимым для Церкви. Если бы оно не было сделано, я сделал бы его сейчас; но это упразднение станет моей смертью“. На церкви св. Петра появились начальные буквы одного пасквиля, которые он истолковал так: „Святой Престол освободится в сентябре“; это сбылось в его смерти двадцать второго числа того месяца 1774 года, сопровождавшейся всеми признаками отравления. Так закончился на время орден иезуитов, и так же закончил человек, который осмелился остановить их на пути беззакония. Не будет преувеличением сказать, — замечает преп. д-р Джустиниани (с. 247), — если обратиться к истории и опыту, что никогда не существовало другого столь бесславного сословия людей».

§ 7. — Несмотря на это обдуманное осуждение иезуитов, орден был возрожден папой Пием VII вскоре после его возвращения в Рим из плена во Франции, где его удерживал Наполеон. Булла о восстановлении датирована 7 августа 1814 года, и ныне орден занят, так же усердно, как и прежде, в Англии, Швейцарии, Америке и других землях тайным подкапыванием под всякое протестантское правительство своими вкрадчивыми и хитрыми, но неослабными и настойчивыми усилиями умножить влияние ордена, распространять догматы и расширять господство Рима. Для любого правительства, где иезуитам позволено осуществлять свои преступные замыслы, достаточным доказательством опасного характера ордена послужит торжественная присяга, которую приносит каждый член при вступлении в Общество; мы присоединяем ее к этому краткому очерку об иезуитах.

Присяга иезуитов. — «Я, А. Б., ныне в присутствии Всемогущего Бога, блаженной Девы Марии, блаженного архангела Михаила, блаженного св. Иоанна Крестителя, святых апостолов Петра и Павла, святых и священного воинства небесного, а также перед тобою, мой духовный отец, заявляю от всего сердца, без мысленных оговорок, что папа Григорий есть наместник Христа и верховный глава и единственный истинный глава вселенской церкви на земле; что в силу ключей вязать и решить, данных Его Святейшеству Иисусом Христом, он имеет власть НИЗЛАГАТЬ ЕРЕТИЧЕСКИХ КОРОЛЕЙ, ГОСУДАРЕЙ, ГОСУДАРСТВА, СОДРУЖЕСТВА И ПРАВИТЕЛЬСТВА, ВСЕ КОТОРЫЕ НЕЗАКОННЫ БЕЗ ЕГО СВЯЩЕННОГО УТВЕРЖДЕНИЯ, И ЧТО ИХ МОЖНО БЕЗОПАСНО УНИЧТОЖАТЬ; а потому по мере всех моих сил я буду защищать это учение, а также права и обычаи Его Святейшества против всех захватчиков еретической или протестантской власти, какова бы она ни была, особенно против нынешней мнимой власти и церкви в Англии и всех их приверженцев, поскольку они суть захватчики и еретики, противящиеся священной матери-церкви Рима.

Я ОТРЕКАЮСЬ И ОТКАЗЫВАЮСЬ ОТ ВСЯКОЙ ВЕРНОСТИ, ЯКОБЫ ДОЛЖНОЙ КАКОМУ-ЛИБО ЕРЕТИЧЕСКОМУ КОРОЛЮ, ГОСУДАРЮ ИЛИ ГОСУДАРСТВУ, НАЗЫВАЮЩИМСЯ ПРОТЕСТАНТСКИМИ, И ОТ ПОВИНОВЕНИЯ КОМУ-ЛИБО ИЗ ИХ низших магистратов или чиновников. Я далее заявляю, что учение англиканской церкви, кальвинистов, гугенотов и прочих протестантов проклято и что будут прокляты те, кто не оставит его. Я далее заявляю, что буду помогать, содействовать и советовать всем или любому из агентов Его Святейшества, где бы я ни находился, и приложу все усилия, чтобы искоренить учение еретиков-протестантов и уничтожить всю их мнимую власть, законную или иную. Я далее обещаю и заявляю, что, хотя мне и дозволено принимать любую еретическую религию ради распространения интересов матери-церкви, я буду хранить в тайне и скрытности все советы ее агентов, как они мне их доверят, и не буду разглашать их ни прямо, ни косвенно, ни словом, ни письменно, ни какими-либо обстоятельствами, но буду исполнять все, что будет мне предложено, поручено или открыто тобою, мой духовный отец, или кем-либо из этого собрания.

Все это я, А. Б., клянусь благословенной Троицей и благословенным таинством, которое сейчас приму, исполнять и со своей стороны нерушимо соблюдать; и призываю все небесное и славное воинство небес в свидетели моих подлинных намерений соблюдать эту мою присягу. В подтверждение сего я принимаю это пресвятое и благословенное таинство евхаристии и свидетельствую то же далее своей рукой и печатью перед лицом этого святого собрания».

Глава 2. Гонительский и нетерпимый дух папства в XVIII и XIX веках

§ 8. — После жестокого эдикта папистского короля Людовика XIV в 1685 году, бывшего причиной страшных страданий, описанных в предыдущей главе, оставшиеся годы семнадцатого и несколько лет восемнадцатого столетия во Франции прошли в попытках подавить восстания, вспыхнувшие в некоторых частях королевства среди тех, кто объединился для защиты своих религиозных свобод. Множество гугенотов, вопреки указу, запрещавшему им покидать страну, обманули бдительность стражи и бежали в Голландию, Англию, Америку и другие страны, где могли свободно поклоняться Богу.

Бежавшие в большинстве своем были ремесленниками и унесли свои полезные искусства и промыслы в страны, которые таким образом обогатились их бегством. Земледелец не мог унести с собой ни скота, ни полей, ни виноградников, ни смоковниц и потому в некоторых случаях был вынужден гнетом сражаться за религиозную свободу на родной земле. Волнующий рассказ о долгой борьбе жителей Севенн в Лангедоке за религиозную свободу и о страшных зверствах их папистских гонителей и победителей оставил один из самых известных их предводителей, г-н Кавалье, чьи мемуары были изданы в Лондоне в 1726 году. В этой борьбе паписты не давали гугенотам, которых теперь обычно называли камизарами, никакой пощады, и сотни мужчин, женщин и детей, жителей целых городов, были хладнокровно перебиты.

§ 9. — В 1705 году, через несколько месяцев после того, как камизары, по-видимому, были совершенно сокрушены, некоторые из еще остававшихся в живых вождей тайно собрались в доме г-на Боэтона между Нимом и Монпелье, чтобы обсудить новую попытку вырвать у правительства религиозную свободу. Замысел был раскрыт; Боэтон был схвачен и приговорен к ужасной смерти — быть заживо колесованным. Эту жестокую смерть он принял с мужеством, достойным первых мучеников, и она показала, что дух, одушевлявший Гуса, Латимера и Ридли, не угас в начале восемнадцатого столетия. Когда его вели на казнь, он не переставал возвышать голос над барабанным боем, увещевая зрителей, и особенно тех, кого видел заливающимися слезами, «пребывать твердыми в общении Иисуса Христа». Двое священников, сопровождавших его, неотступно докучали ему и предлагали помилование от имени короля, если он отречется от своей религии и раскается в своих проступках; он же, как видели, возводил глаза к небу, словно молился о силе противостоять внушениям этих духовных лиц, которых считал ангелами тьмы, посланными соблазнить его, и о мужестве выдержать натиск смерти, как верный воин, сражающийся за дело Божие.

Один из его друзей, случайно оказавшийся на улице и заметивший, что Боэтон приближается, был так глубоко потрясен этим трогательным зрелищем, что поспешно, в слезах, вошел в лавку, лишь бы не встретиться с ним. Боэтон, увидев это, попросил позволения сказать другу слово. Позволение было дано, и он попросил вызвать друга. «Как! — сказал он. — Ты избегаешь меня оттого, что видишь меня в ливрее Христовой? Зачем тебе плакать, когда Он оказывает мне милость призвать меня к Себе и дозволяет запечатлеть защиту Его дела моей кровью?» Рыдания не давали другу вымолвить слово; он уже готов был обнять Боэтона, но стражники велели узнику идти дальше. Едва завидев помост, воздвигнутый на эспланаде, Боэтон воскликнул: «Мужайся, душа моя! Я вижу место твоего торжества. Скоро, освобожденная от мучительных уз, ты будешь на небесах!»

Без ропота он подчинился пыткам, приготовленным для него. Кости его ног, бедер и рук были переломаны ударами палача, и в этом жалком, искалеченном состоянии его оставили привязанным к пыточному колесу, с поникшей головой, на целых пять часов; он провел их в пении гимнов, в горячих молитвах к Богу и в увещаниях тем, кто подходил послушать. Мучители увидели по слезам зрителей и по громким похвалам стойкости страдающего мученика, что это зрелище не только не внушает протестантам страха, но лишь укрепляет их в вере, и палачу было приказано завершить свою работу ударом милосердия (coup de grâce). Когда он уже собирался это сделать, один из стражников на помосте воскликнул, в истинном духе папства, что этого гугенота следует оставить умирать на колесе, раз он не желает отречься от своих заблуждений. Боэтон ответил жестокому негодяю: «Ты думаешь, друг мой, что мне больно; так оно и есть; но знай, что Тот, Кто со мной и за Кого я страдаю, дает мне силы переносить мои страдания с радостью».

Палач подошел, чтобы завершить дело. Боэтон сделал последнее усилие: несмотря на ужасное состояние, до которого он был доведен, он поднял голову и, возвысив голос над барабанами, которые не умолкали ни на миг во все время казни, среди войск, выстроенных в боевом порядке вокруг помоста, торжественно произнес свои последние слова: «Дражайшие братья мои, пусть моя смерть послужит вам примером, чтобы вы хранили чистоту Евангелия, и будьте верными свидетелями того, как я умираю в религии Иисуса Христа и Его святых апостолов», — и тотчас испустил дух.

§ 10. — Подсчитано, что гонительский дух Людовика XIV стоил жизни не менее чем трехстам тысячам протестантов за время его царствования. После его смерти в 1714 году французские протестанты получили временную передышку в своих страданиях, хотя эдикты против них остались неизменными, и они по-прежнему подвергались всяческим притеснениям со стороны своих врагов. Одним из самых тяжелых было то, что их браки считались незаконными, поскольку не были совершены папским священником. Дети от таких браков в глазах закона считались незаконнорожденными, а родителей священники выставляли живущими в сожительстве. Имущество, оставленное таким детям, во многих случаях передавалось ближайшему родственнику-паписту, а в других случаях конфисковывалось в пользу короны.

Между тем папское духовенство громко требовало буквального исполнения законов против еретиков. Епископ Алеса в ответ на письмо одного должностного лица, сторонника терпимости, писал: «Магистраты ослабили строгость указов и тем самым породили все те беды, на которые жалуется государство». Другой папский прелат, епископ Ажена, услышав слух о том, что терпимый Нантский эдикт будет восстановлен, написал брошюру, в которой восхвалял благочестие Людовика XIV за отмену этого указа и за преследование еретиков и выражал надежду, что его преемник никогда не уничтожит благородное деяние своего предшественника.

См. Браунинг, «История гугенотов», гл. LXVI.

§ 11. — Около 1745 года прежние жестокости возобновились, и всех гугенотских пасторов, попадавших в руки правительства, предавали лютой смерти. Арест г-на Дезюба, молодого пастора, в декабре 1745 года стал причиной в высшей степени жестокой и бессмысленной гибели людей. Часть его паствы собралась без оружия, чтобы умолять об освобождении любимого пастора, и по ним дважды дали залп из мушкетов, в результате чего было убито более сорока человек. Молодой пастор обрел венец мученичества 1 февраля 1746 года. Среди павших жертвами этого жестокого гонения были почтенный старец восьмидесяти лет, осужденный к повешению за проповедь, который шел к виселице, повторяя пятидесятый псалом, и юный пастор по имени Бенезе, чье терпение, мужество и радость в час мученической кончины, в январе 1752 года, были таковы, что даже палач сказал, что он «повесил не человека, а ангела».

Еще в 1762 году в Тулузе были казнены гугенотский пастор Франсуа Рошетт и три брата по фамилии Гренье, которые пытались отбить своего пастора. Старшему не было и двадцати двух лет. Они пытались освободить своего пастора из заключения и были обезглавлены возле виселицы, на которой повесили Рошетта. Им предлагали сохранить жизнь, если они отрекутся, но их твердость не избавила их от навязчивых увещаний четырех священников, которые не отступали от них до самой роковой минуты. Когда братьям время от времени подносили распятие, старший заметил: «Говорите нам о Том, Кто умер за грехи наши и воскрес для оправдания нашего, и мы готовы слушать; но не вносите сюда ваших суеверий». Рошетта заставили сойти на землю перед собором, где ему было приказано принести публичное покаяние (amende honorable); но он смело заявил о своих убеждениях, отказался просить прощения у короля, простил своих судей и до последней минуты являл стойкость мученика. Братья Гренье были столь же тверды. После того как двое приняли казнь, палач стал упрашивать младшего избежать их участи отречением. «Делай свое дело», — таков был ответ, который он получил, и юноша склонился под топор.

Из «Тулузских писем» (Toulousaines), серии писем, изданной в 1763 году, цит. по: Браунинг, с. 273.

§ 12. — Вскоре после этого иезуиты, неумолимые враги гугенотов, были упразднены во Франции, и пролитие еретической крови прекратилось; хотя в 1765 году папское духовенство предприняло попытку противостоять наметившейся склонности к терпимости, обратившись к королю с представлением. «Напрасно, — заявляет это сословие, — запрещено во владениях Вашего Величества всякое общественное богослужение, кроме католического. Вопреки мудрейшим законам протестанты повсюду устраивают мятежные сборища. Их проповедники проповедуют ересь и совершают Вечерю, и мы с болью видим алтарь, воздвигнутый против алтаря, и кафедру заразы, противостоящую кафедре истины. Если бы закон, отменивший Нантский эдикт, если бы Ваша декларация 1724 года соблюдались строго, мы смеем сказать, что во Франции не осталось бы ни одного кальвиниста. Подумайте о последствиях терпимости, которая по своим результатам может стать жестокой. Верните, государь, верните законам всю их силу, а религии ее блеск».

Подобные представления делались папистским духовенством против протестантских собраний еще в 1770 и 1772 годах, что служит самым убедительным доказательством того, что гонительский дух папства остался неизменным и что его священники даже в конце прошлого столетия охотно возобновили бы против французских еретиков резню, жестокости и бесчинства 1572 или 1685 года. Спустя несколько лет после этих челобитных против протестантов римско-католическое духовенство само, среди ужасов Французской революции, подверглось тем самым страданиям конфискации и изгнания, которые оно так горячо желало видеть обрушенными на его соседей-протестантов. И хотя мы всем сердцем осуждаем злодеяния безбожной шайки, которая тогда вершила судьбы несчастной Франции, и радуемся гостеприимству, оказанному в Англии и других протестантских землях изгнанному римскому духовенству (среди которого, несомненно, были и те, кто двадцатью годами раньше подписывал эти гонительские прошения), гостеприимству, столь разительно противоположному нетерпимости и жестокости этих самых священников к протестантам в их собственной стране, — тем не менее мы не можем не видеть в этих страданиях часть той карающей мести, которая не будет дремать вечно и которая, как мы узнаем из восемнадцатой главы Откровения, еще более страшно падет на гонительницу и отступницу Рим.

§ 13. — Инквизиция в Испании продолжала свое дело пыток и крови на протяжении большей части XVIII века, и еще 7 ноября 1781 года в Севилье по приговору Святой палаты была заживо сожжена женщина по обвинению в том, что она заключила договор с дьяволом. Когда Наполеон в 1808 году упразднил инквизицию в Испании, во мрачных застенках трибунала было обнаружено множество несчастных жертв, находившихся в самом плачевном состоянии; французские солдаты вернули их на свободу и в родные дома. После восстановления на престоле Фердинанда VII, католического короля Испании, он указом от 21 июля 1814 года вновь учредил инквизицию и назначил великим инквизитором епископа Альмерии, но она действовала лишь пять лет. После революции 1820 года она была окончательно упразднена кортесами.

В Папской области инквизиция существует и поныне, хотя ее действия совершаются в глубокой тайне и по возможности скрываются от общественного взора. В других странах отправление инквизиторской власти нередко поручается папским прелатам. Ныне существующий римский трибунал есть тот, который был учрежден папой Сикстом V в 1588 году и назывался «Святой римской и вселенской инквизицией». Он состоит из двенадцати кардиналов, нескольких прелатов-асессоров, нескольких монахов, называемых консультаторами, и нескольких священников и юристов, называемых квалификаторами, чье дело — готовить дела к рассмотрению. В Риме людей нередко заключают в тюрьму за то, что они не ходят на исповедь, за хранение у себя библий и протестантских книг и за другие проступки против папства.

Паписты утверждают, что римская инквизиция ныне не применяет ни пыток, ни смертной казни. Все, что мы знаем об этом предмете, сводится к тому, что наказания ее налагаются в глубочайшей тайне, что ее жертвы больше не сжигаются публично на аутодафе (auto da fé) и что их страдания в большинстве случаев известны лишь им самим, их гонителям и Богу. Время от времени какая-нибудь жертва римского зверства бежит в страну свободы и обнародует рассказ о своих мучениях, хотя иезуитские защитники Рима неизменно объявляют эти рассказы ложными, в согласии со своим хорошо известным правилом, что обман свят, а ложь дозволительна, когда она говорится на благо церкви.

§ 14. — Одним из наиболее ценных недавних повествований этого рода является рассказ молодого монаха по имени Рафаэле Чоччи, с которым варварски обращались в инквизиторской тюрьме близ Рима в 1842 году, пока он не согласился подписать отречение; бежав в Англию, он опубликовал там свой волнующий и поучительный рассказ, сочинение, несущее в себе внутренние свидетельства своей правдивости, как справедливо замечает сэр Каллинг Эрдли Смит, выдающийся протестантский джентльмен, долго живший в Риме и потому вполне способный судить об этом. Не более двух лет назад Римская инквизиция издала суровый декрет против евреев Анконы, датированный канцелярией Святой палаты 24 июня 1843 года.

После того как Рафаэле заманили в руки его гонителей-инквизиторов, иезуиты применяли много средств, чтобы сломить его. Четыре раза в день ему приходилось выслушивать длинную проповедь против учений протестантизма. На все вопросы, с которыми он обращался к иезуитам, один отвечал: «Думай об аде, сын мой!», другой: «Подумай, сын мой, как ужасна смерть грешника!», третий восклицал: «Рай! сын мой, рай!» Затем, чтобы поразить его ужасом, прибегли к фантасмагориям. В его келье поставили скелет; во время повторения страшных речей или после них, когда это могло сильнее всего подействовать на него, перед ним внезапно появлялась прозрачная картина, изображавшая подобие дня Страшного суда.

Наконец, на помощь иезуитам в покорении их упрямого воспитанника пришли также грязь и всяческие лишения. Когда они увидели, что он достаточно надломлен, ему предложили для подписи следующее заявление: «Я, Рафаэле Чоччи, монах-бенедиктинец и цистерцианец, несведущий в богословских учениях, по доброй вере и без злого умысла впавший в заблуждения протестантов, ныне просвещенный и убежденный, признаю свои заблуждения. Я отрекаюсь от них, сожалею о них и объявляю Римскую церковь единственной истинной католической и апостольской церковью. Посему обязуюсь учить и проповедовать согласно ее учению, будучи готов пролить за нее свою кровь. Наконец, прошу прощения у всех, кому мои антикатолические речи могли послужить поводом к заблуждению, и молю Бога простить мои грехи». Прочитав эти строки, Рафаэле затрепетал от негодования и тотчас воскликнул: «Убейте меня, если угодно, моя жизнь в ваших руках; но подписать эту беззаконную формулу — я не сделаю этого никогда!»

Напрасно пытаясь склонить его к исполнению своего желания, иезуит удалился в ярости. На следующий день Рафаэле предстал перед своими гонителями, которые вновь стали настаивать, чтобы он подписал заявление. Когда он отказался, отец Россини сказал: «Твои мнения непреклонны; да будет так; мы поступим с тобой по заслугам. Мятежный сын церкви, во всей полноте власти, которую она получила от Христа, ты ощутишь святую строгость ее законов. Она не может допустить, чтобы плевелы заражали почву, на которой растет доброе семя, и не может терпеть, чтобы ты оставался среди ее сынов и стал соблазном для погибели многих. Оставь же надежду покинуть это место и вернуться жить среди верных. Знай, что для тебя все кончено». «Тогда, — продолжает Рафаэле, — наступило долгое молчание; весь ужас, охватывавший меня во время моего заточения, разом обрушился на меня. Неподвижные лица иезуитов, которые в своей холодной бесчувственности казались чуждыми земле, убедили меня, что для меня и впрямь все кончено. Мужество оставило меня, и, дрожа, я приблизился к столу; судорожным движением я схватил перо и написал... мой позор!.. мое осуждение!.. Боже милосердный! О, пусть этот миг будет изглажен из моей жизни!»

Иезуиты поздравили его, и ему разрешили вернуться в монастырь Сан-Бернардо, где с того времени ему была предоставлена несколько большая свобода. Тем временем он продолжал читать Библию и все более укреплялся в решимости окончательно порвать с заблуждениями Рима и навсегда проститься с Италией и семьей. Представился случай, благоприятствовавший исполнению этого замысла. Два английских путешественника, которых Рафаэле однажды сопровождал в качестве чичероне по кругу терм Диоклетиана и которым он открыл свое положение, принял в нем живое участие. Они несколько раз возвращались, беседовали с несчастным монахом и, несомненно, наставили его относительно средств бегства из тюрьмы. И в самом деле, вскоре после этого он сел на корабль в Чивитавеккье, где перед тем получил возможность прочесть вывешенный в церкви бреве об отлучении «д. Рафаэле Чоччи, цистерцианского монаха, отступника»; и после различных мучительных затруднений, вызванных его неопытностью, он добрался до Марселя, пересек Францию и прибыл в Лондон, где его приняли с радушным гостеприимством и защитили от попыток иезуитов вновь завладеть своей добычей.

«О! — восклицает он, — если бы мои товарищи по неволе в монастырях Сан-Бернардо и Санта-Кроче-ин-Джерузалемме могли увидеть меня таким, каков я есть, в добром здравии и покое, в то время как их учат верить, что отлучение проникло в мои кости и что я угасаю, как лампада, у которой иссякает масло! Бедные юноши! Охваченные ужасом при погребальной церемонии, которую совершают по случаю отступничества любого члена Ордена, они не знают, что это лишь уловка, рассчитанная на то, чтобы изгнать из их умов всякую мысль подражать примеру беглеца и следовать по его стопам». («Рассказ Чоччи», с. 137.)

Сэр К. Э. Смит, «Романизм в Италии», с. 41; там же, с. 49, 65.

Гонительская политика Рима все еще осуществляется его священниками в разных странах, где они рассеяны, ровно в той мере, в какой им позволяют власть и влияние. Во вполне папских странах они по-прежнему открыто и без личины действуют согласно своим древним нетерпимым и гонительским принципам, хотя дух века не позволяет им, как прежде, разом приносить в жертву целые гекатомбы человеческих жертв; в полупапских землях, как во Франции и некоторых других частях континентальной Европы, где правительство терпит протестантизм, они обнаруживают тот же дух системой мелких притеснений и попытками ограничить свободу протестантской печати; а в протестантских землях, таких как Америка и Англия, чтобы вернее достичь своих целей, они стараются по мере возможности скрыть истинный облик своей церкви, а порой даже имеют наглость отрицать, что гонение есть или когда-либо было одним из ее догматов.

В первом случае волк предстает в собственной шкуре, показывая зубы и рыча ненавистью и вызовом всем противникам; во втором — с вырванными зубами, но со всей своей природной свирепостью, показывая, что, хотя зубов у него нет, он все же может ушибать и терзать своими беззубыми челюстями; а в последнем — весь покрытый шкурой ягненка, пытаясь проблеять утверждение: «Я не волк и никогда им не был», — и все же самими звуками своего голоса выдавая, что, хотя он и одет в шкуру ягненка и старается казаться невинным и безобидным, он все равно остается волком, который ждет лишь удобного случая, чтобы сбросить свою временную личину и явиться во всей своей природной свирепости.

§ 15. — Недавним примером этого неизменившегося духа романизма могут служить гонения, изгнание и ссылка в 1837 году более чем четырехсот протестантов Циллерталя в Тироле, единственно за то, что они отказались принять римско-католическую церковь.

Интересный рассказ о страданиях этих изгнанников за совесть написан д-ром Рейнвальдом из Берлина и переведен с немецкого г-ном Джоном Б. Сондерсом из Лондона.

Другим примером нетерпимости папства и его непреклонной ненависти к Библии на народном языке может служить происшествие, еще более недавнее, оскорбившее чувства американцев-протестантов, а именно публичное сожжение библий, имевшее место не далее чем 27 октября 1842 года в Шамплейне, селении в штате Нью-Йорк. Следующий рассказ об этом кощунственном бесчинстве взят из официального изложения фактов, подписанного четырьмя почтенными гражданами, назначенными для этого комитетом: «Около середины октября некий г-н Тельмон, миссионер иезуитов, с одним или несколькими помощниками прибыл в Корбо в этом городке, где находится католическая церковь, и, как они сами говорят в данном ими отчете о своем посещении, „по указанию епископа Монреальского“. По прибытии они начали многодневное собрание, которое продолжалось несколько недель, и множество католиков из этого и других городков округа посещали его день за днем. Когда собрание шло уже несколько дней и почва для этого была подготовлена, был издан приказ, требовавший от всех, у кого есть библии или Новые Заветы, принести их священнику или „положить к ногам миссионеров“. Это требование было в общем исполнено, и день за днем библии и Новые Заветы приносили; а когда набралось достаточно, их сожгли. По признанию Тельмона, как видно из показания под присягой С. Хаббелла, было несколько сожжений, но лишь одно публичное. 27 октября, как было показано на состоявшемся там общественном собрании, Тельмон, игравший заметную роль во всем происходившем, вынес из дома местного священника, находящегося близ церкви, столько библий, сколько мог унести на руках, за три раза, сложил их в кучу на открытом дворе, а затем поджег и сжег дотла. Это было сделано средь бела дня и в присутствии многих зрителей». Наглядное изображение этой сцены папской нетерпимости и кощунства см. на гравюре напротив с. 440.

В показании под присягой г-на С. Хаббелла, упомянутом выше, почтенного юриста этого места, говорится, что председатель Библейского общества вместе с г-ном Хаббеллом посетил священников и просил, чтобы библии, поскольку они были подарены благотворительными обществами, были возвращены дарителям, а не уничтожены; на что иезуит-священник, быть может, с меньшей хитростью, чем обычно свойственна его ордену, хладнокровно ответил, что «они сожгли все, что получили, и намерены сжечь все, что смогут достать».

Полный рассказ об обстоятельствах, связанных с этим гнусным деянием, см. в «Защите протестантского Священного Писания от папистских апологетов шамплейнских сжигателей библий», сочинении автора настоящей книги. Эта небольшая работа была написана в ответ папистскому священнику по фамилии Корри из Провиденса, штат Род-Айленд, который оправдывал сожжение библий предполагаемой недостоверностью протестантского перевода. Среди прочих заявлений он употребляет следующие позорные слова: «Если, таким образом, подобный перевод Библии не должен терпеться, то вопрос в том, каков наилучший и наиболее почтительный способ от него избавиться. Что до меня, то я без колебаний скажу, что самым почтительным было бы сжечь ее, чем отдавать бакалейщикам и торговцам, чтобы заворачивать в нее их товар, или обращать на еще более бесчестные цели (!!) и я едва ли думаю, что найдется человек здравого смысла, католик или протестант, который не сказал бы того же».

§ 16. — Еще более поразительный пример неизменно гонительского духа папства вплоть до наших дней еще предстоит рассказать. На португальском острове Мадейра, который почти целиком находится под властью папского духовенства, в последнее время велось жестокое гонение, главным образом вследствие успеха трудов д-ра Кэлли, благочестивого врача из Шотландии, британского подданного, проживающего на острове. Д-р Кэлли уже некоторое время имеет обыкновение читать и разъяснять Священное Писание в своем доме на пользу своей семьи и тех, кто хотел прийти. Некоторые из них убедились в заблуждениях папства и вследствие этого подвергли себя самым жестоким притеснениям и гонениям. В письме д-ра Кэлли от 4 мая 1844 года, опубликованном в лондонской «Рекорд», он говорит:

«В прошлое воскресенье двух человек, возвращавшихся от меня домой, взяли под стражу и посадили в тюрьму, где они лежат и поныне, за то, что они не преклонили колен перед гостией (освященной облаткой), когда ее проносили мимо. В понедельник по такому же обвинению был заключен в тюрьму третий. В среду несколько человек были избиты палками, а некоторых взяли за руки и за ноги, как при шествии, и внесли в церковь, и заставили преклонить колена перед образами. 2 мая одна девочка принесла мне несколько листов Нового Завета, сказав со слезами, что ее родной отец взял два листа, избил ими ее большой палкой, а затем сжег. В тот же день Мария Жоакина, жена Мануэла Алвеша, которая почти год провела в тюрьме, была приговорена к смерти». (!!!) Да, приговорена к смерти, в 1844 году, за отрицание нелепого догмата пресуществления, за отказ участвовать в идолопоклонстве поклонения облаточному идолу и (словами обвинения) за «богохульство против образов Христа и Матери Божией»; говоря прямо, за отказ воздавать тем бесчувственным колодам дерева и камня поклонение, которое подобает одному лишь Богу. То же письмо содержит копию смертного приговора, вынесенного этой бедной женщине судьей Неграу, из которого приводим следующую выдержку:

«Ввиду ответов присяжных и обсуждения дела и т. д., доказано, что обвиняемая Мария Жоакина, быть может, забыв начала святой религии, которую она восприняла в первые годы жизни и к которой все еще принадлежит, вела разговоры и споры, осуждаемые церковью, утверждая, что образам не следует воздавать почитания, отрицая действительное присутствие Христа в священной гостии (облатке) и тайну пресвятой Троицы, богохульствуя против пресвятой Девы, Матери Божией, и высказывая иные суждения против учений, принятых и исповедуемых Католической апостольской Римской церковью, излагая эти осужденные учения различным лицам и тем самым совершая преступление ереси и богохульства и т. д. […] Я приговариваю обвиняемую Марию Жоакину к смертной казни, как определено в упомянутом законе, и к уплате издержек процесса, которые она заплатит из своего имущества. Фуншал Ориентал, в публичном суде, 2 мая 1843 года. Жозе Перейра Лейте Пинта Ортегейра Неграу».

Хотя преступление папистов не стало бы ни на волос меньше, будь это обвинение справедливым, так как гонение за совесть несправедливо в любом случае, все же должно сказать об этой жертве папского гонения, на основании свидетельства д-ра Кэлли и других, что она твердо верует в учение о Троице и является «разумной, ясномыслящей христианкой, вполне готовой умереть, если на то будет воля Господа».

Паписты пока не осмелились навлечь на себя негодование всего мира исполнением этого приговора и сжечь или повесить еретика в середине девятнадцатого века. И все же сам факт, что набожная и уважаемая женщина, мать семерых детей (младшая из них была еще грудным младенцем, когда мать бросили в тюрьму), получила в 1844 году такой приговор за преступление ереси, должен пробудить весь протестантский мир, показав ему неизменно гонительский характер отступнической церкви Рима. По последним сведениям, бедная женщина все еще томилась в своей темнице. Д-р Кэлли высказывает мнение, что «ее, по всей вероятности, действительно казнят, как и вероятно было, что ее приговорят к смерти». Однако мы сомневаемся в этом. Как бы ни были рады папские священники сжечь еретика, будь у них возможность удержать известие об этом в пределах своего маленького острова, они не смеют этого сделать и не сделают, теперь, когда о их жестокости разнеслась весть по свету и пульс всего протестантского мира бьется в сострадании к этой страдающей мученице девятнадцатого века, изнывающей в одиночестве своей темницы, — к гонимой Марии Хоакине.

§ 17. — Приведенные выше примеры преследований и нетерпимости — не просто злоупотребления системой романизма и не наросты на ней: они составляют часть самой системы, и тот римский епископ, который не «преследует и не оказывает противодействия» еретикам и мятежникам против своего господина, папы, всеми силами, нарушает свою самую торжественную присягу. Это станет очевидным из следующей присяги, которую приносит каждый архиепископ и епископ и все, кто получает от папы какое-либо достоинство. Пусть читатель обратит особое внимание на предложение, напечатанное прописными буквами.

Присяга епископов на верность папе. — «Я, N., избранный епископ Церкви N., отныне буду верен и послушен святому апостолу Петру, и святой Римской церкви, и господину нашему, господину N., папе N., и его преемникам, вступающим на престол канонически. Я не буду ни советовать, ни соглашаться, ни делать ничего такого, из-за чего они могли бы лишиться жизни или члена тела, или быть схваченными, или подвергнуться какому-либо насилию, или потерпеть какую-либо обиду под каким бы то ни было предлогом. Совет, который они доверят мне сами, через своих посланцев или письмами, я не стану сознательно выдавать никому им во вред. Я буду помогать им защищать и сохранять Римское папство и владения святого Петра, с сохранением моего сана, против всех людей. Легата Апостольского Престола, при его отъезде и приезде, я буду принимать с почетом и помогать ему в его нуждах. Права, почести, привилегии и власть святой Римской церкви, господина нашего папы и упомянутых его преемников я буду стараться сохранять, защищать, умножать и возвышать. Я не буду участвовать ни в каком совете, действии или переговорах, где против упомянутого господина нашего и Римской церкви замышлялось бы что-либо во вред или ущерб их личностям, праву, чести, положению или власти; и если я узнаю, что кто бы то ни было что-либо подобное обсуждает или затевает, я воспрепятствую этому изо всех сил и как можно скорее сообщу о том нашему господину или другому лицу, через которое это дойдет до его сведения. Правила святых отцов, апостольские декреты, постановления или распоряжения, резервации, провизии и мандаты я буду соблюдать изо всех сил и заставлю соблюдать других.

Еретиков, раскольников и мятежников против упомянутого господина нашего или его вышеназванных преемников я буду изо всех сил ПРЕСЛЕДОВАТЬ И ПРОТИВОДЕЙСТВОВАТЬ ИМ. Я явлюсь на собор, когда буду призван, если меня не задержит каноническое препятствие. Каждые три года я буду лично посещать порог апостолов и давать отчет нашему господину и его упомянутым преемникам обо всем моем пастырском служении, обо всем, что так или иначе относится к состоянию моей Церкви, к дисциплине моего клира и народа и, наконец, ко спасению душ, вверенных моему попечению; и точно так же буду смиренно принимать и усердно исполнять апостольские повеления. А если меня задержит законное препятствие, я исполню все вышесказанное через особого посланца, к тому уполномоченного: члена моего капитула, или другое лицо, имеющее церковное достоинство, либо приход; а за неимением таких — через священника епархии; а за неимением кого-либо из клириков епархии — через другого священника, светского или монашествующего, испытанной честности и благочестия, полностью осведомленного обо всем вышеупомянутом.

И такое препятствие я докажу законными доказательствами, которые вышеназванный посланец передаст кардиналу-докладчику Святой Римской церкви в конгрегации священного собора. Имущество, принадлежащее моему столу, я не буду ни продавать, ни дарить, ни закладывать, ни вновь отдавать в лен, ни каким-либо образом отчуждать, даже с согласия капитула моей Церкви, не посоветовавшись с римским первосвященником. И если я совершу какое-либо отчуждение, то тем самым навлеку на себя наказания, содержащиеся в некоей конституции, изданной по этому поводу. Да поможет мне Бог и сии святые Евангелия Божии».

Подлинный латинский текст этой присяги можно найти в трактате ученого д-ра Исаака Барроу о папском верховенстве (Сочинения, издание in folio, т. I, с. 553). Барроу списал его из «Римского понтификала, изданного по распоряжению папы Климента VIII» (Антверпен, 1626 г., с. 59 и далее). Приведя присягу, д-р Барроу замечает: «Такова присяга, предписанная епископам; она заслуживает самого серьезного внимания всех, кто хочет понять, сколь жалко рабское положение духовенства в этой церкви и сколь несовместимо их обязательство перед папой с их долгом перед своим государем», — и мы можем добавить: с их верностью и подданством любому правительству, под властью которого они живут.

Помимо этого торжественного обязательства «преследовать еретиков и противодействовать им», каждый епископ и священник, присягая на символ веры папы Пия (см. с. 539), заявляет, что принимает «все преподанное, определенное и объявленное вселенскими соборами», включая, разумеется, постановления нескольких из этих соборов об искоренении еретиков, которые приводились по ходу этого труда (см. с. 302, 332, 434, 543–545). Поэтому нет ничего очевиднее того, что право преследовать еретиков и обязанность пользоваться этим правом в меру всех своих сил составляют в наше время такой же догмат веры для каждого римского прелата и священника, как учение о мессе, о чистилище или о соборовании.

§ 18. — Замечательный факт, хорошо показывающий неизменно гонительский дух папства, состоит в том, что торжественное проклятие «с колоколом, книгой и свечой» против всех еретиков ежегодно произносится папой в Риме и другими духовными лицами в других местах в Великий четверг, накануне Страстной пятницы, в годовщину распятия Спасителя. Это называется булла «In coena Domini», или «На вечере Господней». Церемонии при этом хорошо рассчитаны на то, чтобы внушать ужас суеверной толпе. Булла состоит из тридцати одного раздела, описывающего различные разряды отлученных. В качестве образца приводится один раздел, который охватывает всех протестантов.

«Во имя Бога Всемогущего, Отца, Сына и Святого Духа и властью блаженных апостолов Петра и Павла и нашей собственной мы отлучаем и предаем анафеме всех гуситов, виклифитов, лютеран, цвинглиан, кальвинистов, гугенотов, анабаптистов, тринитариев и прочих отступников от веры, а также всех иных еретиков, как бы они ни назывались и к какой бы секте ни принадлежали. А равно их приверженцев, укрывателей, покровителей и вообще всяких их защитников; и всех, кто без нашего разрешения или разрешения Апостольского Престола сознательно читает или хранит, или каким бы то ни было образом, по какой бы то ни было причине, публично или тайно, под каким бы то ни было предлогом защищает их книги, содержащие ересь или трактующие о религии; а также раскольников и тех, кто отделяется или упорно отходит от повиновения нам или ныне здравствующему римскому первосвященнику».

§ 19. — Недавний очевидец этой церемонии в Риме рассказывает, что после перечисления отлученных проклятие продолжается так:

«Да будут они отлучены и прокляты и преданы телом и душой дьяволу. Да будут они прокляты в городах, в селениях, в полях, на дорогах, на тропах, в домах, вне домов и во всех иных местах, стоя, лежа или вставая, идя, бегом, бодрствуя, во сне, за едой, за питьем и во всем прочем, что бы они ни делали. Мы отделяем их от порога церкви и от всех молитв церкви, от святой мессы, от всех таинств, часовен и алтарей, от святого хлеба и святой воды, от всех заслуг священников Божиих и людей благочестивых, от всех их индульгенций, привилегий, пожалований и льгот, которые даровали все святые отцы, римские папы; и мы всецело отдаем их во власть лукавого! И да угасим мы их душу, если они мертвы, в эту ночь в муках адского огня, как гаснет ныне эта свеча (и тогда одна из свечей гасится); и будем молить Бога, чтобы, если они живы, были выколоты их глаза, как гаснет эта свеча (тогда погасили вторую); и будем молить Бога и Богородицу, и святого Петра, и святого Павла, и святых угодников, чтобы отказали им все чувства их тела и чтобы они ничего не ощущали, как ныне угас свет этой свечи (тогда погасили третью), если только они не явятся открыто теперь же и не признают своего богохульства и покаянием, сколько в них есть сил, не принесут удовлетворения Богу, Богородице, святому Петру и почтенному сонму этой соборной церкви. И как падает этот крест, так да падут они, если не раскаются и не покажутся».

Тогда крест, на котором были укреплены погашенные свечи, дали упасть с громким стуком, и суеверная толпа закричала от страха. Эта ужасная сцена представлена золоченым оттиском на корешке тома, насколько это возможно было сделать на столь малом пространстве.

Нечестивая комедия проклятия вскоре сменяется папским благословением всем, кто верует или притворяется, что верует, в его собственный символ веры. В день Пасхи он служит мессу у главного алтаря собора св. Петра и по ее окончании произносит благословение над простертой ниц толпой на площади внизу, где многие — паломники, пришедшие издалека. (См. гравюру напротив с. 430.) Одно, однако, ясно: он проклинает некоторых из тех, кто является предметом Божиего благоволения, и благословляет других, на которых Бог гневается каждый день. В обоих случаях он говорит впустую, поскольку это касается их; но в каждом случае против него остается запись о дерзостном грехе в книге Божиего памятования.

«Дух папства», с. 115.

Глава 3. Папство неизменно. Современные документальные свидетельства его ненависти к свободе мнений, к отделению церкви от государства, к свободе печати и к Библии в переводе

§ 20. — Широко распространено убеждение, будто папство наших дней совершенно отлично от папства темных веков, когда среди мрака и суеверий мировой полночи оно царствовало как Деспот мира. Но если эту перемену к лучшему великодушно допускают некоторые вялые протестанты, которые поэтому довольствуются тем, что складывают оружие и покидают свою сторожевую башню, то самые прославленные поборники Рима решительно и безоговорочно ее отрицают. Чарльз Батлер в своей «Книге о Римско-католической церкви» говорит: «Совершенно верно, что римские католики считают учение своей церкви неизменным и что в их символе веры есть положение, согласно которому их вера, какой она была всегда, такой была она с самого начала, такова теперь и такой будет всегда».

В предыдущей главе мы уже видели, что папство осталось таким же, как в темные века, в том, что касается его существенно гонительского духа. Теперь мы перейдем к тому, чтобы на основании цитат из различных достоверных документов недавнего времени и ссылкой на состояние папства, как оно видно сегодня в папистских странах, показать, что во всех важных отношениях — в ненависти к свободе мнений и печати и к Библии на народном языке; во вражде к отделению церкви от государства; в принижающем, суеверном и пресмыкающемся идолопоклонстве; в кощунственной мнимой власти над индульгенциями и в поддельных чудесах и лживых знамениях — во всем этом папство и ныне то же самое, каким мы видели его на протяжении всего пути веков, по которому наше долгое путешествие теперь почти завершено.

§ 21. — На последнем заседании Тридентского собора по поводу некоторых учений было постановлено: «Если кто осмелится учить или мыслить („senserit“) иначе, чем гласят эти определения, да будет он анафема» (см. с. 534). Так мы видим, что папство вторгается в святилище самых сокровенных мыслей человека, и как бы последовательно он ни говорил и ни поступал, если он осмеливается лишь мыслить иначе, чем гласят ее определения, он подпадает под ее проклятие. Чтобы показать, что свобода мнений в римской церкви по-прежнему запрещена, достаточно привести один-единственный отрывок из документа, которого не станет оспаривать ни один римский католик, исходящего от самого Верховного Понтифика и не старше 15 августа 1832 г. Это знаменитое окружное послание ныне царствующего папы Григория XVI.

«Из этого оскверненного источника равнодушия проистекает то нелепое и ошибочное учение, или, вернее, бред, в пользу и в защиту „свободы совести“, к этому в высшей степени пагубному заблуждению открывает путь та полная и дикая свобода мнений, которая повсюду стремится ниспровергнуть гражданские и религиозные установления и которую бесстыдная наглость некоторых выдавала за благо для религии». * * * * «Отсюда эти перевороты в умах людей, отсюда это усугубившееся развращение юношества, отсюда это презрение народа к священному и к самым святым установлениям и законам; отсюда, одним словом, та чума, которой более всего другого надлежит страшиться в государстве, — необузданная свобода мнений».

§ 22. — Можно было ожидать, что власть, столь злобно враждебная свободе мнений, окажется столь же враждебной и отделению церкви от государства, которое всегда рассматривалось каждым просвещенным другом свободы как одна из надежнейших гарантий свободы народов. И действительно, мы находим, что папа Григорий в том же документе пользуется следующим ясным и недвусмысленным языком: «Мы не можем предвидеть и более утешительных последствий для религии и для правительства от рвения некоторых отделить церковь от государства и разорвать узы, соединяющие священство с империей. Ибо ясно, что этого союза страшатся нечестивые любители свободы лишь потому, что он всегда приносил процветание обоим».

Причина, по которой папа выступает за союз государства с церковью, особенно когда светские власти удается удержать в подчинении Риму, слишком очевидна, чтобы требовать пояснений. В следующем отрывке из буллы Григория 1844 года папа призывает своих «досточтимых братьев» предотвращать происки Христианского союза и, возбуждая подозрительность государей Италии, чтобы их подданные вместе со свободой совести не получили и политической свободы, призывает их на помощь в расстройстве этих «сектантских сговоров».

«Сверх того, досточтимые братья, — говорит он, — мы поручаем величайшую бдительность в отношении коварных мер и попыток Христианского союза тем, кто, будучи возведен в достоинство вашего чина, призван управлять итальянскими церквами или странами, которые итальянцы посещают чаще всего, особенно границами и портами, через которые путешественники въезжают в Италию. Поскольку именно эти пункты избраны сектантами для начала осуществления их замыслов, необходимо в высшей степени, чтобы епископы этих мест взаимно помогали друг другу, ревностно и верно, дабы с помощью Божией раскрыть и предотвратить их происки.

Не сомневаемся, что ваши усилия вместе с нашими будут поддержаны гражданскими властями, и особенно самыми влиятельными государями Италии, не только по причине их благосклонного отношения к католической религии, но и потому, что они ясно видят, сколь важно для них расстроить эти сектантские сговоры. В самом деле, из прошлого опыта совершенно очевидно, что нет более верного средства сделать народы непослушными своим государям, чем сделать их равнодушными к религии под маской религиозной свободы. Члены Христианского союза не скрывают этого от самих себя, хотя и заявляют, что далеки от желания вызывать беспорядки; но тем не менее они признают, что, как только будет достигнута свобода толкования, а с ней и то, что они называют свободой совести у итальянцев, последние вскоре естественным образом приобретут и ПОЛИТИЧЕСКУЮ СВОБОДУ».

Таков всегда был ужас пап, во всех странах, подвластных им, перед тем, что народ может обрести политическую свободу.

§ 23. — Из постановления четвертого заседания Тридентского собора, как и из правил конгрегации Индекса (см. выше, с. 488–499), мы видели, что законы папства властно запрещают свободу печати и назначают тяжкие наказания, где только у них есть сила их применять, всем, кто осмеливается пользоваться этой свободой. Что таково учение Рима и поныне, станет очевидным из еще одной-двух выдержек из буллы папы Григория 1832 года.

«К этому стремится та худшая и никогда не достаточно проклинаемая и ненавидимая свобода печати для распространения сочинений всякого рода, за которую так громко ратуют и которую так деятельно поддерживают некоторые».

И далее: «Нельзя здесь упускать никаких средств, — говорит Климент XIII, наш предшественник блаженной памяти, в окружном послании о запрещении дурных книг, — никаких средств нельзя здесь упускать, ибо крайность положения требует всех наших усилий, чтобы истребить роковую чуму, которая распространяется через столь многие сочинения; и не иначе можно уничтожить материалы заблуждения, как пламенем, которое пожирает порочные элементы зла. Из неусыпной заботы Святого Апостольского Престола во все века об осуждении и изъятии из рук людей подозрительных и нечестивых книг становится более чем очевидной ложность, опрометчивость и оскорбление, наносимое Апостольскому Престолу тем учением, чреватым самыми плачевными бедствиями для христианского мира, которое отстаивают некоторые, осуждая такую цензуру книг как ненужное бремя, отвергая ее как невыносимую или с позорной наглостью объявляя ее несовместимой с правами людей, или, наконец, отрицая право осуществлять такую власть, или СУЩЕСТВОВАНИЕ ее в церкви».

Вдобавок к прочим «горьким причинам беспокойства» папа Григорий переходит к упоминанию «некоторых обществ и политических собраний», в которых (horribile dictu! — страшно сказать!) «поддерживается свобода всякого рода, разжигаются перевороты в государстве и в религии и раздирается в клочья священность всякой власти».

В приведенных выше выдержках из этих знаменитых документов папы Григория, признанного главы Римско-католической церкви, нет никакой двусмысленности. Учение папства изложено без утайки. Пусть читатель помнит, что эти выдержки взяты не из документа темных веков; что они вышли не из-под пера Григория VII или Иннокентия III, а от ныне царствующего папы в девятнадцатом веке; и что в них те права, которые американцы и свободные люди всех народов ценят выше всего, — свобода мнений, совести и печати, — яростно осуждаются как «нелепые и ошибочные учения», «чреватые самыми плачевными бедствиями» и «чума, которой более всего другого надлежит страшиться в государстве»; тогда как те, кто осмеливается «осуждать такую цензуру книг как ненужное бремя», «объявлять ее несовместимой с правами людей» или отрицать «существование такой власти в церкви», обвиняются в ложности, опрометчивости и позорной наглости!!

Кто станет отрицать, что дух, проявленный в этом документе, побудил бы его автора насаждать свои отвратительные учения против друзей свободы любого рода посредством дыбы, хвороста и костра, подобно его предшественникам, в цветущие дни, когда папство было во славе, если бы только у него была к тому власть? Но, по словам доброго старого Джона Баньяна, хотя великан Папа еще жив и сидит «среди крови, костей, пепла и изуродованных тел паломников, шедших прежде этим путем», однако «по причине старости, а также многих жестоких потасовок, которые случились с ним в молодые годы, он так одряхлел и так одеревенел в суставах, что теперь может лишь сидеть у входа в свою пещеру, скаля зубы на проходящих мимо паломников и грызя ногти оттого, что не может до них добраться».

§ 24. — Что касается ненависти Рима к Библии на народном языке, то мы видели, что Тридентский собор в четвертом правиле конгрегации Индекса (с. 492) объявляет, что ее неразборчивое употребление приведет к «большему злу, чем добру». Таково учение Рима и ныне. За последние тридцать лет было издано несколько папских булл, или окружных посланий, осуждающих Библейские общества и свободное распространение Писания на народном языке. Одно издано папой Пием VII в 1816 г., одно Львом XII в 1824 г., еще одно Пием VIII в 1829 г. и два нынешним папой Григорием XVI в 1832 и 1844 гг. Достаточно будет привести краткую выдержку из послания Пия VII 1816 года и более обширные выдержки из буллы 1844 года, которая благодаря тому, что показывает нынешний характер папства, ценнее всех остальных. В письме к примасу Польши относительно Библейских обществ, датированном 26 июня 1816 г., папа Пий VII употребляет следующие выражения:

«Мы были истинно потрясены этой в высшей степени коварной уловкой (Библейскими обществами), которой подрываются самые основы религии. Мы обдумали меры, которые надлежит принять нашей понтификальной властью, чтобы, насколько возможно, исцелить и уничтожить эту заразу, это осквернение веры, столь неотвратимо опасное для душ. Долг епископа требует, чтобы вы прежде всего обличили злобность этого нечестивого замысла. Из опыта очевидно, ЧТО СВЯТОЕ ПИСАНИЕ, ПРИ РАСПРОСТРАНЕНИИ НА НАРОДНОМ ЯЗЫКЕ, ПО ДЕРЗОСТИ ЛЮДЕЙ, ПРИНЕСЛО БОЛЬШЕ ВРЕДА, ЧЕМ ПОЛЬЗЫ. Предостерегите вверенный вашему попечению народ, чтобы он не попал в сети, приготовленные для его вечной погибели» (то есть, если вам дороги ваши души, не имейте ничего общего с Библейскими обществами или с Библиями, которые они распространяют).

§ 25. — Лишь недостаток места (поскольку мы уже вышли за намеченные нами пределы) мешает нам привести целиком последнюю буллу папы Григория XVI от 8 мая 1844 г.: столь убедительно то свидетельство, которое она дает о неизменной вражде Рима к Библии. Вот самые важные ее места:

«Досточтимые братья, здравия и апостольского приветствия! Среди многих попыток, которые враги католицизма, под каким бы названием они ни выступали, ежедневно предпринимают в наш век, чтобы соблазнить истинно верных и лишить их святых наставлений веры, заметны усилия тех Библейских обществ, которые, первоначально основанные в Англии и распространившиеся по всей вселенной, повсюду трудятся над тем, чтобы рассеивать книги Священного Писания, переведенные на народный язык; предают их частному толкованию каждого, равно среди христиан и среди неверных; продолжают то, на что некогда жаловался святой Иероним, — притязая сделать священные страницы общедоступными и понятными без помощи какого-либо истолкователя людям всякого звания: самой болтливой женщине, легкомысленному старику, многоречивому придире, словом, всем, и даже, по нелепости столь же великой, сколь неслыханной, самым закоснелым неверным». Затем папа продолжает, замечая, что эти общества «заботятся лишь о том, чтобы дерзко побуждать всех к частному толкованию божественных речений, внушать презрение к божественным преданиям, которые Католическая церковь хранит по авторитету святых отцов; одним словом, заставить их отвергнуть даже авторитет самой Церкви».

Затем папа начинает превозносить тираничного и кровавого гонителя вальденсов и основателя инквизиции за его рвение против «Библий, переведенных на народный язык». «Отсюда предостережение и постановления нашего предшественника Иннокентия III блаженной памяти по поводу мирских обществ и женских собраний, которые составились в епархии Мец ради благочестия и изучения Священного Писания. Отсюда запреты, которые затем появились во Франции и Испании в XVI веке в отношении Библии на народном языке».

«Впоследствии, — добавляет он, — пришлось принять еще большие меры предосторожности, когда мнимые реформаторы Лютер и Кальвин, осмелившись множеством и неимоверным разнообразием заблуждений напасть на неизменное учение веры, не упустили ничего, чтобы соблазнить верных своими ложными толкованиями и переводами на родной язык, распространению и умножению которых тогда еще новое искусство книгопечатания способствовало особенно быстро. Поэтому в правилах, продиктованных отцами, принятых Тридентским собором и одобренных нашим предшественником Пием VII блаженной памяти, которые (правила) предпосланы списку запрещенных книг, было повсеместно постановлено, что чтение Святой Библии в переводе на народный язык не должно допускаться иначе как для тех, кому это сочтется необходимым для утверждения в вере и благочестии. Позднее, когда еретики все еще упорствовали в своих обманах, Бенедикту XIV пришлось добавить предписание, чтобы не допускалось к чтению никаких переводов, кроме одобренных Святым Престолом и снабженных примечаниями, заимствованными из сочинений святых отцов или других ученых и католических авторов.

Несмотря на это, некоторые новые сектанты школы Янсения, по примеру лютеран и кальвинистов, не побоялись порицать эти справедливые меры предосторожности Апостольского Престола, как будто чтение святых книг во все времена и для всех верных было столь полезным и столь необходимым, что никакая власть не вправе его ограничивать.

Но мы находим это дерзкое утверждение секты Янсения иссушенным строжайшими осуждениями в торжественном приговоре, который был вынесен против их учения, с согласия всего католического мира, двумя верховными первосвященниками нового времени: Климентом XI в его конституции «Unigenitus» 1713 года и Пием VI в его конституции «Auctorem fidei» 1794 года. Следовательно, еще до того, как кто-либо помышлял об учреждении Библейских обществ, постановления Церкви, которые мы привели, имели целью оградить верных от обманов еретиков, прикрывающихся благовидным предлогом, будто необходимо распространять и делать общим достоянием изучение священных книг.

«С тех пор наш предшественник Пий VII, славной памяти, видя, что козни этих обществ при его понтификате умножаются, не переставал противодействовать их усилиям: то через апостольских нунциев, то посланиями и декретами, исходившими от разных конгрегаций кардиналов Святой Церкви, то двумя папскими посланиями, обращенными к епископу Гнезненскому и архиепископу Могилевскому. После него другой из наших святых предшественников, Лев XII, осудил деятельность Библейских обществ своими окружными посланиями ко всем католическим пастырям вселенной от 5 мая 1824 г. Вскоре после этого наш непосредственный предшественник Пий VIII, блаженной памяти, подтвердил их осуждение своим окружным посланием от 24 мая 1829 г. Наконец, мы, наследующие им, несмотря на всю нашу великую недостойность, не переставали заботиться об этом предмете и особенно старались напомнить верным о нескольких правилах, последовательно установленных в отношении народных переводов священных книг».

Говоря о недавно образованном обществе, называемом Христианским союзом, папа заявляет: «Это общество напрягает все силы, чтобы с помощью людей, собранных со всех концов, ввести среди них искаженные народные Библии и тайно рассеивать их среди верных. В то же время оно намерено распространять еще худшие книги (!!), или брошюры, цель которых — вытравить из умов читателей всякое уважение к Церкви и Святому Престолу».

Сославшись с явной тревогой на то, что на итальянский язык переведены такие превосходные труды, как «История Реформации» Д'Обинье и «История Реформации в Италии» Мак-Кри, папа продолжает: «Что касается сочинений любого автора, мы напоминаем о соблюдении общих правил и декретов наших предшественников, помещенных в начале Индекса запрещенных книг; и призываем верных остерегаться не только книг, названных в Индексе, но и тех, что запрещены общими запретами.

Что же до вас самих, досточтимые братья, призванные разделять нашу заботу, то мы настоятельно поручаем вам в Господе возвещать и провозглашать в удобное время и в удобном месте вверенному вашему попечению народу эти апостольские повеления и усердно трудиться над тем, чтобы оградить верных овец от заразы Христианского союза, от тех, кто стал его пособниками, равно как и от принадлежащих к другим Библейским обществам, и от всех, кто имеет с ними какое-либо общение. Посему вам вменяется в обязанность изъять из рук верных как Библии на народном языке, напечатанные вопреки вышеупомянутым декретам верховных понтификов, так и всякую запрещенную и осужденную книгу и позаботиться о том, чтобы они узнали из вашего вразумления и благодаря вашей власти, какие пастбища спасительны, а какие вредны и смертоносны… Бдительно следите за теми, кому поручено толковать Священное Писание, чтобы они исполняли это добросовестно, сообразуясь с разумением слушателей, и чтобы они не смели ни под каким предлогом истолковывать или объяснять священные страницы вопреки преданию святых отцов и во вред служению Католической Церкви».

После дальнейших рассуждений в том же духе папа в следующих словах возобновляет осуждение Библейских обществ и подтверждает все прежние декреты против Писания на народном языке:

«Посему, посоветовавшись с некоторыми из кардиналов Святой Римской Церкви, надлежащим образом рассмотрев с ними все дело и выслушав их мнение, мы решили, досточтимые братья, обратиться к вам с настоящим посланием, которым мы вновь осуждаем Библейские общества, давно уже порицаемые нашими предшественниками, и властью верховного нашего апостольства порицаем поименно и осуждаем вышеназванное общество, именуемое Христианским союзом, образованное в прошлом году в Нью-Йорке, вместе со всяким другим обществом, которое с ним связано или впоследствии свяжется.

Пусть же все знают, сколь велик грех против Бога и Его Церкви лежит на тех, кто дерзает примыкать к какому-либо из этих обществ или каким-либо образом им содействовать. Кроме того, мы подтверждаем и возобновляем вышеприведенные декреты, изданные в прежние времена апостольской властью против издания, распространения, чтения и хранения книг Священного Писания, переведенных на народный язык».

Послание, из которого приведены столь обширные выдержки, имеет следующую надпись: «Дано в Риме, у базилики св. Петра, 8 мая 1844 г., в четырнадцатый год нашего понтификата». Подписано: Григорий XVI, верховный понтифик.

§ 26. — Приведенный выше документ примечателен. Он неопровержимо показывает, что ненависть Рима к Библии осталась неизменной и что в XIX веке он столь же решительно выступает против «издания, распространения, чтения и хранения книг Священного Писания, переведенных на народный язык», как и в XV и XVI веках, когда он сжигал еретиков, повинных в этих чудовищных преступлениях, вешая им на шею их Библии, или разорял могилу Уиклифа, первого переводчика Нового Завета на английский язык, и изливал свою ярость, обращая его истлевшие кости в пепел.

В заключительной фразе наших выдержек из буллы папа Григорий подтверждает и возобновляет различные декреты, на которые он ссылается в своем послании, в том числе, разумеется, и декрет папы Бенедикта XIV, на который он указывает и который запрещает чтение всех переводов, кроме «тех, что одобрены Святым Престолом и снабжены примечаниями, взятыми из сочинений святых отцов или других ученых католических авторов».

Среди прочих декретов, подтвержденных и одобренных в этом послании папы Григория, — постановление и правила о запрещенных книгах, принятые Тридентским собором и одобренные папой Пием VII, блаженной памяти; булла «Unigenitus» папы Климента XI 1713 г., осуждающая Новый Завет отца Кенеля; а также окружные послания, или буллы, пап Пия VII, Льва XII и Пия VIII против Библейских обществ, последовательно изданные в Риме в 1816, 1824 и 1829 гг.

Из выдержек, которые мы привели из этой буллы папы Григория, явствуют четыре факта. Во-первых, папа, а с ним, разумеется, и все истинные паписты по-прежнему противятся «распространению, чтению и хранению книг Священного Писания на народном языке». Во-вторых, предание по-прежнему почитается равным по власти богодухновенному слову Божию. В-третьих, частное толкование Писания по-прежнему безусловно запрещено, то есть романист не верит, что Библия означает то, что она говорит, но верит, что она означает то, что говорит о ней Церковь. В-четвертых, все Библии на народном языке безусловно запрещены для народа, если только они не снабжены папскими примечаниями, назначение которых, разумеется, состоит в том, чтобы убедить легковерную толпу, будто там, где Писание изображает характер и учение папского Антихриста, оно не означает того, что говорит.

Соответственно мы видим, что это правило соблюдается и в Америке, и повсюду, где господствует папство. Римские священники не смеют даже распространять Дуэйский перевод без папских примечаний из опасения, что народ мог бы узнать даже из него, если бы он был издан без примечаний и комментариев, что папа есть Антихрист, а римская церковь — великое отступничество, предсказанное в Новом Завете. Можно вполне безопасно бросить вызов римско-католическому миру: пусть он представит Дуэйскую Библию без папских примечаний. Этого сделать нельзя. Таких Библий не существует, а если бы наши Библейские общества стали их издавать, то римские священники разыскивали бы и сжигали их с таким же рвением, с каким они недавно собирали и сжигали экземпляры протестантского перевода.

§ 27. — В подтверждение этого замечания, возможно, стоит записать следующий рассказ об аутодафе над испанскими Новыми Заветами римско-католического перевода, состоявшемся несколько лет назад в Чили, в Южной Америке. Эти Новые Заветы были напечатаны Американским Библейским обществом без примечаний и комментариев, а письмо принадлежало достойному агенту этого общества и было адресовано секретарю.

«Дорогой сэр! Вскоре по моем прибытии сюда некоторые лица сообщили мне, что у них отобрали Новый Завет как запрещенную книгу и что в ближайшее воскресенье несколько экземпляров будут сожжены на городской площади. Мне сообщили также, что получены письма от самого папы, предостерегающие епископов и священников от поддельных изданий Нового Завета, печатаемых в Англии и бесплатно распространяемых в Южной Америке с целью вызвать в Церкви раздоры и ереси. Чтобы устранить подобные недоразумения, я неоднократно предъявлял духовенству для осмотра ваше издание Нового Завета, прося сравнить его с их собственными экземплярами перевода Скио, и вместе с тем предлагал отдать все имевшиеся у меня книги (у меня были одни только Новые Заветы), если будет обнаружено малейшее расхождение между ними. Так как сличение неизменно оборачивалось в нашу пользу, духовенство прибегло к старому возражению: будто все издания Библии и Нового Завета без примечаний запрещены постановлением Тридентского собора.

В воскресенье вечером, в час, назначенный для кощунственного сожжения, образовалась процессия во главе с приходским священником; она была проведена с обычной пышностью: священник на несколько мгновений преклонял колена на каждом углу площади и клал на землю большое распятие. Днем, как говорили мне несколько человек из стоявших вокруг, был разведен костер, чтобы сжечь еретические книги, высмеивающие мессу и исповедь; среди них называли и Новый Завет. Караул солдат помешал мне осмотреть книги по отдельности, но я стоял достаточно близко, чтобы увидеть, что большую часть их составляли экземпляры Нового Завета, изданные Американским Библейским обществом. Когда пламя поднялось, разгораясь все ярче, один из духовных закричал: „Viva Deos“ („Да царствует Бог“), и тотчас же этот возглас был подхвачен громкими кликами большой толпы народа. На время я забыл слова одного недавнего писателя: „Мы должны всегда помнить, что Южная Америка — страна христианская, а не языческая“. Бесчинство было публичным и, вместо того чтобы от него отказаться, его открыто защищали и говорили, что оно совершено во исполнение постановления непогрешимого собора».

Сожженные Писания были одобренного испанского перевода, сделанного с Вульгаты испанским римско-католическим епископом. Притом это были Новые Заветы, так что нельзя было сослаться и на то, что апокрифы из них исключены. Это были части их собственного, ими же признаваемого слова Божия, и только потому, что оно было на народном языке и без папских примечаний, его торжественно предали огню!!

Глава 4. Папство в его нынешнем виде. Свидетельства очевидцев. Современные благочестивые обманы и мнимые чудеса

§ 28. — Романизм не только остается неизменным, как мы показали в предыдущей главе, в своих по существу гонительских, нетерпимых и порабощающих началах; в подлинно папских странах он по-прежнему отличается теми же раболепными суевериями, бессмысленным лицедейством, мнимыми чудесами и лживыми знамениями, какими была отмечена его история в те темные века, когда он держал народы Европы во мраке умственной и нравственной полночи.

Чтобы увидеть папство таким, каково оно есть, недостаточно наблюдать действие этой системы так, как оно видно в Америке и других протестантских землях. Римские священники слишком хитры, чтобы позволять выставлять напоказ самые отталкивающие черты романизма, кроме тех мест, где народ крепко связан рабской зависимостью; и потому, как бы ни были неизменны его начала, в своих внешних проявлениях он, подобно хамелеону, меняет окраску в зависимости от страны, где обнаруживается. Один романизм выставляется в протестантских землях, а другой, совсем иной, — в Италии, Испании и других папских странах, где он царит во всей своей славе. Чтобы понять романизм таким, каков он есть, в его подлинном виде, его нужно видеть в этих странах; ибо каков он там, таким он будет и в Америке, и в Англии, и где бы то ни было, когда достигнет того господства и всеобщего распространения, к которому он стремится.

Трудно было бы поверить, что в XIX веке римские священники ухитряются навязывать жителям Италии, Австрии, Испании и даже Франции свои полные индульгенции, чудотворные медали, поддельные мощи и мнимые чудеса, если бы эти факты не подтверждались единодушным свидетельством всех здравомыслящих путешественников.

§ 29. — Хотя нетрудно было бы привести в подтверждение этого утверждения слова многих недавних путешественников, я предпочитаю поместить здесь следующее краткое, но любопытное письмо моего друга, духовного лица и литератора, преподобного Роберта Тернбулла из Бостона, который недавно провел несколько месяцев в поездке по Европе вместе с преподобным Роллином Х. Нилом из того же города:

«Находясь во Франции и Италии, я видел на многих католических церквах такие объявления, написанные большими, бросающимися в глаза прописными буквами: „Indulgentia Plenaria“ („Полная индульгенция“), „Indulgentia toties quoties“ („Индульгенция, повторяемая сколько угодно раз“), „Indulgentia Quotidiana“ („Ежедневная индульгенция“), „Indulgentia pro vivis et defunctis“ („Индульгенция за живых и за умерших“). Эти индульгенции обещаны за денежные пожертвования на благотворительные цели, например на миссии в Соединенных Штатах, на паломничества в определенные места, на содействие при принятии монашеских обетов и так далее. Так, я видел в Лионе, в день праздника Иоанна Крестителя, обычно именуемого Fête-Dieu, индульгенции, обещанные тем, кто примет участие в процессии по этому случаю avec piété („с благочестием“), как было сказано в объявлении; оно было подписано: Барон, генеральный викарий. В Риме и во всех других итальянских и католических городах бесчисленные индульгенции раздаются ежедневно. Они не совсем покупаются — так говорят священники и так же утверждает народ, — но обычно даются в связи с уплатой денег получателями. Часто, почти всегда, их добывают родственники для умирающих. Каков бы ни был нрав человека, стоит ему только исповедаться, принять евхаристию и подчиниться соборованию, как он всегда может получить священническую индульгенцию, покрывающую сразу и прошлое, и будущее. Более того, даже сами умершие могут пользоваться ее благом, если их родственники и друзья выполнят необходимые условия.

Меня сильно поразило, и во Франции, и в Италии, но особенно в Италии, крайнее суеверие Католической Церкви. Рассказы о самых нелепых и вздорных чудесах распространяются священниками и ходят в народе. Большинство этих чудес совершает Дева Мария, которая является здесь как бы владычествующим божеством и, можно сказать, богиней католиков. Ее образ можно видеть повсюду, в церквах и в частных домах. Священники и народ носят его как амулет, и о ее славе и могуществе говорят самые безудержные вещи и рассказывают самые удивительные истории о чудесах, совершенных ее содействием. Я прочитал несколько таких историй в итальянских брошюрах, или трактатах, и слышал многие из них из уст священников, по видимости, образованных. Мощи умерших святых, известных одной лишь Католической Церкви, и даже мощи Христа и Его апостолов можно видеть во многих католических церквах, и о их чудотворной силе рассказывают много удивительных историй.

В церкви Сан-Дженнаро, или св. Януария, в Неаполе кровь святого покровителя хранится в сосуде и один-два раза в год разжижается к великому назиданию и радости верных. Миниатюрное изображение Девы Марии показывают в церкви августинцев (кажется, она так называется) в Болонье; оно написано св. Лукой! Говорят, что медного змия, или кусок его, показывают в церкви св. Амвросия в Милане; а один господин сообщил мне, что даже в церкви св. Иоанна Латеранского в Риме показывают стол, за которым Господь наш вкушал Тайную вечерю.

Святая лестница, которую посещает столько паломников и по которой они поднимаются на коленях, состоит, по уверению католиков, из тех самых ступеней, по которым наш Спаситель восходил в судебный зал Пилата, и паломников нередко можно видеть целующими те места, которые, как говорят, „освящены“ потом Его священных ног. Вода, вытекающая из скалы в подземелье Мамертинской тюрьмы, где, как говорят, были заключены Павел и Петр, продается паломникам как обладающая самыми удивительными свойствами. Мы с г-ном Нилом пили эту воду, заплатив положенную сумму. Предание гласит, что ее чудесным образом извлек из прежде сухой скалы апостол Петр; отсюда ее великая ценность. Большие деньги ежегодно выручаются от продажи такой святой воды и другими способами, которые прямо обращены к грубейшему суеверию народа.

Вы часто видите людей, простертых перед образами и находящихся в состоянии величайшей, по видимости, набожности, даже если эти образы сделаны из материалов, взятых из языческих храмов. В Пизе я видел нескольких женщин, простертых перед статуями Адама и Евы, которые изображены почти совсем нагими. Знаменитая статуя св. Петра в соборе св. Петра в Риме, палец на ноге которой буквально почти стерт поцелуями, была первоначально статуей Юпитера, взятой с Капитолия. Многие алтари, украшения и прочее в церквах вполне языческие по происхождению и по виду. Обнаженные мраморные фигуры во множестве встречаются во всех церквах. Многие сосуды, употребляемые для крещения, и те, в которых хранится святая вода, в древности употреблялись для сходных целей во времена язычества. Ничто не поразило меня с большей силой, чем такие побочные обстоятельства, свидетельствующие о грубом невежестве, легковерии, суеверии и бесчестности, которыми изобилует католическая церковь».

§ 30. — Намек в приведенном письме на связь романизма с язычеством (предмет, подробно рассмотренный в начале этого труда) может уместно послужить введением к следующей поразительной параллели между системой современного язычества, называемой буддизмом, и папством; ею я обязан преподобному Эухенио Кинкейду, который провел тринадцать лет в Бирме в качестве в высшей степени успешного миссионера и любезно прислал мне нижеследующее в ответ на мои вопросы к нему об этом предмете. Заглавия курсивом, которыми отмечены разные части письма, поставлены мною самим.

«Буддизм, — говорит г-н Кинкейд, — распространен по всей Бирме, в Сиаме, в шанских княжествах и примерно в трети Китайской империи. Гаудама был последним Буддой, или последним явлением Будды, и его мощи и изображения суть предметы высшего поклонения во всех буддийских странах. Проезжая по большим городам Бирмы, путешественник поражен числом и величием храмов, пагод и монастырей, а также числом идолов и бритоголовых священников.

Поклонение образам, мощам и святым. — Пагоды — это массивные каменные постройки, и им поклоняются потому, что внутри их голых стен хранятся изображения или мощи Гаудамы. Храмы посвящены поклонению Гаудаме; в них воздвигнуты престолы, на которые поставлены громадные изображения Гаудамы; в некоторых из больших храмов находятся изображения пятисот первых учеников, которые были канонизированы при жизни Гаудамы или вскоре после его смерти.

Буддийские монастыри. — Монастыри — это обиталище священников и хранилища священных книг с их бесконечными толкованиями и комментариями. Эти монастыри — школы и коллегии империи. Они открыты для всех мальчиков королевства, богатых и бедных. О воспитании девочек никакого попечения нет.

Буддийские монахи с бритыми головами. Обет безбрачия и пр. — Священники — монахи, ибо монашество здесь всеобщее; они дают обет бедности и безбрачия; головы у них бриты и без тюрбанов, одеты они в одежды из желтой ткани и удаляются от общества или, как говорится на языке их ордена, удаляются в пустыню. Отныне к ним всегда обращаются как к господам или святым, и над всем населением они имеют деспотическое влияние. Священникам, мертвым и живым, поклоняются так же, как идолам и пагодам, потому что они святые и обладают необыкновенными заслугами.

Буддийские четки. Молитвы на неизвестном языке. — Все набожные буддисты, священники или миряне, мужчины или женщины, пользуются при чтении молитв нитью бусин, или четками, и молитвы их читаются на неизвестном языке, называемом пали, который перестал быть разговорным много сотен лет назад и никогда не был народным языком Бирмы.

Дела заслуги. — Частое повторение молитв по четкам, пост и приношения изображениям считаются делами, приносящими заслугу. Безбрачие и добровольная бедность почитаются свидетельством самого возвышенного благочестия. Строить храмы, пагоды и монастыри и покупать идолов — дела, приносящие заслугу.

Сжигание восковых свечей днем. — Возжигание восковых свечей и светильников разных цветов, днем и ночью, вокруг святынь Гаудамы повсеместно принято в буддийских странах и преподается как дело, приносящее великую заслугу. Общей молитвы там не знают: каждый молится отдельно и, совершая разные земные поклоны перед изображениями, кладет на алтарь приношения из плодов и цветов.

Буддийский Великий пост. Священники исповедуют друг друга. — От священников требуется поститься каждый день с того времени, как солнце перейдет за полдень, и до следующего утра. Кроме того, раз в год бывает великий пост, продолжающийся четыре-пять недель, во время которого все люди должны питаться исключительно овощами и плодами. Во время этого великого поста священники уходят из своих монастырей и живут во временных шалашах или палатках и, как предполагается, предаются исключительно аскетической жизни. В определенное время года у священников есть обычай исповедовать друг друга и изгонять друг из друга нечистых духов. Это происходит в небольшом здании, построенном для этой цели над текущей водой.

Буддийское священство и папа. — В священстве есть различные степени чинов, и от низших требуется самое безусловное подчинение высшим. Тха-тха-на-бинг — титул священника, восседающего на высшем церковном престоле империи (и потому соответствующего папе у романистов). Он примас, или владыка-архиепископ королевства; назначение он получает от короля, а от Тха-тха-на-бинга (или папы) исходят все прочие церковные назначения в королевстве и в зависимых от него княжествах. Он живет в монастыре, построенном и обставленном королем и столь великолепном, сколь это возможно сделать из золота и серебра.

Буддийские оправдания против обвинения в идолопоклонстве те же, что оправдания романистов в отношении поклонения образам. — Я должен заметить, что разумные, ученые буддисты (подобно некоторым романистам) отрицают, что они поклоняются изображениям и мощам Гаудамы, и утверждают, что лишь почитают их как предметы, напоминающие о Гаудаме, единственном предмете высшего поклонения; но число буддистов, делающих это различие, очень невелико.

Поразительное сходство между богослужением в буддийском храме и в римско-католическом соборе. — Часто, — говорит г-н Кинкейд, — стоя в большом бирманском храме и глядя на тысячу молящихся, простирающихся перед изображениями, окруженными восковыми свечами, возносящих молитвы на мертвом языке, у каждого из которых в руке четки, а священники в длинных, развевающихся одеждах и с бритыми головами, я вспоминал то, что видел в римско-католическом соборе в Монреале, и мне требовалось лишь самое небольшое усилие воображения, чтобы представить себя перенесенным на другую сторону земного шара и созерцающим не обряды признанного языческого храма, а христианизированное язычество Рима».

§ 31. — Одно из самых забавных и вместе с тем самых наглых мошенничеств, совершаемых в Италии римскими священниками в наши дни, — мнимое разжижение крови св. Януария, о котором упомянуто в письме г-на Тернбулла. Следующий забавный рассказ о том, как подействовали на святого приказания одного из офицеров Наполеона, когда он, по-видимому, не желал совершать свое обычное чудо, взят из недавнего труда д-ра Джустиниани («Папский Рим», с. 258):

«Св. Януарий — покровитель Неаполя в Италии; его кровь хранится в небольшом сосуде у алтаря церкви того же имени. Каждый неаполитанец верит, что разжижение этой крови есть знак милости и благоволения к жителям города, равно как и к отдельным лицам, которые с верой приступают к святому. Когда Наполеон вторгся в Италию, упраздняя монастыри и женские обители и увозя священников с их богатствами во Францию, те немногие, что остались, были, разумеется, не слишком верны императору; они втайне возмущали народ, нашептывали в исповедальнях на ухо лаццарони, что „св. Януарий недоволен поведением захватчиков, что его кровь не кипела во все время, пока безбожные французские солдаты занимали Неаполитанское королевство“. В день празднования высокой мессы кровь Януария была выставлена для поклонения народа, но она не закипала, не разжижалась даже. Шпионы французов немедленно донесли начальнику войск о неминуемой опасности мятежа черни; тот без промедления приказал, чтобы вся армия заняла главные улицы города; два орудия были установлены перед дверью церкви св. Януария и на разных углах улиц с зажженными фитилями, а викарию епископов, совершавшему мессу, был дан особый приказ: „Если через десять минут св. Януарий не совершит своего обычного чуда, весь город будет обращен в развалины“; и через пять минут святой был умиротворен, его кровь разжижилась и закипела. Было пропето „Gloria in excelsis“, радостные крики отдались в воздухе, и французы радовались вместе с народом, но не обманутые в ожиданиях священники».

Какой это комментарий к силе папства, ослеплять разум и принижать ум своих жертв, что периодическое совершение этого глупого и наглого обмана и поныне принимается множеством одураченных поклонников Рима за подлинное чудо!

§ 32. — Но еще более смехотворный и презренный образец священнического обмана — Santissima Casa, или святой дом Девы, в Лорето, небольшом городке во владениях папы в Италии. Папские священники утверждают, что это дом, в котором родилась Дева Мария, и что несколько веков назад ангелы перенесли его по воздуху из Назарета в Лорето (!); и что сама Дева Мария явилась одному старику, чтобы открыть ему этот удивительный факт. Они показывают также Santissima Scodella, или святую миску, в которой, как они всерьез утверждают, варили кашку для младенца Иисуса (!!). Паломники, посещающие этот смехотворный обман, считают особой милостью получить четки или розарий, которые встряхивали в этой чудесной миске, с надлежащим удостоверением от священников, или квадратный дюйм старого покрывала Девы, которое меняется каждый год; и если им посчастливится получить их, они свято хранят эти сокровища, считая их оберегом от колдовства и других бедствий. Святой дом и образ увешаны обетными приношениями, некоторые из них ценны, например золотые сердца, цепи с драгоценными камнями, серебряные и позолоченные ангелы и т. д., которые пожертвованы богатыми богомольцами, не считая множества других приношений, даров более бедных паломников.

Эта нелепая басня о путешествии по воздуху Santa Casa вместе с миской и всем прочим неудержимо напоминает о знаменитом подвиге, воспетом Матушкой Гусыней, о «корове, перепрыгнувшей через луну», и о «тарелке, убежавшей с ложкой»; и умственная слабость, способная поверить первому, едва ли превосходит детскую простоту того, кто верит второму. И все же, как это ни кажется невероятным, огромное большинство романистов среди света XIX века на деле притязает на то, что верит в этот нелепейший из всех обманов; и содержится постоянное заведение священников с годовым доходом во много тысяч долларов — выручкой от этого показа. Небольшой камешек, подобранный в доме и надлежащим образом удостоверенный, продавался за десять долларов, а несчастная мышь, спрятавшаяся под одеждой Девы, — за такую сумму, на которую можно было бы купить вола; купивший ее затем набальзамировал ее и хранил как оберег от болезней и несчастных случаев. Литанию «Владычице Лорето» можно найти в «Саде души» (с. 288) и в большинстве других римских молитвенников.

§ 33. — Нередко апологеты папства, когда мы ссылаемся на стигматы, или чудесные раны, св. Франциска или св. Екатерины и на другие благочестивые обманы романизма в средние века, объясняют их всеобщим невежеством и мраком, тогда господствовавшими; но мы готовы привести подобные примеры кощунственного обмана, придуманные хитрым и расчетливым священством и навязанные легковерной толпе в самые наши дни. Как это ни странно, не далее как в 1841 г. хитрые римские священники выставляли напоказ двух чудесных «тирольских дев», которые уверяли, будто чудесным образом получили пять ран Христа, из которых, как говорят, часто течет кровь «без запачкания простынь» и гораздо обильнее по «пятницам», в день распятия Спасителя; и им удалось обмануть, между прочим, слабоумного и доверчивого английского паписта, графа Шрусбери, который издал самую удивительную брошюру о своем посещении этих двух чудес, называя их «Экстатикой из Кальдаро и Адолоратой из Каприаны».

Эта глупая повесть была переиздана и широко распространяется среди бедных одураченных папистов Америки, и многие из них, без сомнения, верят в действительность чуда с ранами как в несомненный факт (!). И это в XIX веке. Может ли кто-нибудь отрицать, что лживые обманы романизма остались прежними и что его способность принижать и развращать человеческий разум осталась такой же, как всегда?

§ 34. — В папистских странах нет ничего обыкновеннее притворных чудес с образами Девы Марии, которые будто бы чудесным образом моргают глазами, проливают слезы и т. д., и такие обманы тем чаще повторяются, что священники научились легко ими управлять. На углу Виа Паганика в Риме и сейчас висит изображение Девы Марии с надписью «Mater Providentiae» (Матерь Провидения), а под ним помещено сообщение, что «в сентябре 1790 года этот боготворимый образ неоднократным движением глаз отрадил молящиеся толпы своим милостивым ликом». Каждый вечер на закате можно видеть, как почитатели преклоняют колени перед этим чудотворным образом и читают ему литанию в надежде получить двести дней индульгенции, обещанные папой за такое служение. Обманы священников с чудотворными образами нередко бывали разоблачены, но среди папистов находятся толпы людей, достаточно простодушных, чтобы жадно проглатывать каждый новый обман. Приведем один случай как образец сотен подобных. Он взят из недавно изданного жизнеописания Рамона Монсальватже, обратившегося испанского монаха (с. 48).

«В 1835 году либеральное правительство Испании, во главе которого стояла королева Кристина после смерти Фердинанда VII в 1833 году, не смогло более противостоять повстанцам и приказало распустить все монашеские общины, а их монастыри разрушить, что во многих местах и было исполнено. Шестое июля было назначено днем официального закрытия нашего монастыря в Олоте, где я тогда учился. Явились хустисия, то есть гражданские чиновники, и от имени королевы объявили общину распущенной и вручили каждому монаху паспорт для возвращения на родину. Но прежде чем мы успели покинуть монастырь, туда ворвались предводители олотских повстанцев и принялись за свое разрушительное дело. Толпа скоро устремилась в часовню и сорвала картины и алтари, которым так долго воздавалось слепое поклонение.

Там находился образ Девы Марии, обладавший чудесным свойством плакать. Много раз видел я, как крупные слезы катятся по его щекам, и я, как и все остальные, считал это несомненным чудом. Когда повстанцы, как я сказал, проникли в часовню, они сорвали образ со стенной ниши и обнаружили за его головой маленькие трубки, ведущие от чаши, в которую наливали воду; так этот образ и плакал».

§ 35. — Еще один вопиющий пример папистского плутовства и обмана — недавно придуманная «чудотворная медаль» и приписываемые ей мнимые чудеса. В 1835 году в Риме вышла книга аббата Ле Гийона с подробным описанием этих чудес. По словам аббата, происхождение медали таково:

«К концу 1830 года одна благородного происхождения молодая девушка, послушница в одном из тех приютов, которые в Париже посвящены попечению о бедных и больных, [...] в разгар своего молитвенного рвения увидела картину, изображавшую Пресвятую Деву (как ее обычно изображают под именем Непорочного зачатия), стоящую с раскрытыми и простертыми руками. Из ее рук исходили лучи света, подобные пучкам, и сияние их ослепляло девушку; среди этих пучков, или связок лучей, она различила, что некоторые из самых заметных падали на ту точку земного шара, которая была у нее перед глазами. В тот же миг она услышала голос, сказавший: „Эти лучи — символ благодати, которую Мария испрашивает для людей, а та точка земного шара, на которую они падают всего обильнее, есть Франция“. Вокруг этой картины она прочла золотыми буквами написанное воззвание: „О Мария, зачатая без греха, молись о нас, прибегающих к тебе“. Спустя несколько мгновений картина повернулась, и на обороте она (экстатичка) различила букву M, увенчанную небольшим крестом, а под ней — пресвятые сердца Марии и Иисуса. Когда девушка хорошо все рассмотрела, голос сказал: „Надо отчеканить медаль, и те, кто будет носить ее и с благоговением произносить начертанную на ней краткую молитву, будут пользоваться особым покровительством Матери Божией“».

Соответственно, по указанию парижского архиепископа медаль была отчеканена, и к началу вторжения холеры был заготовлен большой запас; с тех пор эта чудотворная медаль в огромном количестве распространилась по всем папистским странам, а также по Англии и Америке и продается по самой непомерной цене толпам невежественных и обманутых папистов.

«Бостон Пайлот», католическая газета в Бостоне, уже печатала объявления о продаже этих «серебряных чудотворных медалей». В сочинении аббата Ле Гийона двести пятьдесят страниц заняты рассказами об исцелениях, совершенных медалью, и о разных других чудесах, ею сотворенных; они весьма напоминают свидетельства о чудесных исцелениях, которые мы часто видим в приложении к объявлению о какой-нибудь знаменитой шарлатанской микстуре. Если бы я хотел позабавить читателей, я переписал бы некоторые из этих чудес, но так как место не позволяет этого, достаточно заметить, что они достойны самых темных веков римского обмана. Мы завершим наш краткий обзор этого наглого образчика религиозного шарлатанства, написанного служащим священником и важно одобренного имприматуром епископских цензоров в Риме (в итальянском переводе), еще одной выдержкой:

«Наконец, — говорит аббат, — со всех сторон мы слышим самые отрадные известия. Священники, исполненные духа Господня, сообщают нам, что эти медали оживляют религиозное чувство как в городах, так и в сельской местности. Генеральные викарии, пользующиеся заслуженным уважением как за свое благочестие, так и за высокое положение, и даже выдающиеся епископы уведомляют нас, что они вполне полагаются на эти медали и видят в них средство Провидения для пробуждения веры, так долго дремавшей в наш век».

Но самый грубый и самый скандальный из недавних примеров священнического обмана, который, по всей вероятности, будет иметь для Римской церкви самые тяжкие последствия, — это выставление напоказ в последние несколько месяцев мнимого хитона Спасителя в Трире, в Германии, папистским епископом этого города. Рассказ о том огромном волнении, которое вызвал в Европе бесстрашный протест против этого обмана, поднятый Иоганном Ронге, вторым Лютером, восставшим, чтобы довершить освобождение своей страны от рабства у Рима, мы отложим до следующей главы, заключительной в нашей истории.

Глава 5. Последние события. Недовольство в Италии. Пьюзеизм. Святой хитон и священник Ронге. Иезуиты в Швейцарии. Статистика. Заключение

§ 36. — Положение Римской церкви и ее правительства в Италии за последние годы было примечательным и своеобразным, и надежды или опасения ее друзей попеременно возбуждались чередой благоприятных или неблагоприятных событий. За последние полвека власть папы в нескольких королевствах Европы то поколебалась, то вновь укрепилась. Сам папа побывал пленником на чужбине и снова был возвращен на свой престол; но с тех самых пор он чувствует, как этот престол шатается под ним от пробудившегося духа свободы, возникшего в сердцах просвещенных и патриотически настроенных итальянцев. Лишь вмешательство Австрии уже давно предотвращает низвержение престола Антихриста в Италии, исчезновение Папского государства из числа монархий Европы и полное уничтожение политической, если не духовной власти пап в той стране, где они столь долго царили как Деспоты мира и метали свои громы в троны могущественнейших монархов и правителей земли.

В 1831 году в Папском государстве вспыхнуло восстание под руководством адвоката Вичини, который устроил свою главную квартиру в Болонье. Папа и кардиналы в страхе и бессилии воззвали о помощи к Австрии, и армия в двенадцать тысяч человек, посланная по их просьбе, разбила революционеров и тем самым продлила еще на несколько лет рушащееся владычество папы в Италии.

Дух свободы был сдержан последовавшими за этим кровавыми казнями, но не подавлен. Вопреки папе и его приспешникам, санфедистам (так названным от la santa fede, «святая вера»), этот дух поддерживался в разных частях папских владений обществами либералов, называемых карбонариями, цель которых — восстановление гражданской и религиозной свободы.

Папа прилагает все усилия, чтобы подавить эти объединения. Лица, заподозренные в либерализме, подвергаются надзору папской полиции и обязаны регулярно представлять в полицию свидетельство о том, что они исповедовались и причащались после трехдневного уединения в монастыре, назначенном епископом, под страхом трех лет каторжных работ! Не удивительно, что просвещенные итальянцы стонут под такой системой рабства и жаждут избавления от нее.

Папа прекрасно понимает, что его тираническое правление должно кончиться, как только народ просветится; отсюда его ревнивое отношение к любой попытке распространить религиозное знание и прежде всего переведенную Библию среди тысяч людей, стонущих под его гнетущей властью. Это, без сомнения, было одной из главных причин его тревоги при образовании Христианского союза, как показывает его булла 1844 года против этого общества, из которой уже были приведены обширные выдержки. Кто может не заметить в следующих словах из того же документа тревогу за прочность его престола?

«Среди сектантов, о которых мы говорим, обманутых в своих надеждах и приведенных в отчаяние огромными суммами, которых стоит им издание их Библии без всякого плода, нашлись такие, которые, придав своим ухищрениям иное направление, принялись за растление умов не только в Италии, но даже в нашей собственной столице. Действительно, многие точные сведения и документы свидетельствуют нам, что весьма значительное число членов сект в Нью-Йорке, в Америке, на одном из своих собраний, состоявшемся 4 июня прошлого года, образовало новую ассоциацию, которая примет название Христианского союза, — союз, составленный из лиц всех народов, который должен быть еще более умножен другими вспомогательными обществами, все с одной и той же целью: распространять среди итальянцев и особенно римлян „принципы христианской свободы“, или, вернее, безумное безразличие ко всякой религии».

И снова: «Вот почему, решив даровать всем народам „свободу совести“ (или, вернее, следовало бы сказать, свободу заблуждаться), из которой, по их теории, как из неиссякаемого источника, должны проистекать общественное процветание и политическая свобода, они считают, что прежде всего следует привлечь на свою сторону жителей Рима и Италии, чтобы затем воспользоваться их примером и содействием в отношении других стран».

§ 37. — В Англии, главным образом в связи с Оксфордским университетом, недавно возникло движение, которое дало папе некоторый повод к утешению среди шумных жалоб его мятежных подданных и ослабления его влияния в Испании, Франции, Австрии, Пруссии, Германии и других частях континентальной Европы.

Это движение получило общее название пьюзеизма по имени одного из его вождей, д-ра Пьюзи, который вместе с преподобным г-ном Ньюменом и некоторыми другими начал лет десять или двенадцать назад издавать в Оксфорде серию «Трактатов для нашего времени», отстаивающих равенство предания с Библией, непрерывное, передаваемое через возложение рук апостольское преемство, возрождение в крещении, действительное вещественное присутствие Христа в евхаристии, соблюдение дней святых, почитание мощей, употребление крестов, восковых свечей и т. д. — словом, почти все антихристианские учения и суеверные церемонии папства, за единственным исключением верховенства римского папы.

Эта коварная форма антихристианского заблуждения, хотя ей и противостояли с силой исполина Уэйтли и другие верные протестанты, проникла в самый остов епископальной церкви в Великобритании; а в Америке, несмотря на верные увещания таких людей, как Милнор, Макилвейн, Хопкинс и Тинг, она добилась значительных успехов в той ветви той же церкви, которая существует в Соединенных Штатах. Папа и его духовенство спокойно наблюдали за этим, с удовлетворением созерцая усилия пьюзеистов распространять принципы, которые неизбежно ведут к Риму; и, следуя этим принципам, некоторые уже бросились к ногам его святейшества и нашли убежище в лоне Святой Матери Церкви.

Каков будет конечный итог этого полупапистского движения, покажет только время. Если ожидание папы сбудется и все, кто принимает взгляды трактарианцев, последовательно своему вероучению отправятся туда, где им и подобает быть, — в лоно Римской церкви, то община, которую они покинут, возможно, уменьшится числом, но то, что будет потеряно в числе, с избытком возместится силой и действенностью; а верные люди, оставшиеся на своих постах (ибо таких еще сотни), снова обретут свободу показать себя достойными имени протестантов и вести борьбу с дьяволом и с Римом в духе своих отцов из той же церкви — Латимера, Чиллингворта и Джуэла.

§ 38. — Выгода, полученная Римом от распространения пьюзеизма в Англии и Америке, с избытком уравновешена недавним важным движением в Германии, которое грозит скоро низвергнуть, а быть может, и уничтожить остатки папства в различных германских княжествах, если не в других странах континентальной Европы.

Эта вторая германская реформация, как и реформация Лютера, вызвана низким обманом и ненасытным корыстолюбием римских священников. В германской реформации XVI века благочестивое рвение виттенбергского монаха было пробуждено бесстыдной торговлей Иоганна Тецеля индульгенциями за грехи; в реформации XIX века столь же бесстыдная алчность Арнольда, епископа Трирского, который выставлял кусок старой ткани как святой хитон Спасителя, наделенный чудесными силами, чтобы обогатить сундуки церкви, пробудила энергию Иоганна Ронге к протесту против обманов и мерзостей Рима. Я привожу рассказ из красноречивого письма профессора Г. де Фелиса, датированного Монтобаном, 24 ноября 1844 года.

«Трудно представить себе что-либо более позорное, более отвратительное, более противное духу Евангелия, чем папистский фарс, недавно разыгранный в Трире, городе Германии, ныне входящем в состав Прусского королевства. Трирское духовенство утверждает, что у него хранится нешвейный хитон Иисуса Христа (Ин. 19:23–24), и оно устроило его торжественное выставление с 18 августа прошлого года по 6 октября, приглашая всех романистов прийти, увидеть и коснуться этой драгоценной реликвии. Некоторые газеты утверждают, что на этот зов откликнулись миллион сто тысяч паломников. По самому умеренному подсчету число посетителей составило не менее пятисот тысяч.

Какое яркое доказательство того, что Римская церковь всегда проявляет один и тот же дух, одно и то же поведение, одно и то же презрение к здравому смыслу людей и одну и ту же склонность жалким образом обманывать совести людей! В девятнадцатом веке, в сердце просвещенной Европы, рядом с процветающими литературными заведениями Германии, когда тысяча периодических изданий ежедневно сообщает все новости, находятся священники, которые смеют перед лицом неба и земли выставлять старый кусок ткани, называя его хитоном нашего Спасителя! И они обещают полную индульгенцию всем, кто придет посмотреть на него! И они уверяют, что эта реликвия творит чудеса! И находится миллион людей, стекающихся со всех сторон, чтобы одобрить это нелепое святотатство. О, не будем так гордиться тем, что мы называем просвещением нашего века. Густая тьма еще покрывает народы. Еще есть тысячи, миллионы несчастных людей, которые становятся жертвами честолюбивых и алчных священников.

Если бы нам сказали, что в глубине Африки опустившиеся туземцы падают ниц перед фетишем или что на берегах Ганга слепая толпа ищет прощения грехов, поклоняясь идолам, нам это показалось бы правдоподобным, потому что эти бедные создания никогда не слышали имени Иисуса Христа. Но чтобы в церкви, притязающей на то, чтобы быть христианской и даже более христианской, чем все остальные, происходило такое идолопоклонство; чтобы его одобряли епископы, кардиналы, сам папа, — это на первый взгляд показалось бы невероятным; мы потребовали бы самых достоверных доказательств, чтобы признать этот факт; а теперь мы спрашиваем: как могут разумные и образованные люди все еще оставаться в церкви, опустившейся так низко? Неужели чувство стыда не заставит их отречься от духовенства, которое так нагло спекулирует на глупости народной массы?

Цицерон говорил, что два римских гаруспика не могут встретиться без улыбки. Полагаю, то же самое можно сказать и о трирских священниках. Нет, они не посмели бы утверждать, положа руку на сердце, что считают этот кусок старой ткани настоящим хитоном Иисуса Христа! Как бы то ни было, приглашение было обращено ко всем верным романистам, и 18 августа трирский епископ совершил мессу в своем архиерейском облачении, а затем выставил нешвейный хитон. Все приходы города устроили торжественную процессию. Гражданские и военные власти, студенты коллегии, школьники, ремесленники, торговцы — все присутствовали. Вечером дома были иллюминированы. Солдат вели их офицеры к реликвии с опущенными знаменами. Триста заключенных просили позволения посетить святую одежду, и они пришли с большой важностью и сокрушением. Все время выставления собор был открыт с пяти часов утра до восьми часов вечера и постоянно был наполнен огромной толпой.

Паломники приходили из всех стран, главным образом из Германии и с восточных границ Франции. Это были большей частью крестьяне, которые во главе со своим священником валили на это языческое зрелище. Город Трир во время выставления являл оживленную картину. На всех улицах и площадях непрерывно двигались процессии. Обычно паломники шли по двое и пели однообразную литанию. Все гостиницы были переполнены. У ворот города были выстроены обширные деревянные бараки, и там за пенни или два с головы паломники находили немного соломы, чтобы лечь. В два часа ночи шум начинался снова и продолжался до весьма позднего часа. В Трире обосновались всевозможные комедианты; каждый день открывалось по нескольку театров для развлечения приезжих. Там были панорамы, диорамы, зверинцы, кукольные представления — все забавы, какие бывают во Франции на ярмарках. Повсюду царили веселье и разгул, совершенно непохожие на спокойные и благочестивые чувства, которые внушает исполнение религиозного долга.

Теперь последуем за паломниками в собор. В глубине нефа, на ярко освещенном алтаре, находится реликвия в золотом ящике. С каждой стороны к ней ведут ступени. Паломники подходят, поднимаются по ступеням и просовывают руку в овальное отверстие в ящике, чтобы коснуться хитона Господня. Два священника, сидящие возле реликвии, принимают четки, медали, капюшоны и другие вещи верующих и приводят их в соприкосновение с чудесным хитоном, ибо одно лишь прикосновение есть средство благословения. Предметы, коснувшиеся таким образом реликвии, освящены, священны; они становятся святыми четками, святыми медалями и т. д.; и после этой церемонии паломники уходят радостные, думая, что получили отпущение всех своих грехов. Нет нужды говорить, что это выставление отличилось многочисленными чудесами. Разве у Рима не всегда наготове чудеса? Разве вся его история не полна поразительных диковин?

Это выставление, разумеется, принесло священникам много денег. В этом и заключается настоящая разгадка. Подсчитано, что пожертвования верных за шесть недель составили 500 000 франков (100 000 долларов), не считая 80 000 проданных медалей Девы Марии и прибыли от продажи четок и других предметов благочестия. Даже теперь во всех городах Франции священники нанимают людей, особенно женщин, чтобы они продавали по непомерной цене тысячи мелких вещиц, которые коснулись святого хитона! — таких, как ленты, лоскутки ткани, хлопчатобумажной и шелковой, иные из которых сделаны в форме хитона; кроме того, распятия и образки, деревянные и стеклянные. Духовенство скупило все старые тряпки в окрестностях Трира и продает их на вес золота, и находятся простаки, достаточно слабые, чтобы покупать эти амулеты! Доход от этой торговли вместе с пожертвованиями паломников составит, быть может, от одного до двух миллионов франков.

Мы отметим, однако, одно почетное исключение среди римского духовенства. Один немецкий священник по имени Иоганн Ронге опубликовал письмо к трирскому епископу, которое произвело большое впечатление. Пятьдесят тысяч экземпляров этого письма было продано за несколько дней. Вся Германия ликовала, словно услышала голос нового Лютера! Говорят, что этот смелый и добросовестный священник вызван в церковные суды и будет лишен сана.

Я приведу вам несколько выдержек из этого протеста: „То, что до сих пор показалось бы басней, вымыслом, — говорит Иоганн Ронге, — епископ Арнольд Трирский, выставляющий на поклонение верующих одежду, называемую хитоном Христа; вы слышали об этом, христиане девятнадцатого века; вы знаете об этом, люди Германии; вы знаете об этом, духовные и светские правители немецкого народа; — это уже не басня и не вымысел, это действительный факт. [...] Поистине можно применить здесь слова: кто может верить таким вещам, не теряя рассудка, тому нечего терять“.

Автор протеста затем указывает на опасности, которым подвергались паломники, посещавшие эту реликвию. „Это антихристианское зрелище, — говорит он, — есть не что иное, как западня, расставленная суеверию, формализму, фанатизму, чтобы погрузить людей в порочные привычки. Такова единственная польза, какую может принести выставление святого хитона, подлинного или нет. А человек, который выставляет эту одежду, дело рук человеческих, как предмет поклонения; который извращает религиозные чувства доверчивых, невежественных и страдающих толп; который тем самым открывает дверь суеверию и сопутствующим ему порокам; который берет деньги и хлеб у бедного, голодающего народа; который делает немецкую нацию посмешищем всех других наций... этот человек — епископ, немецкий епископ; епископ Арнольд Трирский!

Епископ Арнольд Трирский! Я обращаюсь к вам и заклинаю вас как священник, как учитель народа и от имени его правителей; — я заклинаю вас положить конец этому языческому выставлению святого хитона, убрать эту одежду от глаз публики и не допустить, чтобы зло стало еще больше, чем оно есть.

Разве вы не знаете — вы, как епископ, должны знать, — что основатель христианской религии оставил своим ученикам и преемникам не свою одежду, а свой дух? Его хитон, епископ Арнольд Трирский, был отдан его палачам!

Разве вы не знаете — вы, как епископ, должны знать, — что Христос сказал: Бог есть дух, и поклоняющиеся Ему должны поклоняться Ему в духе и истине? [...]

Разве вы не знаете — вы, как епископ, должны знать, — что Евангелие прямо запрещает поклонение образам и реликвиям всякого рода; что христиане апостольского века и первых трех столетий никогда не допускали ни образа, ни реликвии в своих церквах; что это языческое суеверие и что отцы первых трех веков упрекали язычников за это?

Не обманывайтесь большим стечением посетителей. Поверьте мне, в то время как сотни тысяч паломников идут в Трир, миллионы других стонут в гневе и горечи от позора такого зрелища. И этот гнев существует не в том или ином классе, не в той или иной партии только; он существует среди всех и повсюду, даже в самом лоне католического духовенства, и суд придет скорее, чем вы думаете. История уже берет перо; она выставляет ваше имя, Арнольд Трирский, на презрение нынешнего века и потомства и клеймит вас как Тецеля девятнадцатого столетия!“»

В последующем письме, обращенном к романистам Германии и датированном Новым годом 1845-го, Ронге упоминает факт, который выставляет этот грубый папистский обман в самом смешном свете, и бросает вызов своим противникам опровергнуть его: многие паломники к этому чудесному куску старой ткани, как слышали, употребляли такую молитву: «Святой хитон! Молись о нас!» Подумайте об этом, американцы. Среди просвещения девятнадцатого века: «Святой хитон! Молись о нас!»

§ 39. — Как и следовало ожидать, верный и бесстрашный человек, который мог так обличить корыстолюбие и обман римского епископа, был вскоре лишен священства и отлучен от Церкви. Бог, однако, намерен и этим обратить гнев человеческий во славу Свою. Независимые от Рима церкви, состоящие из последователей этого второго Лютера, уже основаны в Бреслау (где Ронге является пастором), Берлине, Эльберфельде, Магдебурге, Оффенбахе, Дрездене, Лейпциге и т. д. Независимая община в Бреслау опубликовала свое исповедание веры, из которого, как будет видно из следующего перечня главных статей, полностью исключены все отличительные учения папства; и таким образом оказывается, что хотя она и называется Немецкой католической церковью Бреслау, учения этой церкви те же, каких придерживается великое множество протестантов.

Статья I. «Основанием христианской веры должно быть единственно и исключительно Священное Писание, истолкованное здравым разумом».

Статья II. «Церковь принимает символ апостолов как свое исповедание веры».

Статья IV. «Церковь провозглашает принцип свободного исследования».

Статья VI. «Церковь признает лишь два таинства, крещение и святую вечерю, потому что, по свидетельству Писания, только они установлены Иисусом Христом».

Статья X. «Пресуществление отвергается, потому что его нельзя защитить Евангелием».

Статья XIII. «Безбрачие священников отвергается, потому что оно не основано на Евангелии, не может быть поддержано разумом и есть лишь папистская уловка для укрепления римской иерархии».

Статья XIV. «Церковь отвергает верховенство римского папы».

XV. «Она упраздняет ушную исповедь.

XVI. «Она употребляет в богослужении только родной язык народа.

XVII. «Она отвергает всякое призывание святых, всякое поклонение мощам и образам.

XVIII. «Она одинаково отвергает посты, паломничества и индульгенции.

XXII. «Церковь возвращает себе свое прежнее право избирать собственных пастырей и наставников. Ее представляют пастор и старейшины».

Так в девятнадцатом веке Богу было угодно посрамить священническое надувательство, которое могло показывать разинувшей рот толпе старый кусок истлевшей ткани как подлинный хитон Спасителя, чтобы обирать обманутый народ (как в шестнадцатом веке Он посрамил возмутительное мошенничество Тецеля, торговавшего мнимыми индульгенциями), и ради того, чтобы воздвигнуть новых реформаторов, которые довершили бы на родине Лютера славную реформацию, освобождающую от папства, начатую виттенбергским реформатором три столетия назад.

§ 40. — Пока эти волнующие события происходили в Германии, на родине Лютера, Швейцарию, родину Цвингли, до самого основания потрясло событие иного рода, но не менее способное открыть народу глаза на антихристианский характер и коварные замыслы папства, чем выставление мнимого святого хитона нашего Спасителя трирским епископом. Я имею в виду недавние неистовые усилия иезуитов вернуть себе утраченную власть и получить исключительный контроль над образованием в нескольких швейцарских кантонах; они составляют столь поучительную главу в истории папства девятнадцатого века. Эти беззаконные действия иезуитов в прекрасной, но ныне раздираемой смутой стране, которые навлекли на нее все ужасы гражданской войны, начались в 1843 году. К концу этого года жители Верхнего Вале, необразованные горцы, полностью подчиненные папистскому духовенству, внезапно напали на граждан Нижнего Вале, людей более просвещенных, из которых многие — набожные протестанты, большей частью выходцы из кантона Во, мирно занимавшиеся здесь своими делами.

Нападение увенчалось успехом. Священники одержали верх и тотчас воспользовались своей победой. Многих почтенных граждан бросили в тюрьму, других вынудили покинуть родину. Для скорого суда над теми, кого они называли мятежниками, учредили особые суды, и самые несправедливые приговоры выносились людям, которые не совершили иной вины, кроме сопротивления узурпациям духовенства. Во всем кантоне воцарилось царство террора, и иезуиты поспешили ввести новую политическую конституцию, а всеобщая паника мешала добропорядочным гражданам поднять голос в знак протеста. Нет нужды добавлять, что эта конституция была хитроумно составлена так, чтобы обеспечить перевес священникам и их друзьям.

Иезуиты зашли даже так далеко, что в подражание древней нетерпимости папства добились принятия в кантоне Вале закона, запрещающего протестантам собираться для богослужения. «Некоторые члены государственного совета, — по словам одного сведущего и точного автора, — предложили, не вполне утратив чувство стыда, запретить только публичное богослужение протестантов, но разрешить им совершать богослужение в тесном кругу или в семье. Даже это было нарушением прав религиозного культа, это была грубая нетерпимость; но священники, иезуиты и их приверженцы нашли, что постановления законопроекта заходят недостаточно далеко. И они потребовали, чтобы протестантам было запрещено даже богослужение в тесном кругу; и в итоге большинство представительного совета, будучи простым орудием в руках духовенства, утвердило этот чрезмерный и беззаконный закон. Итак, в кантоне Вале — не забывайте этого, граждане Америки! не забывайте этого, христиане всех исповеданий! — протестанты не имеют права совершать даже богослужение в тесном кругу; они не вправе читать Библию с пастором и своими братьями в собственных домах. Вот деяния иезуитов и подлинный дух папства»*.

* См. статью «Недавнее папистское движение в Швейцарии» в «Протестантском ежеквартальном обозрении» за апрель 1845 г., составленную главным образом по ценной корреспонденции преподобного профессора Густава де Фелиса, доктора богословия, из Франции, сведущего европейского корреспондента нью-йоркского «Обсервера».

§ 41. — В кантоне Люцерн иезуиты вскоре после этого добились принятия закона, по которому все коллегии, школы и прочие учебные заведения должны были находиться исключительно под их управлением. Этого достигли благодаря ловкости хитрых учеников Лойолы, которые обрабатывали бедных и невежественных крестьян в отдаленных частях кантона. Просвещенные и образованные жители Люцерна, столицы, и других городов в большинстве своем были против влияния иезуитов и всеми силами старались провалить закон. После прохождения через законодательное собрание такой акт, согласно законам кантона, прежде чем вступить в действие, должен был получить утверждение численного большинства граждан.

Город Люцерн отверг закон, отдававший воспитание их детей в безраздельное распоряжение иезуитов, большинством более чем в три голоса против одного. И все же влияние иезуитов в сельских местностях оказалось таким, что они получили большинство граждан всего кантона, и таким образом беззаконное постановление стало законом, а иезуиты были признаны единственными законными профессорами и учителями кантона. В итоге тысячи людей поднялись в своей силе и потребовали изгнания иезуитов из Швейцарии. В последовавшей гражданской войне победила партия иезуитов. Многие из повстанцев (как их называли), поднявшихся на защиту своего права самим назначать наставников для своих детей, были убиты; многие почтенные граждане Люцерна брошены в тюрьму; свобода печати была уничтожена; типографии двух либеральных газет в Люцерне закрыли по настоянию иезуитов, а редакторам запретили впредь издавать свои газеты.

Остается увидеть, каков будет исход этой борьбы и не окажутся ли усилия иезуитов (действующих там так же деятельно, как в Швейцарии, хотя и более скрытно) в каком-либо из западных штатов нашей собственной Америки увенчанными подобным результатом.

§ 42. — Просвещенные и наблюдательные протестанты в общем сходятся во мнении, что влияние романизма среди народов континентальной Европы постепенно, но верно слабеет, что престол трехкоронного тирана в Италии клонится к падению и что долгое царство папского деспотизма, державшее одну из прекраснейших стран мира по меньшей мере на два столетия позади века в движении цивилизации и прогресса, быстро приближается к концу. Есть основания проницательно подозревать, что даже папа и кардиналы сами сознают это и, чувствуя, как вокруг них шатаются столпы их итальянской державы, с тревогой высматривают за границей место, где можно было бы заново воздвигнуть свой престол в какой-нибудь другой стране, быть может, в другом полушарии, когда им придется бежать из развалин того, что они так долго занимали.

Поэтому нетрудно понять побуждения, лежащие в основе исполинских усилий, предпринятых в последнее время эмиссарами Рима, и огромных денежных сумм, которые посылаются из Европы и льются как вода на распространение папистских учений и расширение владений папы, особенно в Соединенных Штатах Америки. Так как наши пределы не позволяют подробно разбирать усилия римских миссионеров в Америке, мы должны ограничиться несколькими статистическими фактами. Помимо Пропаганды в Риме, ведающей папистскими миссиями во всех землях, в Европе есть два общества, главная цель которых — подчинить Америку папе, а именно Леопольдинский фонд в Австрии и Общество святого Карла Борромея в Лионе.

Одно лионское общество перевело в Соединенные Штаты в 1840 году 163 000 долларов, а в 1842 году — 177 000 долларов. Ниже приведена выписка из отчетов этих обществ о том, какая часть их средств предназначена различным миссионерским станциям в Америке. Суммы указаны во франках, примерно по пять за доллар.

Выплачено лазаристам на миссии в Миссури и Иллинойсе, на семинарию и коллегию св. Марии де Баррен — 7 000 фр.

На снаряжение миссионеров, отбывших в 1839 году для присоединения к этим миссиям — 9 333,30

Иезуитам на миссии в Миссури и Новом Орлеане — 15 000

Иезуитам в Кентукки — 6 000

Монсеньору Экклстону, архиепископу Балтиморскому — 7 327

Монсеньору Лорасу, епископу Дюбюкскому — 52 627

Монсеньору Перселлу, епископу Цинциннати — 39 827

Монсеньору Кенрику, епископу Филадельфийскому — 20 327

Монсеньору Фенвику, епископу Бостонскому — 20 327

Монсеньору Хьюзу, временно управляющему Нью-Йоркской епархией — 831,50

Монсеньору Майлзу, епископу Нэшвилла — 26 807

Монсеньору Флаже, епископу Бардстауна — 21 409

Монсеньору Айландьеру, епископу Венсена — 65 827

Монсеньору Розати, епископу Сент-Луиса — 20 327

Монсеньору Бланку, временно управляющему епархией Натчез — 10 827

Монсеньору Ингланду, епископу Чарлстона — 13 827

На снаряжение миссионеров в Детройт — 4 000

Итого — 341 823,80

§ 43. — Пятьдесят лет назад в Соединенных Штатах был всего один епископ, двадцать пять священников и несколько разбросанных римских церквей; теперь там двадцать один епископ, более семисот священников и свыше миллиона папистов. Нижеследующая таблица взята из «Столичного католического альманаха и справочника для мирян» на 1845 год и представляет собой общую сводку по Римской церкви в Соединенных Штатах. Численность католического населения по епархиям: Балтимор — 90 000; Новый Орлеан — 160 000; Луисвилл — 40 000; Бостон — 65 000; Нью-Йорк — 200 000; Чарлстон — 10 000; Ричмонд; Цинциннати — 65 000; Сент-Луис; Мобил — 11 000; Детройт — 40 000; Венсен — 25 000; Дюбюк — 5 800; Нэшвилл; Питтсбург — 30 000; Чикаго — 50 000; Хартфорд; Милуоки — 20 000. Всего: 21 епархия и 1 апостольский викариат, 811 800 человек.

К таблице приложено замечание, что общая численность населения в епархиях, не отмеченных в ней, вероятно, около 200 000, так что в целом римско-католическое население Соединенных Штатов в настоящее время составляет 1 071 800 человек. Чтобы показать вероятный рост романизма в будущие годы, который, к слову, происходит главным образом за счет иммиграции из папистских стран Европы, из того же источника приводится следующая сравнительная статистика их роста за последние десять лет. Епархий было в 1835 г. 13, в 1840 г. 16, в 1845 г. 21; епископов — 14, 17 и 26; церквей — 272, 454 и 675; священников — 327, 482 и 709; духовных семинарий — 12, 16 и 22; коллегий — 9, 11 и 15.

За те же десять лет общее число римских католиков в Соединенных Штатах, как и число церквей, выросло более чем вдвое, и при ежегодном притоке по меньшей мере 100 000 папистских иммигрантов нет сомнения, что оно вновь удвоится менее чем за такой же срок. Темп прироста всего населения Соединенных Штатов составляет около 34 процентов за десять лет.

§ 44. — Нет сомнения, что папа и его приверженцы составили обдуманный план добиться господства в Соединенных Штатах. Папистские священники и редакторы не делают из этого плана тайны и ожидают его осуществления в недалеком будущем.* О быстроте, с которой они развивают свою деятельность в западных штатах, можно судить по статистике одного-единственного города. По последней переписи в Сент-Луисе было около 36 000 жителей, из которых, вероятно, 15 000 паписты, хотя священники заявляют, что им принадлежит половина населения. Из недавно изданного Справочника Сент-Луиса мы извлекаем следующие сведения, предоставленные самими священниками.

* Слова Орестеса А. Браунсона, который сейчас — пламенный римский католик, в апрельском номере его «Ежеквартального обозрения» за 1845 год имели бы очень малое значение ввиду хамелеонского нрава автора или редактора, который, как справедливо замечено, «то одно, то другое, и ничего надолго», если бы не считалось, что абзацы о планах папства в Америке публикуются «с разрешения властей».

«Но желали бы вы, чтобы эта страна оказалась под властью папы?» А почему бы и нет? «Но папа отнимет у нас свободные учреждения!» Вздор. «Но откуда вы это знаете? Из чего вы это заключаете?» Да и не делаете ли вы, в конце концов, небольшой ошибки? Разве ваши свободные учреждения непогрешимы? Разве они основаны на божественном праве? Вы это отрицаете. Так не должен ли вопрос, который вам надлежит обсуждать, состоять не в том, совместимо ли папство с республиканским правлением, но в том, основано ли оно на божественном праве? Если папство основано на божественном праве, оно господствует над всем, что основано лишь на человеческом праве, и тогда ваши учреждения следует приводить в согласие с ним, а не его с вашими учреждениями. ...

Настоящий вопрос, таким образом, не в совместимости или несовместимости Католической церкви с демократическими учреждениями, а в том, является ли Католическая церковь Церковью Божией. Решите сначала этот вопрос. Но на деле демократия — вредная мечта везде, где Католическая церковь не преобладает, чтобы внушать народу благоговение и учить его повиновению власти и приучать к нему. Первый урок, который должны усвоить все, и последний, который следует забыть, — повиноваться. Нельзя иметь правления там, где нет повиновения; а повиновение закону, как это называют, недолго будет соблюдаться там, где ясно видна и свободно признается погрешимость закона. ... Но «папа намерен овладеть этой страной». Несомненно. «В этом намерении ему помогают иезуиты и все католические прелаты и священники». Несомненно, если они верны своей религии».

После этого прямого признания и дальнейших замечаний в том же духе г-н Б. приходит к следующему заключению: «Что политика Церкви внушает страх и встречает противодействие и должна внушать страх и встречать противодействие со стороны всех протестантов, неверующих, демагогов, тиранов и угнетателей, — это тоже несомненная истина. Поэтому, кроме как при исполнении наших гражданских обязанностей и в обычных житейских делах, между католиками и протестантами нет и не может быть никакого согласия».

У них, считая кафедральный собор и часовню Пресвятого Сердца Иисуса, примыкающую к монастырю (ныне построенные и строящиеся), семь церквей, из которых пять самых больших размеров и самой прочной постройки. У них есть университет, где обучается сто пятьдесят студентов, под управлением иезуитов; обширная больница и монастырь под попечением сестер милосердия. У них два больших приюта для сирот, также под попечением сестер милосердия; четыре бесплатные школы, две из них по пять учителей каждая, одна на двести пятьдесят, другая на триста пятьдесят учеников; кроме того, две женские академии под опекой дам Посещения.

§ 45. — Чрезвычайные усилия были предприняты в последнее время и для распространения папства в Великобритании. Следующая статистика Римской церкви в этом королевстве взята из «Католического справочника» на 1845 год. Общее число римско-католических часовен в Англии 501, в Уэльсе 8, в Шотландии 73, не считая 27 станций, где совершается богослужение, а всего в Великобритании 582. Из часовен в Англии в Ланкашире 98, в Йоркшире 58, в Стаффордшире 32, в Мидлсексе 25, в Нортумберленде 22, в Уорикшире 22, в Дареме 17, в Лестершире 15, в Чешире 14, в Хэмпшире, Сомерсетшире и Вустершире по 13, в Кенте и Линкольншире по 12, в Камберленде, Дербишире и Шропшире по 9. Из часовен в Шотландии в Инвернессшире 17, в Банфшире и Абердиншире по 10. В Англии 10 католических коллегий, в Шотландии 1. В Англии 31 женский монастырь и 3 мужских. Число миссионерских священников в Англии 666, в Шотландии 91, а всего 757.

В нынешнем году в Англии вызвало сильнейшее волнение решение парламента, принятое главным образом благодаря стараниям сэра Роберта Пиля, о крупной субсидии римско-католической коллегии в Мейнуте, в Ирландии, близ Дублина, где около 450 студентов готовятся к римскому священству.

§ 46. — Общее число римско-католического населения во всем мире в настоящее время по разным оценкам составляет от ста до двухсот миллионов. «Столичный католический альманах» за 1844 год назвал число «верных» — 160 842 424, хотя следует помнить, что в него включено все население многих папских стран, каковы бы ни были их религиозные взгляды; и хорошо известно, что множество людей в Италии и других местах, записанных в переписи как «верные», — неверующие. Общее число папистских священников не может быть меньше 500 000, а вероятно, и больше. Среди них, по «Католическому альманаху», один папа, 147 архиепископов, 584 епископа, 71 апостольский викарий, 9 префектов, 3 апостольских делегата и 3207 миссионерских священников.

Если таковы сила и численность Римской церкви в настоящее время, можно спросить, почему мы озаглавили эту заключительную часть нашей истории «Папство в дряхлости». На это мы отвечаем, что ее кажущийся рост в одних странах с лихвой перевешивается ее быстрым упадком в других, как в числе, так и во влиянии и силе. Сто тысяч человек, ежегодно пополняющих в Америке римские ряды за счет иммиграции, — это лишь перемещение стольких же людей из старых, прогнивших от власти священников стран Европы; и если верно, что основания престола папского антихриста закладываются широко и глубоко на этих западных берегах, то все же для друзей истины остается поводом к радости и благодарности то, что в Европе этот престол клонится к падению.

Удары, нанесенные папству за последний год в континентальной Европе мощной рукой Иоганна Ронге и его благородных соратников в Германии, перевешивают при оценке его совокупной силы его кажущиеся и хвастливо превозносимые успехи в западном мире; и пока Америке подобает быть бдительной против наступления той опасной и коварной силы, которая стремится управлять ее судьбами, все же утешительно помнить, что мощь и влияние папского антихриста в целом постепенно, но несомненно убывают и что он слабел все больше и больше с каждым следующим столетием — со времени, когда Григорий, Иннокентий или Бонифаций силою своих духовных громов низвергали монархов с престолов, или Александр VI одним росчерком пера пожаловал католическому королю Испании весь американский континент, Северный и Южный, и все, что лежит за «линией, проведенной в ста лигах к западу от Азорских островов и протянувшейся от Южного полюса до Северного».*

* См. Ирвинг, «Жизнь и путешествия Колумба», кн. V, гл. 8, и выше, с. 428.

От всего сердца мы вновь присоединяемся к красноречивым словам Галлама: «Спокойное, всестороннее изучение церковной истории, не в тех обрывках и осколках, какие навязывают нам обычные приверженцы нашей эфемерной литературы, есть, пожалуй, лучшее противоядие против чрезмерных опасений. Кто знает, чем Рим был некогда, лучше всех способен оценить, чем он является; кто видел молнию в руках Григориев и Иннокентиев, вряд ли испугается выпадов дряхлости, бессильного дротика Приама среди трещащих развалин Трои!»†

† Галлам, «Средние века», с. 304, и выше, с. 355.

Да! Несмотря на судорожные усилия расшириться, папство дряхло! Оно не есть и никогда уже не сможет быть тем, чем было когда-то; и в сравнении с папством Средних веков, несмотря на его хвастливо выставляемые и часто преувеличенные числа, оно — пигмей рядом с великаном. Папство дряхло! И потому все его попытки вернуть былую власть окажутся лишь предсмертными судорогами умирающего; ибо, так же верно, как непогрешимо слово пророчества, антихристу суждено пасть, и знамения времени указывают, что день не может быть очень далек, когда раздастся крик радости и торжества: «Пал, пал Вавилон, тот город великий» (Откр. 14:8).

Пусть только протестанты нынешнего века будут бдительны, деятельны, настойчивы и молитвенны! Пусть не спят, пока враг сеет свои плевелы, и некоторые из их детей, быть может, доживут до дня, когда римский Вавилон будет разрушен, и присоединятся к крику победы, который вырвется из освобожденного от оков и возрожденного мира при его окончательном падении и уничтожении!

Заключительные замечания

§ 47. — Итак, мы наконец дошли до конца нашего долгого пути длиною в шестнадцать или семнадцать столетий, от зари папских искажений до наших дней. Итог нашего исследования — глубокое убеждение, которое крепнет по мере того, как внимательнее изучаешь предмет: Римская церковь, далекая от того, чтобы быть истинной Церковью, есть злейший враг всех истинных церквей Христовых; она не имеет никакого права называться христианской церковью, но вместе с длинной чредой развращенных и злых людей, носивших ее тройную корону, она есть АНТИХРИСТ — оригинал того отступнического владычества, чей облик набросан восемнадцать веков назад пером богодухновенного писателя: «Именно того чье пришествие – по действию Сатаны, со всякой силой и знамениями и чудесами лживыми, И со всей обманчивостью неправедности в тех, кто погибает; потому что они не приняли любви истины, чтобы спастись.», и «которого Господь Иисус уничтожит духом уст своих, и истребит блеском пришествия своего» (2 Фес. 2:8–10).

Если это так, если папство не христианство, а система порчи, заблуждений и лжи, присвоившая себе это досточтимое имя, то очевидно, что христианство неповинно в омерзительных пороках и ужасных жестокостях, в которых на протяжении стольких веков была виновна ее развращенная и злая иерархия, — в гонениях, в позоре, в скверне и вине, историю чего мы изложили на предыдущих страницах.

Пусть же неверующий, прочитав подробное описание злодеяний антихристианского Рима, не захлопывает книгу с презрительной гримасой по адресу Нового Завета и не говорит: «Так вот оно, ваше христианство!» Нет! Папство не есть христианство; оно не религия Нового Завета; оно так же далеко от нее, как свет от тьмы, как небо от ада, как Христос от антихриста. И так же разумно было бы клеймить христианство жестокостями и мерзостями капищ Джаггернаута или Кали или злодеяниями безбожных деятелей Французской революции, как возлагать на религию Того, Кто был кроток и смирен сердцем и Кто пришел не губить человеческие жизни, а спасать их, преступления, убийства, костры, избиения, непристойности, обманы, ложные чудеса, которыми был отмечен путь отступнического Рима на каждом этапе его оскверненной и обагренной кровью истории.

Если бы папство было верным выражением христианства, оно было бы религией, недостойной Существа бесконечной святости, чистоты и благости, и если бы пророчество не предсказало его историю и не описало его характер, существование такой системы под именем христианства на протяжении стольких веков было бы сильнейшей опорой неверия. Однако эта трудность тотчас исчезает, и папство превращается в красноречивое доказательство истинности Библии, когда мы вспоминаем, что вся его история и весь его характер полностью описаны в пророческих писаниях; что это та великая антихристианская держава, которую Даниил в седьмой главе (стих 25) описывает под образом малого рога, «угнетающего святых Всевышнего»; Иоанн в Откровении — как зверя, «ведущего войну со святыми» и «отверзающего уста свои для хулы на Бога» (13:5–7), и как «Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным», «жену, упоенную кровью святых и кровью свидетелей Иисусовых» (17:5–6); Павел в первом послании к Тимофею — как «отступление от веры, внимание духам обольстительным и учениям бесовским» (4:1), а во втором послании к Фессалоникийцам — как «отступление», или апостасию, как явление того «человека греха», «сына погибели, противящегося и превозносящегося выше всего, называемого Богом или святынею» (2:3–4).

В этих пророческих писаниях характер папского антихриста изображен с безошибочной точностью, которой одной достаточно, чтобы доказать, что эти святые мужи, Даниил, Павел и Иоанн, «изрекали, будучи движимы Духом Святым».

Это тождество папского Рима с Антихристом утверждали Лютер, Меланхтон, Кальвин и все реформаторы континента; Латимер, Ридли, Кранмер и все британские реформаторы; прославленный сэр Исаак Ньютон, Мид, Уистон, епископ Ньютон, Лаут, Добюз, Жюрье, Витринга, Бедел и множество не менее благочестивых, прославленных и ученых имен. То же свидетельство содержится в официально принятых вероучительных символах епископальной, пресвитерианской, лютеранской, методистской, баптистской и других церквей как Европы, так и Америки. То же учение и поныне преподается в богословской школе Женевы прославленными Д'Обинье и Госсеном и, за исключением лишь редких одиночек, всеми самыми учеными профессорами и духовными лицами нашего времени, принадлежащими к различным евангелическим вероисповеданиям протестантского христианства.

§ 48. — Здесь естественно возникает вопрос: «Если римская церковь не есть истинная церковь Христова, а лишь отступническая антихристианская власть, то возможно ли спастись тому, кто умирает в ее общении?» На это мы отвечаем, что спасение человека зависит не от того, к какой видимой Церкви, истинной или ложной, он принадлежит, а от того, «родился» ли он «свыше» (Ин. 3:3), истинно ли покаялся в своих грехах перед Богом (Лк. 13:3) и уверовал ли в Господа Иисуса Христа (Деян. 16:31; Ин. 3:16, 36). Если человек таким образом примирился с Богом верою во Христа, то он «новая тварь: старое прошло; вот, все стало новым» (2 Кор. 5:17); и тот, кто так призван и оправдан, непременно будет и прославлен (Рим. 8:30), к какой бы видимой церкви он ни принадлежал, и даже если он не принадлежит ни к одной.

Человека спасает не принадлежность к какой-либо определенной церкви (хотя долг каждого обращенного состоит в том, чтобы стать членом церкви Христовой), а его единение с Господом Иисусом Христом через освящающую и спасающую веру; и если ее нет, то все исповеди, и отпущения грехов, и индульгенции, и соборования, совершаемые священником, не могут принести никакой пользы; если же он обладает этой спасающей верой во Христа, то, хотя эти папистские обряды не принесут ему ни малейшей пользы, они не смогут и закрыть ему путь на небо. Великая опасность этих папистских обрядов в том, что они приводили тысячи и десятки тысяч людей к упованию на спасение не на искупление и праведность Христа, а на них самих, между тем как абсолютная необходимость нового рождения, нового сердца и новой жизни («сокрытой со Христом в Боге») оставалась в тени, пока не становилось слишком поздно; и так полы одежд римского духовенства сплошь покрыты кровью тысяч и десятков тысяч тех, кого оно слепыми привело в ад.

И все же облегчить в некоторой степени болезненные чувства, вызываемые этим горьким размышлением, может мысль о том, что Фенелон, Фома Кемпийский, Паскаль, Бурдалу и, быть может, еще тысячи других, некогда внешне связанных с Римской церковью, вопреки этой связи и вопреки препятствию, которое она создает для личного обращения ко Христу и упования на Него, без чего никто не может спастись, стали кающимися верующими во Иисуса и пребывают ныне во славе. О, отрадно надеяться, что многие бедные монахи, подобно Лютеру в его эрфуртском монастыре, могли обрести в стенах своей уединенной кельи истину, что «праведный верою жив будет» и что спасение достигается не паломничествами, не покаянными подвигами, не индульгенциями и не соборованием, а верою в кровь и праведность Христа; и так открыли путь на небо, хотя, быть может, никогда и не порывали своей внешней связи с Римом.

Что и в римском Вавилоне могут быть те, кто является «сынами Божиими по вере во Христа Иисуса» (Гал. 3:26), по-видимому, подразумевается в предостерегающем возгласе: «Выйди из нее, народ мой» Если бы в Вавилоне не было людей Божиих, их едва ли можно было бы призывать выйти из него. Поэтому тем, кто состоит в общении с Римом и, хотя (подобно Лютеру в XVI веке и Ронге в XIX) номинально связан с римским Вавилоном, уже открыл его заблуждения и скорбит о его растлении, я говорю: выйдите из нее! Подобно Лютеру и тысячам святых мужей, шедших по его стопам. Выйдите из нее, если вы не хотите своим влиянием и примером быть орудием в том, чтобы вести души от Христа к упованию на спасение в безрассудном лицедействе папства, которое ваши души презирают. Выйдите из нее, наконец, если вы хотите избежать бедствий, которые, по предсказанию пророчества, еще падут на нее; внимайте голосу с неба (Откр. 18:4–5), который говорит: И услышал я другой голос с неба, говорящий, Выйди из нее, народ мой, чтобы не быть вам участниками грехов ее, и чтобы не получить вам от бедствий ее. Ибо грехи ее достигли до неба, и Бог вспомнил беззакония ее.

КОНЕЦ.

Хронологическая таблица пап, вселенских соборов и примечательных событий в истории романизма

В нижеследующей таблице список епископов Рима до 606 г., а также пап после этого года (взятый главным образом у Бауэра) напечатан заглавными буквами с крестом †; короли Англии после Завоевания отмечены звездочкой *; прочие знаменитые государи напечатаны тем же шрифтом, но без всякой отметки.

Что касается вселенских соборов, хорошо известно, что романисты разделены между собой на ожесточенно враждующие секты и партии в вопросе о том, какие из соборов вправе притязать на это звание. Составляя полный список вселенских соборов, включенный в нижеследующую таблицу, мы приняли наиболее распространенный и общепризнанный среди романистов перечень, который приводит отец Гахан в своем популярном руководстве по истории римско-католической церкви. Вместе с тем мы упомянули и некоторые другие соборы, которые отдельные римские авторы считали вселенскими.

65. Мученическая кончина апостолов Петра и Павла. Примечание. — Романисты утверждают, что Петр был первым папой Римским. Однако этому нет ни малейшего доказательства. Для его предполагаемых ближайших преемников приводятся различные и противоречащие друг другу списки, которые были упомянуты в этой книге (с. 48, примечание); но поскольку римские писатели расходятся между собой, мы начнем наш хронологический перечень римских епископов с Виктора, о котором впервые достоверно известно что-либо существенное. Имена, предшествующие Виктору, которые сторонники апостольского преемства обычно вносят в списки то в одном порядке, то в другом, таковы: Лин, Клет, или Анаклет (то как одно лицо, то как два), Климент, Эварист, Александр, Сикст, Телесфор, Гигин, Пий, Аникет, Сотер и Элевферий.

100. Смерть апостола Иоанна, последнего из апостолов.

192. † ВИКТОР, епископ Рима. В споре с восточными христианами о времени празднования Пасхи Виктор отлучил их от общения с Римской церковью. Это первый известный случай такого рода римской тирании и самовластия. Отлучение восточных христиан не было признано ими имеющим какую бы то ни было силу. (См. с. 32.)

201. † ЗЕФИРИН.

219. † КАЛИКСТ.

223. † УРБАН.

230. † ПОНТИАН.

235. † АНТЕР.

236. † ФАБИАН.

250. Павел Отшельник во время гонения Декия удаляется в пустыни Египта, где живет более 90 лет.

251. † КОРНИЛИЙ.

252. † ЛУЦИЙ.

253. † СТЕФАН.

256. Карфагенский собор по вопросу о крещении еретиков. Св. Киприан отлучен Стефаном, епископом Рима, за то, что на этом соборе принял решение, противоположное его мнению. Это отлучение было признано недействительным, что служит доказательством того, что папское верховенство тогда еще не было установлено.

257. † СИКСТ II.

258. Мученическая кончина Киприана, епископа Карфагенского.

259. † ДИОНИСИЙ.

269. † ФЕЛИКС.

270. Около этого времени Антоний, египтянин, основатель монашества, удаляется в пустыни, где остается до своей смерти в 356 г., в возрасте 105 лет.

275. † ЕВТИХИАН.

283. † ГАЙ.

296. † МАРЦЕЛЛИН.

308. † МАРЦЕЛЛ.

310. † ЕВСЕВИЙ.

311. † МЕЛЬХИАД.

312. Мнимое чудесное обращение императора Константина. Он берет христианство под покровительство государства.

314. † СИЛЬВЕСТР.

314. На Анкирском соборе священнослужителям запрещено вступать в брак после рукоположения.

325. Первый вселенский собор в Никее. Арианство осуждено, составлен Никейский символ веры.

336. † МАРК.

337. † ЮЛИЙ.

347. Сардикийский собор допускает апелляции в Рим. Один из первых шагов к папскому верховенству.

352. † ЛИБЕРИЙ.

356. Смерть Антония Отшельника в возрасте 105 лет.

363. Попытка Юлиана Отступника восстановить храм в Иерусалиме терпит неудачу.

366. ДАМАС. Кровавая борьба между Дамасом и Урсицином, его соперником, оспаривавшим у него римскую кафедру. В самой церкви убито 137 человек.

372. Закон Валентиниана, наделяющий епископов Рима правом судить других епископов.

381. Второй вселенский собор, первый Константинопольский. Провозглашена отдельная личность и божество Святого Духа вопреки учению Македония.

384. † СИРИЦИЙ. Первый епископ Рима, издавший постановления, предписывающие безбрачие духовенству.

386. Св. Амвросий заявляет, что чудесным образом обнаружил тела двух святых, поскольку без мощей он не мог освятить церковь в Милане.

395. Иероним переводит Библию на латинский язык (Вульгата).

398. † АНАСТАСИЙ.

402. † ИННОКЕНТИЙ.

410. Рим осажден и разграблен Аларихом, королем готов.

417. † ЗОСИМА.

417. Апелляция Апиария, африканского пресвитера, к Зосиме, епископу Рима. Постановление Зосимы в его пользу отвергнуто африканскими епископами, которые заявили о собственной независимости, что доказывает, что папское верховенство тогда еще не было установлено.

419. † БОНИФАЦИЙ.

422. † ЦЕЛЕСТИН.

430. Смерть Августина, епископа Гиппонского.

431. Третий вселенский собор, в Эфесе, осуждает Нестория за отказ применять к Деве Марии титул «Матерь Божия». Исход этого спора немало способствовал возникновению идолопоклонского почитания Девы. Осуждены также мнения Пелагия.

432. † СИКСТ III.

440. † ЛЕВ ВЕЛИКИЙ.

451. Четвертый вселенский собор в Халкидоне. Осуждены мнения Евтихия о природе Христа. Этот собор постановляет предоставить епископу Константинополя те же права и почести, что и епископу Рима.

452. Лев, епископ Рима, посещает стан свирепого Аттилы, короля гуннов, и убеждает его уйти из Италии.

454. Рим взят и разграблен Гензерихом, королем вандалов.

461. † ГИЛАРИЙ.

461. Смерть Симеона Столпника, в возрасте 69 лет, проведшего 47 лет на вершинах различных столпов; последний из них имел высоту 60 футов.

467. † СИМПЛИЦИЙ.

476. Конец Западной империи. Августул низложен и изгнан Одоакром, готским завоевателем, королем герулов.

483. † ФЕЛИКС II.

492. † ГЕЛАСИЙ.

496. † АНАСТАСИЙ II.

496. 25 декабря Хлодвиг, король франков, крещен вместе с 3000 своих подданных.

498. † СИММАХ.

500. Жестокая и кровавая схизма в Риме между соперничающими епископами Симмахом и Лаврентием.

514. † ГОРМИЗД.

523. † ИОАНН.

526. † ФЕЛИКС.

529. Бенедикт основывает орден монахов-бенедиктинцев и строит свой монастырь на горе Монте-Кассино. Монахи Клюни, картезианцы, цистерцианцы и целестинцы, учрежденные в позднейшие века, считались различными ветвями бенедиктинского ордена.

530. † БОНИФАЦИЙ II. Еще одна позорная схизма в Риме между Бонифацием II и Диоскором.

532. † ИОАНН II.

535. † АГАПИТ.

536. † СИЛЬВЕРИЙ.

537. † ВИГИЛИЙ, который наследует Сильверию, интригуя перед императором, чтобы изгнать его с кафедры.

553. Пятый вселенский собор, второй Константинопольский. Осуждены мнения Оригена.

555. † ПЕЛАГИЙ.

560. † ИОАНН III.

574. † БЕНЕДИКТ.

578. † ПЕЛАГИЙ II.

590. † ГРИГОРИЙ ВЕЛИКИЙ.

591. Григорий настойчиво выступает против титула вселенского епископа, который присвоил себе епископ Константинополя, и объявляет принявшего его обладателем гордыни и свойств антихриста. В противовес этому он лицемерно принимает для себя титул «Servus Servorum Dei» — «Раб рабов Божиих».

596. Августин, монах, высаживается в Кенте, в Англии, как миссионер из Рима. В Рождество крещено десять тысяч человек.

601. Григорий приказывает использовать иконы в церквах, но не поклоняться им.

602. Фока, сотник, жестоко убивает императора Маврикия, его жену и детей и захватывает его престол.

605. † САБИНИАН.

606. † ПАПА БОНИФАЦИЙ III. ЭПОХА ПАПСКОГО ВЕРХОВЕНСТВА. Рождение собственно папства. Бонифаций получает от тирана и убийцы Фоки титул вселенского епископа, и тем самым доказано, что папа есть антихрист, свидетелем чему служит святой Григорий. Бонифаций, строго говоря, был первым из пап.

608. † БОНИФАЦИЙ IV.

615. † ДЕУСДЕДИТ.

619. † БОНИФАЦИЙ V.

622. Эра Хиджры, или бегства Магомета из Мекки в Медину.

625. † ГОНОРИЙ.

634. Начало монофелитского спора.

636. Иерусалим взят сарацинами под предводительством Омара, которые удерживают его 429 лет, до взятия его турками в 1065 г.

638. † СЕВЕРИН.

640. † ИОАНН IV.

642. † ФЕОДОР.

649. † МАРТИН, который был сослан императором Константом II в Таврический Херсонес, где и умер.

656. † ЕВГЕНИЙ.

657. † ВИТАЛИАН.

667. Папа единоличной властью назначает Феодора архиепископом Кентерберийским, которого задерживают на три месяца в Риме, чтобы выбрить ему голову по римской тонзуре.

672. † АДЕОДАТ.

676. † ДОН.

678. † АГАФОН.

680. Шестой вселенский собор, третий Константинопольский, осуждает монофелитство и предает анафеме папу Гонория за ересь.

682. † ЛЕВ II.

684. † БЕНЕДИКТ II, который получает от императора Константина IV указ, разрешающий избрание пап без утверждения императором. Через два года отменен Юстинианом.

685. † ИОАНН V.

686. † КОНОН.

687. † СЕРГИЙ.

692. Собор в Константинополе, называемый Квинисекстским, поскольку его считали дополнением к пятому и шестому вселенским соборам. Вызывает великий раздор между Востоком и Западом.

701. † ИОАНН VI.

705. † ИОАНН VII.

708. † СИСИНИЙ.

708. † КОНСТАНТИН.

710. Император Юстиниан целует ноги папы Константина во время его посещения Константинополя. Предполагают, что это и есть начало обычая целовать папе ноги.

715. † ГРИГОРИЙ II.

726. Начало великого спора о почитании икон. Император Лев издает свой первый указ против иконопочитания.

730. Второй указ Льва, предписывающий удалить или уничтожить иконы, вызывает волнения в Константинополе и Риме.

732. † ГРИГОРИЙ III.

734. Император посылает флот против непокорных римлян; флот гибнет в море.

740. Лиутпранд, король лангобардов, вторгается в папские владения и опустошает их, и папа просит помощи у Карла Мартелла, майордома во Франции.

741. Смерть императора Льва, великого противника, и папы Григория, великого защитника иконопочитания, а также Карла Мартелла, все в один и тот же год.

741. † ЗАХАРИЙ.

751. ПИПИН Французский, сын Мартелла, ободренный папой Захарием, низлагает короля Франции Хильдерика III и занимает его место.

752. † СТЕФАН II.

754. Собор в Константинополе, созванный императором Константином V, осуждает иконопочитание. Греческая церковь считает его седьмым вселенским собором. Римская церковь это отрицает.

756. ЭПОХА СВЕТСКОГО ГОСУДАРСТВА ПАП. Пипин Французский принуждает Айстульфа, короля лангобардов, уступить Равеннский экзархат Римской кафедре, которая таким образом становится светской монархией.

757. † ПАВЕЛ.

767. † СТЕФАН III.

772. † АДРИАН.

772. КАРЛ ВЕЛИКИЙ Французский, сын Пипина.

774. Карл Великий посещает Рим и подтверждает и расширяет дар Пипина.

781. Карл Великий посещает Рим во второй раз и велит короновать своего сына Карломана королем Ломбардии, а Людовика королем Аквитании.

787. Седьмой вселенский собор. Бесславная императрица Ирина созывает второй Никейский собор, называемый латинянами седьмым вселенским собором, который утверждает почитание икон.

794. Тело Альбана, первомученика Британии, как говорят, открыто Оффе, королю Мерсии, который строит монастырь св. Альбана.

795. † ЛЕВ III.

800. Карл Великий коронован папой Львом в Риме императором римлян.

817. † ПАСХАЛИЙ.

824. † ЕВГЕНИЙ II.

827. † ВАЛЕНТИН.

827. * ЭГБЕРТ Английский, который объединяет семь королевств саксонской Гептархии в одно королевство.

828. † ГРИГОРИЙ IV.

831. Пасхазий Радберт, изобретатель пресуществления, публикует свой трактат на эту тему.

841. † СЕРГИЙ II. Этот папа сменил свое первоначальное имя Свиное Рыло (Os Porci) под предлогом подражания Спасителю, который переименовал Симона в Петра. Отсюда обычай, которому с тех пор следует каждый папа, принимать после своего избрания новое имя.

847. Рабан Мавр пишет против Пасхазия, выступая против недавно измышленного учения о пресуществлении.

855. † БЕНЕДИКТ III.

858. † НИКОЛАЙ.

863. Роковая схизма между латинской и греческой церквами. Папа Николай отлучает Фотия, назначенного императором Михаилом патриархом Константинопольским на место Игнатия, по жалобе последнего, обращенной к Николаю. Отлучение остается без внимания, и Фотий в свою очередь отлучает папу.

867. † АДРИАН II.

869. Восьмой вселенский собор, четвертый Константинопольский. На этом соборе председательствовали легаты папы Адриана; Фотий, патриарх Константинопольский, был низложен, а на его место поставлен изгнанный патриарх Игнатий, возвращенный из ссылки императором Василием, убийцей своего предшественника. Это деяние отчасти залечило раскол между латинской и греческой церквами.

872. † ИОАНН VIII.

872. * АЛЬФРЕД ВЕЛИКИЙ Английский.

875. КАРЛ ЛЫСЫЙ, внук Карла Великого, после ожесточенной борьбы с другими потомками Карла Великого коронован императором в Риме на Рождество папой Иоанном VIII, которого Карл вознаградил множеством дорогих подарков. С этого времени папы стали притязать на право утверждать избрание императоров.

882. † МАРИН.

884. † АДРИАН III.

885. † СТЕФАН V.

891. † ФОРМОЗ.

896. † БОНИФАЦИЙ VI.

896. † СТЕФАН VI.

897. † РОМАН.

898. † ФЕОДОР II.

898. † ИОАНН IX.

900. † БЕНЕДИКТ IV.

903. † ЛЕВ V.

903. † ХРИСТОФОР.

904. † СЕРГИЙ III. В это время небезызвестная распутница по имени Феодора и две ее столь же бесславные дочери, Феодора и Марозия, управляли Римом и своим влиянием назначали пап. У папы Сергия был внебрачный сын от Марозии, впоследствии сделанный папой (Иоанн XI) благодаря влиянию его матери.

911. † АНАСТАСИЙ III.

913. † ЛАНДО.

914. † ИОАНН X.

929. † ЛЕВ VI.

929. † СТЕФАН VII.

931. ИОАНН XI. Он был внебрачным сыном блудницы Марозии от папы Сергия III.

936. † ЛЕВ VII.

939. † СТЕФАН VIII.

941. Дунстан, английский монах, становится аббатом Гластонбери.

942. † МАРИН II.

946. † АГАПИТ II.

956. † ИОАНН XII.

960. Дунстан становится архиепископом Кентерберийским.

963. † ЛЕВ VIII.

965. † ИОАНН XIII.

968. Обычай крестить колокола вводится папой Иоанном XIII, который помещает новый колокол в Латеране и крестит его, нарекая именем Иоанн.

969. Король Эдгар дает Дунстану полномочия против женатого духовенства Англии.

972. † БЕНЕДИКТ VI.

974. † ДОН II.

975. † БЕНЕДИКТ VII.

984. † ИОАНН XIV.

985. † ИОАНН XV.

988. Смерть святого Дунстана.

993. Папа Иоанн XV канонизирует святого Ульриха. Это первый случай, когда папа единолично осуществил право причислять к лику святых. В этом году, по настоянию Одилона, аббата Клюни, был установлен праздник Всех усопших.

996. † ГРИГОРИЙ V.

999. † СИЛЬВЕСТР II.

1000. Около этого времени распространяется повальный страх перед ожидаемым испепелением земли.

1003. † ИОАНН XVII.

1003. † ИОАНН XVIII.

1009. † СЕРГИЙ IV.

1012. † БЕНЕДИКТ VIII.

1024. † ИОАНН XIX.

1033. † БЕНЕДИКТ IX.

1045. Беренгар Турский публично выступает против пресуществления.

1045. † ГРИГОРИЙ VI.

1046. † КЛИМЕНТ II.

1047. † ДАМАС II.

1048. † ЛЕВ IX.

1051. Раскол между греческой и латинской церквами становится непоправимым. Ожесточенный спор между патриархом Михаилом Керуларием и папой Львом IX. В Константинополь посланы три папских легата, которые перед возвращением публично отлучают Керулария и всех его приверженцев; тот затем отлучает легатов и их последователей и сжигает составленный ими акт отлучения греков.

1053. † ВИКТОР II. Монах Гильдебранд, впоследствии папа Григорий VII, получает полномочие отправиться в Германию и выбрать папу. Он называет Виктора II, который и избирается.

1056. ГЕНРИХ IV, император Германии.

1057. † СТЕФАН IX.

1058. † БЕНЕДИКТ X.

1058. † НИКОЛАЙ II.

1059. Происхождение коллегии кардиналов. Папа Николай издает указ, ограничивающий избрание будущих пап коллегией кардиналов и предоставляющий широким кругам духовенства и римскому народу, прежде имевшим голос на выборах, лишь право отрицательного голоса. Это право отрицательного голоса было упразднено столетие спустя при папе Александре III.

1061. † АЛЕКСАНДР II.

1065. Иерусалим взят турками у сарацин.

1066. * ВИЛЬГЕЛЬМ ЗАВОЕВАТЕЛЬ. Завоевание Англии Вильгельмом Нормандским с одобрения папы.

1073. † ГРИГОРИЙ VII, или ГИЛЬДЕБРАНД.

1075. Начало спора между папой и императором об инвеституре епископов.

1077. Император Генрих IV отлучен от Церкви и низложен папой Григорием VII, а его подданные освобождены от присяги на верность. Он покоряется папе и три дня стоит во дворе папского дворца, прежде чем его допускают в присутствие папы.

1078. Беренгар вынужден отречься от своих взглядов против пресуществления.

1086. † ВИКТОР III.

1087. * ВИЛЬГЕЛЬМ II (Руфус) Английский.

1088. † УРБАН II.

1089. Беренгар умирает, оставаясь верным своим взглядам против пресуществления и горько раскаиваясь в своем притворстве.

1091. При папе Урбане на соборе в Беневенте устанавливается обряд посыпания лба пеплом в Пепельную среду.

1095. Первое изобретение четок для молитвы.

1095. На Клермонском соборе при папе Урбане принимается решение о крестовых походах в Святую землю. В этом году первый крестовый поход под предводительством Петра Пустынника.

1098. Собор в Риме, на котором папа Урбан возражает против принесения духовными лицами оммажа королям, потому что священникам дано «творить Бога, Творца всего сущего».

1099. † ПАСХАЛИЙ II.

1099. Иерусалим взят крестоносцами.

1100. * ГЕНРИХ I Английский.

1109. Смерть Ансельма, архиепископа Кентерберийского, после ожесточенной борьбы с королем Генрихом, который не спешил назначать преемника.

1113. Образовано объединение рыцарей Иоанна Иерусалимского.

1118. † ГЕЛАСИЙ II.

1118. Образован орден рыцарей-тамплиеров.

1119. † КАЛИКСТ II.

1122. Девятый вселенский собор. Первый в Латеранском дворце в Риме, главным образом по вопросу об инвеституре. Паломникам-крестоносцам в Палестину даруется полная индульгенция.

1124. † ГОНОРИЙ II.

1126. Папа поручает своему легату, кардиналу Креме, бороться против женатого духовенства Англии; сам же легат уличен в крайнейшем распутстве на ночь после национального собора.

1130. † ИННОКЕНТИЙ II.

1135. * СТЕФАН (Блуаский), король Англии.

1139. Десятый вселенский собор, второй Латеранский, по поводу раскола в папстве, вызванного притязаниями Петра Леонского, названного его приверженцами Анаклетом II. Осуждены учения Арнольда Брешианского, утверждавшего, что папа и духовенство должны обладать лишь духовной властью и содержаться на добровольные приношения народа.

1143. † ЦЕЛЕСТИН II.

1144. † ЛУЦИЙ II.

1145. † ЕВГЕНИЙ III.

1147. Второй крестовый поход, вызванный св. Бернаром.

1152. ФРИДРИХ (Барбаросса) Германский.

1152. Составлен свод папских декреталий Грациана.

1153. † АНАСТАСИЙ IV.

1154. † АДРИАН IV.

1154. * ГЕНРИХ II (Плантагенет), король Англии.

1155. Арнольд Брешианский сожжен.

1155. Король Генрих получает Ирландию в дар от папы Адриана. Начало борьбы между папами и императором Фридрихом Барбароссой.

1159. † АЛЕКСАНДР III.

1159. В Англии тридцать человек, отступивших от папства, подвергнуты преследованию и казнены. Первые случаи смертной казни за ересь в этой стране.

1159. Петр Вальдо проповедует против порчи, внесенной папством.

1161. Короли Генрих II Английский и Людовик VII Французский вместе ведут под уздцы коня папы у замка Торси на Луаре.

1163. Начало спора между королем Англии и Томасом Бекетом.

1171. Убийство Бекета, вскоре после этого канонизированного.

1177. Фридрих Барбаросса ведет папского мула через площадь Св. Марка.

1179. Одиннадцатый вселенский собор, третий Латеранский. Папа Александр издает яростный и жестокий эдикт против альбигойцев, или вальденсов

...вальденсов. На этом соборе было постановлено, что впредь для избрания папы необходимо большинство в две трети голосов кардиналов.

1181. † Луций III.

1184. Папа Луций издает жестокий эдикт против вальденских еретиков.

1185. † Урбан III.

1187. † Григорий VIII.

1187. Иерусалим вновь взят Саладином.

1188. † Климент III.

1189. * Ричард I (Львиное Сердце), английский.

1189. Третий крестовый поход под предводительством английского короля Ричарда и Филиппа Августа Французского.

1191. † Целестин III.

1192. Битва при Аскалоне. Саладин разбит Ричардом Львиное Сердце.

1198. † Иннокентий III.

1198. Папа Иннокентий направляет приказ английскому королю Ричарду и архиепископу Кентерберийскому снести постройки епископского дворца, начатые в Ламбете; те неохотно подчинились в январе и феврале следующего года. С этого года заканчиваются «Анналы» Барониуса и начинаются «Анналы» Рейнальда.

1199. * Иоанн Английский.

1202. Четвертый крестовый поход отправляется из Венеции.

1207. Папа Иннокентий и его легат отлучают графа Раймунда Тулузского за отказ истребить своих подданных-еретиков. Принуждает нескольких монахов в Риме избрать Лэнгтона архиепископом Кентерберийским. Возникновение нищенствующих орденов, доминиканцев и францисканцев.

1208. Вследствие сопротивления короля Иоанна Лэнгтону папа налагает на Англию интердикт.

1209. Оттон коронован императором в Риме после принесения присяги на верность папе. Начат крестовый поход против альбигойцев во Франции. Разрушение Безье и т. д.

1211. Король Иоанн отлучен. Лаво взят кровавым Монфором и крестоносцами во Франции, а жители сожжены за ересь.

1212. Фридрих II, германский.

1213. Позорное подчинение короля Иоанна Пандульфу, легату папы. Он отдает свое королевство и получает его обратно как вассал папы.

1215. Двенадцатый Вселенский собор, четвертый Латеранский. Пресуществление впервые провозглашено догматом веры. Предписана ушная исповедь у священника не реже одного раза в год. Принят декрет папы Иннокентия III о преследовании еретиков, возлагающий на всех государей обязанность истреблять их в своих владениях. На том же соборе Иннокентий отлучил английских баронов за их сопротивление его ныне верному вассалу, королю Иоанну.

1215. Великая хартия вольностей (Magna Charta), великая хартия английской свободы, вырванная английскими баронами у короля Иоанна, который подписывает ее в Раннимеде.

1216. * Генрих III Английский.

1216. † Гонорий III.

1227. † Григорий IX.

1228. Император Фридрих отправляется в поход в Палестину, а папа вторгается в его владения в его отсутствие.

1233. Учреждена инквизиция, порученная заботам доминиканцев.

1239. Фридрих публично и торжественно отлучен от Церкви из-за его ссоры с папой Григорием.

1241. † Целестин IV.

1243. † Иннокентий IV.

1245. Тринадцатый Вселенский собор. Первый Лионский. Император Фридрих низложен папой Иннокентием IV. На этом соборе кардиналы впервые были отличены красной шляпой.

1248. Пятый крестовый поход под предводительством св. Людовика Французского.

1250. Фридрих II умирает после долгого и успешного сопротивления как светскому, так и духовному оружию папы.

1254. † Александр IV.

1261. † Урбан IV.

1264. Праздник Корпус Кристи, или Тела Христова, при котором освященная облатка носится в процессии, учрежден папой Урбаном IV.

1265. † Климент IV.

1265. Карл Анжуйский по приглашению папы вторгается в Сицилию; убивает Манфреда, сына Фридриха II, главу партии гибеллинов, и захватывает его престол.

1268. † Григорий X.

1272. * Эдуард I Английский.

1274. Четырнадцатый Вселенский собор. Второй Лионский. Для рассмотрения вопроса о воссоединении греческой и латинской церквей и о положении христиан в Палестине. Постановлено избирать пап в конклаве.

1276. † Иннокентий V.

1276. † Адриан V.

1277. † Николай III.

1278. Папа Николай III получает от императора Рудольфа Габсбургского грамоту о независимости Папской области от империи.

1280. † Мартин IV.

1281. Папа Мартин отлучает императора Константинополя.

1282. Сицилийская вечерня, избиение, в котором было уничтожено более 4000 французов в Сицилии.

1285. † Гонорий IV.

1288. † Николай IV.

1294. † Целестин V, отшельник.

1294. † Бонифаций VIII. Этот гордый и тираничный человек восходит на папский престол, убедив простодушного Целестина сложить с себя сан.

1298. Оттоман, или Осман, основатель и первый султан Турецкой империи.

1300. Учреждение римского юбилея. Огромное множество людей на юбилее Бонифация в Риме. Начало ссоры между папой Бонифацием и Филиппом Красивым Французским. Бонифаций издает свою знаменитую буллу «Unam Sanctam» («Единая святая»).

1303. † Бенедикт XI.

1304. † Климент V.

1305. Начало пребывания пап в Авиньоне во Франции, которое римляне часто называли семидесятилетним пленением в Вавилоне.

1307. * Эдуард II.

1309. Пятнадцатый Вселенский собор, в Вьенне, во Франции. Орден рыцарей-тамплиеров упразднен, и многие из них жестоко замучены и убиты по самым нелепым обвинениям.

1314. † Иоанн XXII.

1324. Рождение английского реформатора Джона Уиклифа, утренней звезды Реформации.

1327. * Эдуард III.

1334. † Бенедикт XII.

1342. † Климент VI, который сокращает срок юбилея до одного раза в 50 лет.

1347. Подавление флагеллантов, или самобичующихся, за их чувственность.

1350. Знаменитый юбилей Климента VI в Риме.

1352. † Иннокентий VI.

1362. † Урбан V.

1371. † Григорий XI.

1373. Рождение Яна Гуса, богемского реформатора и мученика.

1374. Папа Григорий XI по настоянию святой Екатерины Сиенской переносит свой двор из Авиньона в Рим. Конец семидесятилетнего пленения.

1377. * Ричард II.

1378. † Урбан VI. Мятеж римской толпы, требовавшей итальянского папы, вследствие которого избран Урбан VI. Кардиналы удаляются в Фонди и избирают другого папу, кардинала Женевского, известного как Климент VII. Таково начало Великой западной схизмы, которая продолжалась до избрания Мартина V собором в Констанце в 1417 г. Джон Уиклиф пишет свое сочинение «О схизме пап».

1383. Уиклиф завершает свой перевод Нового Завета.

1384. Уиклиф умирает и погребен в алтарной части своей церкви в Латтерворте.

1389. † Бонифаций IX.

1399. * Генрих IV.

1400. Жестокое надругательство папистов над вальденсами в долине Праджела.

1404. † Иннокентий VII.

1406. † Григорий XII.

1409. † Александр V.

1409. Пизанский собор, называемый некоторыми авторами Шестнадцатым Вселенским, собирается, чтобы исцелить папскую схизму, но лишь усугубляет ее, избрав третьего папу, известного как Александр V. Теперь было три соперничающих папы, проклинавших и отлучавших друг друга.

1410. † Иоанн XXIII.

1410. Ян Гус отлучен папой.

1413. * Генрих V Английский.

1414–1418. Шестнадцатый Вселенский собор, в Констанце, который осуждает Яна Гуса и Иеронима, сожженных заживо, повелевает выкопать кости Уиклифа и сжечь их и кладет конец Западной схизме избранием папы Мартина V.

1417. † Мартин V.

1418. Джон Олдкасл (лорд Кобем) заживо изжарен папистами в Англии.

1422. * Генрих VI.

1424. Смерть Яна Жижки Богемского.

1428. Кости Уиклифа, первого переводчика Нового Завета на английский язык, выкопаны и сожжены через 44 года после его смерти, согласно приговору Констанцского собора.

1431. † Евгений IV.

1431–1443. Базельский собор, который некоторые считают Вселенским. Затяжная ссора между этим собором и папой Евгением, противопоставившим ему собор в Ферраре.

1437. Семнадцатый Вселенский собор, в Ферраре, а затем во Флоренции. Поддерживает дело папы Евгения против Базельского собора.

1444. Изобретение книгопечатания.

1447. † Николай V.

1450. Юбилей папы Николая в Риме. Несчастный случай, в котором из-за давки толпы девяносто семь человек были сброшены с моста Святого Ангела и утонули.

1453. Взятие Константинополя турками.

1455. † Каликст III.

1458. † Пий II (Эней Сильвий).

1461. * Эдуард IV Английский.

1464. † Павел II.

1471. † Сикст IV.

1472. Папа Сикст издает буллы против свободы печати.

1483. * Эдуард V Английский.

1483. * Ричард III Английский.

1483. Рождение Мартина Лютера, великого германского реформатора.

1484. † Иннокентий VIII.

1485. * Генрих VII Английский.

1487. Папа Иннокентий VIII издает яростную буллу об истреблении вальденсов.

1491. Завоевание Гранады Фердинандом и Изабеллой. Конец мавританского королевства в Испании.

1491. Рождение Игнатия Лойолы, основателя иезуитов.

1492. † Александр VI, шедевр дьявола.

1492. Колумб открывает Америку.

1493. 2 мая. Папа Александр VI издает буллу, дарующую испанцам недавно открытые области Америки.

1501. Папа Александр VI постановляет, что ни одна книга не должна печататься ни в одной епархии без разрешения епископа.

1502. Тецель, доминиканский монах, назначен продавцом индульгенций.

1503. † Юлий II, воитель.

1506. Закладной камень церкви св. Петра заложен папой Юлием.

1509. * Генрих VIII Английский.

1510. Лютер отправлен в путешествие в Рим по делам своего монастыря в Виттенберге.

1511. Пизанский собор. Отцы собора ссорятся с папой Юлием и принимают декрет о временном отстранении его от должности.

1512–1517. Пятый Латеранский собор. Деяния Пизанского собора отменены и осуждены по приказу папы Юлия. Приняты декреты, запрещающие под тяжкими карами свободу печати и предписывающие истребление еретиков.

1513. † Лев X.

1515. Франциск I Французский.

1516. Карл V, император.

1516. Цвингли, швейцарский реформатор, начинает проповедовать Евангелие в монастыре Айнзидельн.

1517. Лютер начинает выступать против действий Тецеля, торговца индульгенциями.

1517. 31 октября. Прибивает свои тезисы против индульгенций к дверям церкви в Виттенберге.

1518. 23 августа. Кардинал Каетан назначен папой Львом легатом, чтобы принудить Лютера к покорности.

1518. 7–17 октября. Лютер в Аугсбурге перед Каетаном.

1518. 28 ноября. Лютер апеллирует от папы ко Вселенскому собору.

1518. Декабрь. Цвингли назначен проповедником в соборе Цюриха, в Швейцарии.

1520. 15 июня. Булла папы Льва, предающая анафеме книги и учение Лютера.

1520. 6 октября. Лютер издает свое знаменитое сочинение о Вавилонском пленении Церкви.

1520. 10 декабря. Лютер сжигает папскую буллу в Виттенберге.

1521. Кортес завершает покорение Мексики.

1521. 3 января. Лев издает буллу, отлучающую Лютера как неисправимого еретика.

1521. 17 апреля. Первое появление Лютера на Вормсском рейхстаге.

1521. 28 апреля. На обратном пути с рейхстага он схвачен и заключен в замке Вартбург, где переводит Новый Завет на немецкий язык.

1522. † Адриан VI.

1523. † Климент VII.

1525. Битва при Павии. Франциск I взят в плен Карлом V.

1529. Шпейерский рейхстаг, на котором восторжествовала папистская партия. Реформаторы названы протестантами за протест против решения этого рейхстага.

1534. † Павел III.

1534. Игнатий Лойола, Лайнес, Ксавье и еще четверо образуют «Общество Иисуса».

1540. Орден иезуитов утвержден буллой папы Павла.

1540. Роспуск монастырей в Англии Генрихом VIII.

1545. Начинается Восемнадцатый Вселенский собор в Тренте, 13 декабря.

1546. 18 февраля. Смерть Лютера во время посещения родной деревни Эйслебен.

1547. * Эдуард VI Английский.

1550. † Юлий III.

1552. Франциск Ксавье, апостол индийцев, умирает в виду Китая.

1553. * Мария Английская.

1555. † Марцелл II.

1555. † Павел IV.

1555. Королева Мария начинает свои гонения.

1555. 16 октября. Латимер и Ридли сожжены.

1556. 21 марта. Кранмер сожжен.

1558. * Елизавета Английская.

1560. † Пий IV.

1560. Карл IX Французский.

1560. Расследование в Испании о домогательствах священников к женщинам на исповеди. Число обнаруженных виновных оказалось так велико, что инквизиция сочла за благо замять дело и предать показания забвению.

1560. Ужасная резня вальденсов Калабрии по приказу Пия IV.

1560. Реформация в Шотландии, завершенная Джоном Ноксом.

1563. 4 декабря. Заключительное заседание Тридентского собора.

1566. † Пий V.

1569. Папа Пий V издает буллу об отлучении от Церкви и низложении королевы Елизаветы.

1572. † Григорий XIII.

1572. 24 августа. Ужасное Варфоломеевское избиение во Франции.

1582. Новый стиль введен в Италии папой Григорием, который повелел считать 5 октября 15-м числом.

1585. † Сикст V.

1587. Мария, королева Шотландская, обезглавлена.

1590. † Урбан VII.

1590. † Григорий XIV.

1591. † Иннокентий IX.

1592. † Климент VIII.

1596. Барониус, великий римский летописец, возведен в сан кардинала.

1598. Эдикт о веротерпимости во Франции, называемый Нантским эдиктом.

1603. * Иаков I Английский.

1604. Иезуиты изгнаны из Англии королевским указом.

1605. Пороховой заговор иезуита Гарнета и других с целью взорвать английского короля и обе палаты парламента.

1606. † Лев XI.

1606. † Павел V.

1609. Галилей открывает спутники Юпитера.

1621. † Григорий XV.

1622. Учреждение Конгрегации «De Propaganda Fide» («Распространения веры») в Риме.

1623. † Урбан VIII.

1625. * Карл I Английский.

1627. Учреждение Коллегии «De Propaganda Fide» («Распространения веры»).

1631. Даллье пишет свое знаменитое сочинение об Отцах Церкви.

1633. Галилей заключен в тюрьму инквизицией за утверждение, что Земля движется.

1641. 23 октября. Ирландское восстание и кровавая резня протестантов.

1643. Людовик XIV Французский.

1644. † Иннокентий X.

1649. * Республика. Оливер Кромвель.

1655. † Александр VII.

1660. * Карл II Английский.

1666. Великий лондонский пожар.

1667. † Климент IX.

1670. † Климент X.

1676. † Иннокентий XI.

1685. * Иаков II.

1685. Отмена Нантского эдикта Людовиком XIV. Возобновление жестоких гонений во Франции.

1689. * Вильгельм III и Мария Английские.

1689. † Александр VIII.

1692. † Иннокентий XII.

1700. † Климент XI.

1702. * Анна Английская.

1704. Папа Климент XI выносит решение против способа обращения китайцев, принятого иезуитами, а именно против усвоения их языческих обрядов.

1713. Булла папы Климента «Unigenitus» («Единородный») против сочинения янсениста Кенеля о Новом Завете.

1714. * Георг I Английский.

1715. Людовик XV Французский.

1715. Второй декрет папы Климента, разрешающий китайские языческие обряды в христианском богослужении, если считать их гражданскими, а не религиозными установлениями.

1724. † Бенедикт XIII.

1727. * Георг II Английский.

1730. † Климент XII.

1740. † Бенедикт XIV.

1752. Новый стиль введен в Британии. 3 сентября считается 14-м.

1758. † Климент XIII.

1759. Иезуиты изгнаны из Португалии.

1760. * Георг III Английский.

1762. Мученичество гугенотского пастора Рошета и братьев Гренье в Тулузе во Франции.

1764. Иезуиты изгнаны из Франции.

1767. Иезуиты изгнаны из Испании.

1768. Иезуиты изгнаны из Обеих Сицилий и Пармы.

1769. † Климент XIV.

1773. 21 июля. Булла папы Ганганелли, или Климента XIV, окончательно упраздняющая орден иезуитов.

1774. † Пий VI.

1774. Людовик XVI Французский.

1781. 7 ноября. В Севилье заживо сожжена женщина. Последнее публичное сожжение, совершенное инквизицией в Испании.

1798. Папское правление упразднено французами.

1798. 26 февраля. Папа покидает Рим и удаляется в поисках убежища в монастырь близ Флоренции. Позднее перевезен во Францию, где умер в августе 1799 г.

1800. † Пий VII. Кардиналы в Венеции избирают папой кардинала Кьярамонти; он коронован в Венеции 21 марта.

1800. 25 июля. Бонапарт возвращает папе верховную власть в Риме, и тот совершает публичный въезд 25 июля.

1808. Инквизиция в Испании упразднена Бонапартом.

1809. Папа Пий VII низложен французами (17 мая) и увезен пленником во Францию.

1814. Папа возвращен на свободу и во власть после пятилетнего плена, вследствие низвержения Бонапарта союзными армиями.

1814. 21 июля. Инквизиция в Испании восстановлена после возвращения на престол католического короля Фердинанда VII.

1814. 7 августа. Булла папы Пия VII, восстанавливающая орден иезуитов.

1820. * Георг IV Английский.

1820. Инквизиция в Испании окончательно упразднена кортесами.

1822. † Лев XII.

1825. Последний папистский юбилей в Риме.

1829. † Пий VIII.

1830. * Вильгельм IV Английский.

1830. † Григорий XVI.

1837. Преследования папистами протестантских изгнанников Циллерталя, которые изгнаны из своих домов в Тироле, чтобы искать убежища в Пруссии.

1837. * Виктория Английская.

1842. 27 октября. Публичное сожжение Библий римскими священниками в Шамплене, штат Нью-Йорк.

1843. 2 мая. Женщина приговорена к смерти за ересь папистами португальского острова Мадейра.

1844. 8 мая. Булла папы Григория XVI против Христианского союза и Библейских обществ.

1844. 8 августа. Выставление напоказ мнимого святого хитона нашего Спасителя римскими священниками в Трире, которое продолжается до 6 октября. Иоганн Ронге, протестовавший против этого обмана, отлучен от Церкви и основывает новую немецкую католическую церковь на протестантских началах.

1844. Гражданская война в Швейцарии, вызванная усилиями иезуитов получить контроль над образованием.

1845. Британское правительство (главным образом стараниями сэра Роберта Пиля) назначает ежегодное пособие римско-католическому колледжу в Мейнуте в Ирландии в размере 20 000 фунтов, или свыше 120 000 долларов. Вызывает огромное волнение среди протестантов Великобритании.

Словарь технических и церковных терминов, связанных с романизмом

Аббат (Abbot, Abbe). — Начальник или настоятель монастыря-аббатства.

Аббатство (Abbey). — Монастырь лиц, посвятивших себя по обету монашеской жизни.

Отпущение грехов (Absolution). — Третья часть таинства покаяния; означает прощение грехов.

Аколит (Acolyte). — Один из низших чинов священства в Римской церкви.

Адвент (Advent). — Четыре воскресенья перед Рождеством. Первое воскресенье Адвента — первое воскресенье после 26 ноября.

Агнец Божий (Agnus Dei). — Освященная восковая лепешка с оттиском фигуры агнца, которая, как предполагается, обладает силой оберегать от болезней, несчастных случаев и т. п.

Альба (Alb). — Облачение, которое священники надевают при совершении мессы. Названо так по цвету: alba — белая.

День всех святых (All Saints). — Ежегодный праздник в честь всех святых и мучеников, отмечаемый 1 ноября.

День всех усопших (All Souls). — Праздник, установленный для молитв об избавлении всех душ из чистилища, главным образом из сострадания к тем бедным душам, у которых не было живых друзей, чтобы заказывать за них мессы. Отмечается 2 ноября.

Алтари (Altars). — В римской церкви алтари строятся из камня, чтобы изображать Христа, краеугольный камень того духовного здания, которое есть церковь. К алтарю ведут три ступени, покрытые ковром; он украшается многими дорогими убранствами в соответствии со временем года.

Амикт (Amict). — Часть символического облачения священника при совершении мессы. Он делается из льна и носится на шее, а иногда образует нечто вроде капюшона для головы. Говорят, что он изображает, как Христу завязывали глаза и плевали на Него.

Анафема (Anathema). — Торжественное проклятие, провозглашаемое церковной властью.

Аннаты (Annats, Annates). — Годовой доход, причитавшийся в древности папам после смерти любого епископа, аббата, приходского священника и т. д. и выплачиваемый его преемником.

Благовещение (Annunciation). — Праздник, отмечаемый 25 марта в память о благой вести, принесенной ангелом Гавриилом Деве Марии о воплощении Христа. В этот праздник папа совершает обряд бракосочетания или пострижения в монастырь.

Апокрисиарий (Apocrisarius). — Нечто вроде легата или посла папы при дворе того или иного государя.

Пепельная среда (Ash Wednesday). — Первый день Великого поста. Возникла из обычая посыпать пеплом головы тех, кого тогда допускали к покаянию. Пепел должен быть сделан из оливкового дерева, положен на алтарь, освящен и посыпан на головы священников и мирян.

Взятие на небо Пресвятой Девы (Assumption of the Blessed Virgin). — Праздник, отмечаемый 15 августа в память о мнимом вознесении Девы Марии на небо телом и душой, без смерти.

Августинцы (Augustins). — Орден монахов, соблюдающих устав св. Августина; правильнее называются остинскими братьями (Austin friars).

Ушная исповедь (Auricular Confession). — Исповедь, совершаемая тайно, на ухо священнику.

Ауто-да-фе (Auto da Fe), или акт веры. — Торжественный день, устраиваемый инквизицией для сожжения еретиков заживо.

Аве Мария (Ave Maria), «радуйся, Мария». — Обычное приветствие или молитва, обращенные к Деве Марии.

Бан (Ban). — Приговор императора, которым человеку запрещаются кров и пища на всей территории империи и всем повелевается схватить того, кто объявлен вне закона империи. Карл V объявил Лютера вне закона империи после Вормсского рейхстага.

День св. Варфоломея (Bartholomew's (St.) Day). — Праздник, отмечаемый 24 августа; св. Варфоломей был одним из двенадцати апостолов. В этот день в 1572 г. произошло ужасное избиение в Париже.

Бидсмен (Beads-man). — От bede, «молитва», и от счета четок (beads). Человек молитвы, тот, кто молится за другого.

Бидрол (Bead-Roll). — Это был список тех, кого следовало поминать на молитвах. Враги короля проклинались поименно в таком списке в соборе св. Павла.

Беатификация (Beatification). — От лат. beatus, «счастливый». Акт, которым папа объявляет человека блаженным после смерти.

Бенедиктинцы (Benedictines). — Орден монахов, которые исповедуют следование уставу св. Бенедикта. В каноническом праве их называют черными монахами по цвету их одеяния; в Англии их называли черными братьями.

Бенисон (Benison). — Благословение.

Бернардинцы (Bernardins). — Секта, основанная Робертом, аббатом Молема, и реформированная св. Бернаром, аббатом Клерво. Их обычное одеяние — белая ряса.

Бурдон (Bourdon). — Посох, или длинная дорожная палка, которой пользуются паломники.

Бревиарий (Breviary). — Римско-католический молитвенник для общего употребления, обычно на латинском языке.

Апостольские бреве (Briefs, apostolical). — Так называются письма, которые папа отправляет государям и другим правителям по какому-либо общественному делу.

Братья (Brothers). — Братья-миряне у романистов — это лица, посвятившие себя в каком-нибудь монастыре служению монахам.

Булла (Bull). — Письменное послание, отправляемое по приказу папы из римской канцелярии и скрепляемое свинцовой печатью (bulla).

Сретение, или Громница (Candlemas day). — 2 февраля; называется также праздником Очищения Пресвятой Девы. Названо Candlemas (свечной мессой), потому что в этот праздник, перед совершением мессы, священники освящают свечи на весь год и совершают с ними процессию.

Канон (Canon). — То есть правило. Так называются правила, предписываемые соборами относительно веры, дисциплины и нравов, как, например, каноны Тридентского собора.

Каноники (Canons). — Орден духовных лиц, отличный от монахов.

Канонические часы (Canonical Hours). — Их было семь: 1. Прима, около шести часов утра. 2. Терция, около девяти. 3. Секста, около двенадцати часов дня. 4. Нона, около двух или трех часов пополудни. 5. Вечерня, около четырех или позже. 6. Повечерие, около семи. 7. Утреня; а хвалитны (Lauds) — в полночь.

Канонизация (Canonization), «причисление к лику святых». — Торжественный официальный акт папы, посредством которого после многих церемоний человек, слывущий творившим чудеса, вносится в список святых.

Капуцины (Capuchin). — Монахи ордена св. Франциска, названные так от capuce, или capuchon, суконной шапки или куколя, которым покрывают голову. Они одеты в коричневое или серое, всегда ходят босыми, никогда не ездят в карете и даже не бреют бороды.

Кардинал (Cardinal). — Князь Церкви, отличающийся ношением красной шляпы и имеющий голос в римском конклаве при избрании папы.

Кармелиты (Carmelites). — Орден нищенствующих, или просящих милостыню, братьев, получивший название от Кармила, горы в Сирии, где некогда жили пророки Илия и Елисей и сыны пророческие; от них этот орден притязает вести свое происхождение в непрерывной преемственности.

Карозо (Carozo). — Род конического колпака из картона с нарисованными на нем чертями и языками пламени, который надевают осужденные жертвы инквизиции по дороге к костру на ауто-да-фе.

Картезианцы (Carthusians). — Орден монахов, основанный св. Бруно около 1086 г. и примечательный суровостью своего устава, который обязывает их к вечному уединению, к полному воздержанию от мяса, даже с опасностью для жизни, и к безусловному молчанию, кроме определенных времен. Их обители обычно строились в пустынях, пища была грубой, а дисциплина суровой.

Сутана (Cassock). — Одеяние священника.

Катехумен (Catechumen). — Тот, кто проходит наставление в подготовке к крещению.

Кафедральный собор (Cathedral). — Церковь, в которой епископ имеет кафедру, или престол (cathedra).

Католический (Catholic). — Вселенский, или всеобщий; также милосердный и т. п. Этот термин присвоен римской церковью, хотя у нее нет на него ни малейшего права.

Целебрант (Celebrant). — Священник, совершающий какой-либо религиозный обряд.

Потир (Chalice). — Чаша, или сосуд, из которого подается вино за мессой.

Казула (Chasuble). — Род накидки, открытой по бокам, которую надевают на мессе; на спине у нее вышит крест.

День избиения младенцев (Childermas Day). — Называется также Днем невинных; отмечается 28 декабря в память об избиении младенцев Иродом.

Миро (Chrism). — Смесь масла и бальзама, освящаемая епископом в Великий четверг с большой торжественностью; употребляется для помазания при миропомазании, соборовании и т. д.

Рождество (Christmas). — От Christi missa, то есть месса Христова. Праздник, отмечаемый 25 декабря в память о рождении Христа.

Хризом (Chrysom). — Белое льняное покрывало, используемое при крещении.

Пояс (Cincture). — Кушак, которым священник опоясывается во время мессы; говорят, что он изображает связывание Христа.

Цистерцианские монахи (Cistertian Monks). — Религиозный орден, основанный в XI веке св. Робертом, бенедиктинцем и аббатом Молема.

Клуатр (Cloister). — Дом для монахов или монахинь.

Коллегия (College). — Общество людей, отделенных для занятий наукой или религией, а также дом, в котором они живут.

Колобий (Colobium). — Туника или одеяние.

Коммендам (Commendam). — В Римской церкви это действительное право на регулярный бенефиций, например аббатство или приорство, отдаваемый папой светскому клирику или даже мирянину с правом распоряжаться его доходами в течение всей жизни.

Повечерие (Complin). — Последнее богослужение перед отходом ко сну.

Зачатие Девы Марии (Conception of the Virgin Mary). — Праздник, отмечаемый 8 декабря.

Конклав (Conclave). — Место, где собираются и запираются кардиналы римской церкви для избрания папы. (От лат. con и clavis, «ключ».)

Конфитеор (Confiteor). — По-латыни «исповедуюсь»; так называется общая исповедь грехов.

Миропомазание (Confirmation). — Возложение рук епископом, совершаемое после крещения. По учению Римской церкви, оно делает принявших его совершенными христианами.

Консистория (Consistory). — Коллегия кардиналов, или сенат и совет папы, перед которыми разбираются судебные дела.

Плювиал (Cope). — Церковное облачение. Сначала это была обычная одежда, род кафтана без рукавов, но позднее ее стали употреблять как церковное облачение, лишь делая очень богатым, с вышивкой и тому подобным. Греки утверждают, что оно впервые было введено в память о багрянице, надетой на нашего Спасителя в насмешку.

Корпорал (Corporal). — Чистое льняное полотно, покрывающее освященные дары при совершении евхаристии.

Праздник Тела Христова (Corpus Christi, или Corpus Domini — тело Христа, или Господа нашего). — Праздник, отмечаемый в четверг после Троицына воскресенья, когда освященная облатка носится в процессии по всем папистским странам для поклонения толпы.

Собор (Council). — Церковное собрание, особенно епископов и других докторов, делегированных разными церквами для рассмотрения церковных дел. Насчитывают восемнадцать вселенских соборов, не считая бесчисленных поместных и местных.

Куколь (Cowl). — Род монашеского облачения, носимого бернардинцами и бенедиктинцами. Некоторые различают две формы куколя: одна — ряса до пят, с рукавами и капюшоном, употребляемая при церемониях; другая — своего рода капюшон для работы, называемый также скапулярием, потому что он покрывает только голову и плечи.

Посох (Crosier). — Пастырский жезл, названный так за сходство с крестом; епископы прежде носили его как общий знак своего сана, и вручением его они вводились в свои прелатства.

Распятие (Crucifix). — Картина или изображение Христа на кресте, в обычном употреблении у папистов.

Крестовый поход (Crusade). — Священная война, или поход против неверных и еретиков, например походы против турок для возвращения Палестины и против альбигойцев и вальденсов во Франции в XIII веке.

Куриалы (Curiall). — Разряд чиновников, состоящих при дворе папы.

Далматика (Dalmatica). — Облачение епископа и диакона, названное так потому, что было впервые придумано в Далмации. Она имела рукава, чем отличалась от колобия, у которого их не было. Спереди она была вся белая, а сзади имела две пурпурные линии, или полосы.

Датарий (Datary). — Чиновник папского двора, всегда прелат, а иногда кардинал, уполномоченный папой принимать прошения, подаваемые ему о предоставлении бенефиций. У этого чиновника есть заместитель, но сам он не может даровать никакого бенефиция.

Декрет (Decree). — Постановление, издаваемое папой по совету его кардиналов, собранных в совете, без того чтобы с ним кто-либо совещался по этому поводу.

Декреталии (Decretal). — Собрание декретов папы. Было издано несколько подложных собраний декретов ранних пап.

Лишение сана (Degradation). — Церемония снятия со священника облачений и тем самым лишения его священного сана; всегда совершается перед выдачей еретика-священника светской власти для сожжения.

Дирге (Dirige). — Торжественная служба в римской церкви; отсюда, вероятно, наше английское dirge (погребальная песнь).

Диспенсация (Dispensation). — Разрешение от папы делать то, что могло быть запрещено.

Доминиканцы (Dominicans). — Орден нищенствующих братьев, называемых в некоторых местах якобинцами, проповедниками или проповедующими братьями.

Дулия и гипердулия (Dulia, Hyperdulia). — См. Латрия.

Квартальные посты, или Дни (Ember Weeks or Days). — Посты, соблюдаемые четыре раза в год, а именно: в среду, пятницу и субботу после первого воскресенья Великого поста; после Троицына дня (Whit-Sunday); после 14 сентября и после 13 декабря. По мнению одних, слово ember происходит от греческого hemera, «день»; по мнению других, от древнего обычая в эти дни ничего не есть до вечера, да и тогда лишь лепешку, испеченную в золе (embers) и называемую ember-bread.

Богоявление (Epiphany). — Называется также явлением Христа язычникам. Отмечается 6 января в память о появлении звезды волхвам с Востока.

Евхаристия (Eucharist). — Название Вечери Господней.

Отлучение от Церкви (Excommunication). — Церковное наказание, которым люди отделяются от общения с римской церковью и предаются осуждению.

Экзорцизм (Exorcism). — Обряд изгнания дьявола, совершаемый римскими священниками перед крещением.

Экзорцист (Exorcist). — Один из низших чинов духовенства, в обязанности которого входит изгонять бесов.

Соборование (Extreme Unction). — Одно из таинств римской церкви, совершаемое над умирающими как пропуск на небеса и состоящее в помазании ступней, рук, ушей, глаз и т. д. святым елеем или миром.

Соборование (Extreme Unction). — [окончание статьи] ...совершается над умирающими как пропуск на небо и состоит в помазании ног, рук, ушей, глаз и т. д. святым елеем или миром.

Праздники Божии (Feasts of God; Fêtes de Dieu). — Торжественный праздник в Римской церкви, установленный для особого рода поклонения нашему Спасителю в евхаристии.

Обручение (Fiancels). — Обряд, совершаемый священником, после которого приносилась клятва «взять женщину в жены в течение сорока дней, если то позволит святая церковь».

Францисканцы (Franciscans). — Могущественный орден нищенствующих монахов в Римской церкви, следующих уставу св. Франциска.

Монастырь братьев (Friary). — Монастырь или обитель братьев-монахов.

Кошель (Gipciere). — Небольшая сумка, мешочек или кошелек.

Страстная пятница (Good Friday). — Пост в память страданий и смерти Христа, отмечаемый в пятницу перед Пасхой.

Градуал (Gradual). — Часть службы мессы, исполняемая пением, пока диакон поднимался по ступеням (лат. gradus).

Грааль (Graal). — Святой Грааль, или священный сосуд, который, как полагали, был сосудом, куда положили пасхального агнца на последней вечере нашего Спасителя.

Еретики (Heretics). — Название, которое паписты дают всем христианам, не принадлежащим к их церкви.

Иерархия (Hierarchy). — Священное управление или церковное устройство.

День Святого Креста (Holy rood day). — 3 мая. Праздник в память мнимого чудесного обретения Животворящего Креста Еленой в 326 году.

Святая вода (Holy Water). — Смесь соли и воды, освященная священником; паписты приписывают ей великие силы.

Гостия (Host). — Название облатки после того, как священник превратил ее в бога (от лат. hostia, жертва).

I. H. S. и I. N. R. I. — Буквы на облатке, означающие Jesus hominum Salvator, «Иисус, Спаситель людей», и Jesus Nazarenus, Rex Judaeorum, «Иисус Назарей, Царь Иудейский»; это начальные буквы латинских слов.

Ладан (Incense). — Богатое благовоние, горящее само по себе или испаряемое огнем, которое романисты приносят в своем богослужении.

Индульгенция (Indulgence). — В римско-католическом богословии: прощение временных наказаний, положенных за грех, которое будто бы избавляет грешника от чистилища. Папы нажили на их продаже огромные суммы денег.

In petto. — Держимое про запас, в тайне.

Интердикт (Interdict). — Церковное взыскание, налагаемое папами или епископами, которое отстраняет священников от исполнения их обязанностей и, следовательно, от совершения богослужения. Интердикт запрещает совершение богослужения в том месте, на которое он наложен. Это церковное наказание часто налагалось во Франции, Италии, Германии и Англии.

Интроит (Introit). — Начало общественного богослужения у папистов.

Иезуиты (Jesuits). — Знаменитый религиозный орден в Римской церкви, основанный испанцем Игнатием Лойолой в 1534 г. н. э.

Юбилей (Jubilee). — Великое церковное торжество, или обряд, совершаемый в Риме, ныне каждые 25 лет, во время которого папа дарует полную индульгенцию всем, кто посетит церкви св. Петра и св. Павла в Риме.

Kyrie eleison. — «Господи, помилуй меня!» — часто употребляемая форма молитвы.

Ламмас (Lammas Day). — 1 августа. Празднуется в Римской церкви в память заточения св. Петра.

Латрия (Latria). — Род поклонения, подобающий Богу и освященной облатке, в отличие от дулии, или гипердулии, воздаваемой святым, мощам и т. п. Бессмысленное различие, придуманное романистами, чтобы оградить себя от обвинения в идолопоклонстве.

Легат (Legate; от лат. legatus). — Кардинал или епископ, которого папа посылает в качестве своего посла к суверенным государям.

Великий пост (Lent; по-латыни quadragesima). — Время умерщвления плоти, продолжающееся сорок дней, от Пепельной среды до пасхального воскресенья, в течение которого народу предписано поститься в память о посте нашего Спасителя в пустыне.

Монахини св. Магдалины (Magdalen, St., the religious of). — Название, данное многим общинам монахинь, состоящим, как правило, из кающихся куртизанок.

Проклятие (Malison). — Проклятие.

Манипула (Maniple). — Часть облачения священника при совершении мессы, носимая на левой руке.

Мариолатрия (Mariolatry). — Термин, который протестанты часто и справедливо применяют к идолопоклонническому почитанию Девы Марии.

Месса (Mass). — Служба, или молитвы, употребляемые в Римской церкви при совершении евхаристии. Жертва мессы есть мнимое принесение в жертву тела Христова (создаваемого священником из облатки) при каждом совершении евхаристии, как истинной умилостивительной жертвы за живых и мертвых. Полагают, что слово это происходит от выражения «ita missa est» («так распускается собрание»), которое в древности произносилось, когда собрание отпускали перед совершением таинства. Со временем слово missa (месса) стало обозначать службу, которая должна была совершаться.

Великий четверг (Maunday Thursday). — Четверг перед Страстной пятницей; вероятно, так назван от латинского dies mandati, то есть день заповеди, в память наказа, данного нашим Спасителем ученикам перед Его последней вечерей, — или от слова mandatum, заповедь, первого слова антифона, поющегося в этот день (Ин. 13:34): «Заповедь новую даю вам» и т. д.

Нищенствующие (Mendicants). — Просящие милостыню монахи, как то францисканцы, доминиканцы и т. д.

Чудо (Miracle). — Диво. Некое явление, которое не вытекает из известных законов природы.

Мизерере (Miserere; «помилуй»). — Плач. Начало 50-го (в английской нумерации 51-го) покаянного псалма.

Месячное поминовение (Month's Mind). — Торжественная служба об упокоении души, совершаемая через месяц после кончины.

Рождество Христово (Nativity of Christ). — День Рождества, 25 декабря.

Рождество Иоанна Крестителя (Nativity of John the Baptist). — Праздник, отмечаемый 24 июня.

Рождество Пресвятой Девы Марии (Nativity of the Blessed Virgin Mary). — Праздник, отмечаемый 8 сентября.

Новициат (Novitiate). — Время, проводимое в монастыре, мужском или женском, в качестве испытания до принесения обета.

Послушник (Novice). — Тот, кто вступил в монашескую обитель, но еще не принес обета.

Монахиня (Nun). — Женщина, удалившаяся от мира в женский монастырь по обету вечного целомудрия.

Нунций (Nuncio). — Посол папы при каком-либо католическом государе или государстве.

Обит (Obit). — Погребальное празднование, или служба по усопшему.

Облата (Oblate). — Хлеб, испеченный без закваски и не освященный, но благословленный на алтаре; в древности его клали на грудь умершим.

Священные степени (Orders). — Различные ступени служения в Римской церкви. Число степеней — семь, по возрастающей: привратник, чтец, экзорцист, аколит, иподиакон, диакон и священник.

Ориель (Oriel). — Портик или двор; также небольшая трапезная вблизи зала в монастырях.

Паллий (Pall). — Первосвященническое одеяние, носимое папами, архиепископами и др. поверх прочего облачения как знак их власти.

Вербное воскресенье (Palm Sunday). — Воскресенье, ближайшее перед Пасхой, отмечаемое в память торжественного входа Христа в Иерусалим.

Пальмер (Palmer). — Странствующий богомолец, давший обет не иметь постоянного жилища.

Пасхальные яйца (Pasch Eggs). — Яйца к Пасхе, от pascha — пасха, праздник Пасхи.

Страстная неделя (Passion Week). — Неделя перед Пасхой, названная так по страстям нашего Спасителя, Его распятию и т. д.

Дискос (Paten). — Небольшое блюдце, употребляемое при таинстве евхаристии.

Патерностер (Paternoster; «Отче наш»). — Молитва Господня. Так же называются четки, которые носят монахини на шее.

Патриарх (Patriarch). — Церковный сановник, стоящий выше архиепископов.

Пакс (Pax, или Paxis; «орудие мира»). — Небольшая серебряная или золотая пластина с вырезанным или рельефным изображением распятия, которую во время мессы диакон подносил священнику для лобзания, а затем она шла по кругу, и народ целовал ее, передавая друг другу со словами: «Мир вам». Говорят, что ныне она вышла из употребления.

Пакс (Pax). — Сосуд, в котором хранится освященная гостия.

Епитимья (Penance). — Наказание, публичное или тайное, посредством которого паписты думают искупить свои грехи.

Петров динарий (Peter-Pence). — Ежегодный платеж папе от различных народов; сначала добровольный, позднее потребованный как дань.

Писцины (Piscinae). — Стоки, куда священник выливал воду, в которой мыл руки, и куда сливались все освященные отходы.

Пиксида (Pix, или Pyx). — Ларец или рака, в которой хранится освященная гостия.

Плацебо (Placebo). — Вечерний гимн по усопшим.

Планета (Planeta). — Одеяние, то же, что и риза; нечто вроде накидки, открытой лишь по бокам, надеваемой при мессе.

Полная (Plenary). — Целая, совершенная. Полная индульгенция есть отпущение всего чистилищного и иного временного наказания, положенного вплоть до момента ее дарования.

Портесс (Portesse, или Portasse). — Бревиарий, карманная книга молитв.

Приор (Prior). — Должностное лицо в приорате, соответствующее аббату в аббатстве.

Приорат (Priory). — Монастырь, по достоинству ниже аббатства.

Чистилище (Purgatory). — Место, в котором, по мнению папистов, души очищаются огнем от плотской нечистоты, прежде чем они будут приняты на небо, если только не освобождены папскими индульгенциями.

Реквием (Requiem). — Гимн, испрашивающий для усопших requiem, то есть покой.

Редосс (Reredoss). — Перегородка, поддерживающая хоры с распятием.

Рокет (Rocket). — Черное атласное облачение епископа, надеваемое с батистовыми рукавами.

Молебственная неделя (Rogation Week; от rogo, просить, молиться). — Неделя за две недели до Пятидесятницы, названная так потому, что в это время употребляются некоторые литании святым.

Распятие (Rood). — Образ Христа на кресте в римских церквах.

Хоры с распятием (Rood-loft). — В церквах место, где укреплен крест.

Розарий (Rosary). — Венец или нить с бусинами, по которым отсчитываются молитвы. На каждую большую бусину приходится десять малых. Малые означают столько же Ave Maria, то есть молитв к Деве; большие — столько же paternoster, то есть молитв к Богу.

Таинство (Sacrament). — Так определяют его римские авторы катехизиса Тридентского собора: «Вещь, подлежащая чувствам и по Божественному установлению обладающая силой одновременно означать святость и праведность и сообщать то и другое принимающему». Таинств в Римской церкви семь: крещение, миропомазание, евхаристия, покаяние, соборование, священство и брак.

Освящающий колокольчик (Sacring, Saunce, или Saints' Bell). — Небольшой колокольчик, которым призывают к молитве и иным священным службам.

Ризница (Sacristy). — Место в церкви, где хранятся священные сосуды и освященная облатка.

Санбенито (San Benito). — Одеяние, которое носили жертвы инквизиции на аутодафе, с нарисованными на нем бесами и пламенем. У тех, кого предстояло сжечь живыми, языки пламени были направлены вверх; у тех, кто избежал этой ужасной участи, — вниз.

Санта-Каза (Santa Casa, или Santissima Casa). — Мнимый святой дом Девы Марии, перенесенный ангелами по воздуху из Назарета в Лоретто в Италии.

Санта-Скоделла (Santa Scodella). — Мнимая священная миска, в которой готовили кашицу для младенца Иисуса; хранится в Санта-Каза и показывается паломникам римскими священниками.

Орден Спасителя (Saviour, Order of our). — Религиозный орден с таким названием, основанный в 1344 г. по уставу св. Августина.

Скапулярий (Scapular, или Scapulary). — Знак особого почитания Девы Марии, который, как говорят, лично дала сама Дева Мария отшельнику по имени Симон Сток, дабы ее почитатели носили его как «знамение спасения, оберег в опасности и союз мира». Он входит в состав одеяния нескольких монашеских орденов. Есть также братство скапулярия, члены которого исповедуют особое благоговение к Деве. Они обязаны читать определенные молитвы и соблюдать определенные строгости в образе жизни. Почитатели скапулярия празднуют свой праздник 10 июля.

Склавина (Sclavina). — Длинное одеяние, которое носят паломники.

Исповедь (Shrift, или Shrive). — Исповедь священнику.

Время исповеди (Shrovetide). — Время исповеди.

Семь смертных грехов (Sins, the Seven mortal). — Гордость, праздность, зависть, убийство, сребролюбие, похоть, чревоугодие.

Сутана (Soutane). — Ряса, или облачение духовного лица.

Стола (Stole). — Часть символического облачения священника, носимая при совершении мессы; род льняного шарфа, свободно свисающего с плеч спереди.

Суффраган (Suffragan). — Епископ, считающийся подчиненным митрополиту.

Кадильница (Thurible). — Кадило, сосуд для курения ладана.

Тонзура (Tonsure). — Особый способ бритья головы, принятый у римских священников и монахов.

Троицын день (Trinity-Sunday). — Праздник в честь Троицы, в октаву Пятидесятницы.

Виатик (Viaticum; от via, путь). — Название евхаристии, преподаваемой умирающему или тому, кто отправляется в путь в невидимый мир.

Вульгата (Vulgate). — Весьма древний латинский перевод Библии, сделанный Иеронимом и единственный, который Римская церковь признает подлинным. Тридентский собор поставил Вульгату по авторитетности выше богодухновенных еврейских и греческих текстов.

Непричащенный (Unhouselled). — Без принятия таинства.

Урсулинки (Ursulines). — Орден монахинь, соблюдающих устав св. Августина; известны главным образом воспитанием юных девиц. Свое название они получили от основательницы, св. Урсулы, и носят белое и черное одеяние.

Крест плача (Weeping-Cross). — Крест, у которого кающиеся совершали свои молитвы.

Пятидесятница (Whitsunday, или Pentecost; «пятидесятый»). — Праздник в память сошествия Святого Духа на пятидесятый день после воскресения. Называется Троицыным временем (Whitsuntide) оттого, что в древности в этот праздник оглашенных при крещении облачали в белые одежды.

Указатель гравюр

1. Фронтиспис. Возвышение и поклонение гостии на мессе.

2. Аллегорический титульный лист.

3, 4. Пострижение монахинь и анафема против ложных монахинь.

5. Придорожная часовня Девы Марии. Калабрийские музыканты играют в ее честь.

6. Поклонение образу Девы Марии в церкви.

7. Мощи, несомые в процессии в церковь для освящения.

8. Епископ замуровывает мощи в алтаре.

9. Молитва у гробниц мучеников.

10. Окропление и благословение лошадей в Риме в день св. Антония.

11. Различные виды священнической тонзуры, или бритья головы.

12. Посвящение аббата возложением рук.

13. Собор св. Петра с площадью, колоннадой, обелиском и фонтанами.

14. Римский обряд крещения колоколов.

15. Развалины Гластонберийского аббатства, места чудес св. Дунстана.

16. Император Генрих IV, совершающий покаяние у ворот папского дворца.

17. Помазание лбов народа пеплом в Пепельную среду.

18. Обряд каждения креста.

19. Два короля, ведущие под уздцы коня папы у замка Торси во Франции.

20. Вид на Ламбетский дворец близ Лондона.

21. Дверь в Башне лоллардов, одном из помещений дворца.

22. Король Иоанн, отдающий свою корону Пандульфу, легату папы.

23. Император Барбаросса, ведущий мула папы по площади св. Марка.

24. Позорное покаяние графа Раймунда: его бичуют вокруг гробницы монаха.

25, 26, 27. Скапулярий, розарий, освященная гостия, знамена инквизиции и т. д.

28. Процессия Тела Христова в Риме. На переднем плане Колизей.

29. Уиклиф, обличающий нищенствующих монахов.

30. Тело умершего папы, выставленное для прощания.

31, 32. Контраст Иеронима. Господин и слуга. Христос и папа.

33. Сожжение Яна Гуса в Констанце.

34. Рим и собор св. Петра с моста Святого Ангела. Несчастный случай во время юбилея.

35. Папа как воин. Папа Юлий в сражении.

36. Папа как бог. Ему поклоняются на главном алтаре собора св. Петра.

37. Тецель, продающий индульгенции.

38. Сожжение Библий римскими священниками в Шамплейне, штат Нью-Йорк.

39, 40. Ушная исповедь в церкви и в комнате больного.

41. Обряд лишения сана священника перед мученической казнью.

42. Сожжение Латимера и Ридли в Оксфорде.

43. Отречение Кранмера от своего отречения в церкви св. Марии в Оксфорде.

44. Мученическая смерть Кранмера: «Эта рука согрешила, эта рука и пострадает».

45. Тюрьма инквизиции в Кордове, в Испании.

46. Пытки инквизиции. Дыба и поджаривание ступней.

47. Дама после пытки, приведенная перед трибунал Святой палаты.

48. Процессия еретиков, осужденных инквизицией на аутодафе.

49. Жестокости папистских пьемонтских солдат против вальденсов.

50. Детей насильно отнимают у родителей, чтобы воспитать их папистами.

51. Варфоломеевская ночь в Париже в 1572 г.

52. Факсимиле папской медали в честь Варфоломеевской ночи.